Вт, 25 Июня, 2019
Липецк: +27° $ 63.13 71.35
Архив
Я коллекционирую старые пластинки и при этом страдаю бессонницей. Говорю об этом, чтобы было понятно дальнейшее. Я как раз слушала «Карнавал» Шумана в исполнении Сергея Прокофьева – тот отрывок, где он стилизует шопеновский ноктюрн, и, прислушиваясь к каждому звуку, плыла на волне тончайшего узора, пытаясь запечатлеть детали….
После очередной – на этот раз двухмесячной – командировки в «горячую точку» командир мотострелковой роты Игорь Кедров без единой царапины возвращался к семье, домой. Здесь не просыпались ночами от треска автоматных очередей на улицах; не опасались, что из неприметного авто, проезжающего мимо КПП воинской части, вдруг вылетит граната; не ждали пули или ножа в спину во время патрулирования по чужому городу, население которого на дух не переносило миротворцев в погонах. Здесь был мир
Профессор Ежи Краевский заметно нервничал. Еще бы! Сегодня ему, возможно, предстоит изменить ход человеческой истории!

«Именно поэтому мне нужно успокоиться: ведь я ученый, а это ко многому обязывает», – сдерживая волнение, решительно подумал Краевский.

Он надел наушники, включил песню Ришарда Рынковского «Слишком молодые, слишком старые» и стал вспоминать, с чего началась эта невероятная история, которая казалась ему фантасмагорическим сном.

Поздняя осень пронизана серостью, воздух прострочен дождем, асфальт собирает влагу в ладони. Пыхтя, подъехал автобус, сыто крякнул на остановке и покатил дальше.

Мне 18. Короткие волосы, зеленая кепка, серые глаза. Еду в институт к первой паре, хотя предмет необязательный, могла бы прогулять. Но я еду, вдруг что интересное расскажут.
И вот я очутился вновь

в том Храме, где под куполом,

на трапе,

на жизни «незначительном» этапе,

слезами лик Христа обмыл

и стёр на ранах кровь.
Если она приходит, то всегда без предупредительного звонка.

Она берёт меня так, как ей заблагорассудится.

Входит глубоко, в каждый нерв каждого позвонка,

Доводя до экстаза, так что аж зрачки узятся.
Колючее утро отметит,

Как свет через кроны щербат.

Закончен роман со столетьем,

Молчит, пожелтев, циферблат.

Он ржавою стрелкой морочит,

Меня в неизвестность гоня,

Он знаться со мною не хочет

В преддверии Судного дня.
Никто не знает, что в проулке,

В непроходимых дебрях клёна,

Живёт задумчивый и гулкий

Век девятнадцатый – зелёный.



В широком арочном проёме

Повозки конные мелькают.

Табличка с надписью на доме:

«Здесь скобяная мастерская».
Бывает, тополя застынут

Как групповой портрет людей.

И в неподвижности воздвигнут

Фрагмент своих былых страстей.

А раньше кроны серебрились

От вспышек поутру листвы.

Туманы во дворах дымились,

И росы над ковром травы.
В европейском Средневековье, да и в более поздние времена, существовала традиция – ученик или подмастерье, чтобы его признали мастером и приняли в цех, должен был создать шедевр, продемонстрировав высшее достижение в профессии.

Солидную коллекцию подобных шедевров собрала кафедра декоративно-прикладного искусства художественно-графического факультета ЛГПУ.
Новый роман липецкого писателя, изданный в столице, отпугнёт присяжных моралистов и заставит сморщиться рафинированных эстетов. С самого начала он увлекает и даже захватывает, и не только благодаря упругой манере письма, быстрым сюжетным поворотам, выпукло и чаще гротескно прорисованным характерам, но и глубоким знанием изображаемого среза бывшего советского общества, а также жёсткого натурализма 90-х годов минувшего века.

Почему человек пишет стихи и смотрит на небо? Наверное, потому что он – человек. А вот зачем человек пишет стихи и смотрит в небеса? У каждого будет свой ответ.

Николаю Скорскому – 81 год.  Его звезда зажглась 28 августа 1935 года в маленьком шахтёрском городке Сучане (сейчас это город Партизанск) на юге Приморского края.
Моя мать Мария Фоминична Федулова родилась в 1934 году в деревне Реутово Знаменского (ныне Угранского) района Смоленской области. Месяц проучилась в первом классе, после чего в октябре 1941-го оказалась на оккупированной немцами территории. В 2008 году собственноручно написала воспоминания о своей жизни, в том числе и о военном периоде.
Пожелтевшие, посеревшие листки разного формата и разного качества бумаги… Одни размножены типографским способом, другие отпечатаны на пишущей машинке, третьи написаны от руки и в буквальном смысле слова пропитаны порохом, потому что писались на передовой, в промежутке между боями. Некоторые обветшавшие или выцветшие тексты уже трудно разобрать. Эти скорбные листки официально назывались «извещениями», а в народе их с первых месяцев войны окрестили «похоронками».

Как и многие в Центральной России, я провел детство в условиях «малых вод». У каждого из нас был свой ручей, речка, пруд, озеро. У их берегов проходила большая часть веселого советского детства, где пацанва купалась, каталась на льду, ловила рыбу. Но главной водной артерией для меня и моих друзей, бесспорно, оставалась река Быстрая Сосна. Бродя по отмелям и маленьким песчаным островкам, стреляя из самодельных луков, ловя подустов и окуней, мы ощущали себя аборигенами Амазонки. Это ощущение усиливалось весной, когда один из крупнейших притоков Дона разливался по всем припойменным лугам.

Всю ночь в небе над райцентром ветер гонял рваные тучи, лил мелкий надоедливый дождь. Но к утру стихия угомонилась, распогодилось. У околицы села запел петух, загремела ведрами хозяйка, а на площади у райкома партии проснулась тарелка громкоговорителя: «Доброе утро, дорогие радиослушатели!».

«Страна вступает в новый созидательный день определяющего года пятилетки», – бодрым голосом настойчиво напомнил диктор.

Впрочем, это были фразы из пропагандистского официоза, а здесь, в липецком селе-райцентре, просыпалась, зевая и потягиваясь, отнюдь не парадная, обыденная жизнь.
В литературных трудах имя Тихона Чурилина чаще всего упоминается в связи с Мариной Цветаевой, с которой у Чурилина случился короткий роман в 1916 году. Цветаева называла его гением, признавала его влияние на свое собственное творчество. О Чурилине упоминали и другие авторы Серебряного века: Маяковский, Крученых, Хлебников, Блок, сокрушавшийся, что «пропустил гениального поэта»
Стеблецов наш ну прямо достал всех. У одних слезы, у других давление после него. И не выборочно, а почти поголовно.

– Изверг, – не выдержала Людмила Капитоновна, старейшина наша, когда пила корвалол. Он почти у каждого теперь в столе был. Только успевай пузырьки покупать. Ну, пустырник еще, тенотен…

– Садист, – поддержала коллегу Алла Константиновна, закуривая в помещении, хотя это у нас строго запрещено.
Комната в городской квартире. В кресле сидит мужчина, видимо спит.
Кресло расположено так, что зрителю не видно его лица.
Входит Валентина.
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных