petrmost.lpgzt.ru - Увлечения Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Увлечения 

Таёжный сон

Записки охотника
19.04.2011 Владимир Волков
// Увлечения


– Ку-у-зьмич, – сквозь шорохи широких охотничьих лыж доносится сзади до Кузьмича голос таёжного напарника Саши Исакова, – ты вчера по телеку фильм «Кинг-Конг» смотрел?


– Смотрел.


Кузьмич с напарником вот уже пару часов бороздят глубокие снега скудной лиственничной тайги приполярного уголка Вилюйского плато Средне-Сибирского плоскогорья. Через одну сопку они уже перевалили, впереди ждёт вторая, за которой в сотне шагов от ручья – сейчас он, конечно, невидим, потому как промёрз до дна и спрятан под метровым слоем снега – на крошечной полянке средь лиственничной чащобы стоит небольшая избушка – зимовье, цель их нынешнего перехода. Использованная под таёжный домик полянка образовалась естественным путём – наружу из земли очень кстати выглядывал ровный пласт гранита, на котором, как известно, деревья селятся весьма неохотно… Но для избушки – самое то, вот и была она на постамент гранитный посажена. Вечная мерзлота под такими избами, случается, от тепла протаивает, и домик тонет. Кузьмич утонувшую избушку встречал однажды в тайге: зимовье по крышу в землю ушло, а вокруг – озеро небольшое образовалось… А здесь выход скального грунта оказался надёжной опорой срубу и гарантией, что мерзлота домик не проглотит.


По зимовью, если не был в нём хотя бы неделю, прямо-таки тоску испытываешь! И комфорта-то ноль, и дрова надо на морозе, в снегу глубоком заготавливать, спать на нарах жёстких приходится с рюкзаком или фуфайкой под головой… Чай, суп сварить – так котелки не раз надо снегом набить и растопить его, пока ёмкость водицей талой наполнится – тоже морока ведь; от печки, перекочегаришь если, жара несносная – дверь приходится распахивать, а прогорят дровишки в буржуйке – холодно… Но тянет, тянет в эту первобытную жизнь охотничье племя! Редкие, конечно, это особи рода человеческого, изучены наукой пока плохо, мало кто «устройство» их понимает, так что эффективных средств борьбы с врождённым пристрастием к охоте пока не разработано. Потому – терпите, горемыки, кому на роду испытание вышло с ними бок о бок ютиться: не лечится беда эта в течение всей жизни! И не их это вина… Судьба такая!


– Ну и как тебе обезьяна эта? – спрашивает Саша.


– Не к ночи бы о ней вспоминать, – коротко отшучивается Кузьмич. – Спать страшно!


– Да уж. Исхитрились… громилу снять! Как настоящая…– Саша, как и Кузьмич, по речи чувствуется, переходом притомлён: не по асфальту охотники прогуливаются, а по мягкому, что весьма плохо, глубокому – в пояс, полотну лыжню прокладывают. Вязнут лыжи в «пуху»; со стороны кажется, будто не на лыжах, а на коленках человек укороченный по поверхности снежной плывёт…


Идти ещё часа два и столько же лыжню новую по целине взмыленно тропить, потому как одним путём и набитой лыжнёй в зимовье в снежное время мужики не ходят, хотя было бы и легче, и быстрее… Об этом условились сразу, как только вместе таёжничать стали. А причина проста: проторишь хорошую тропу – жди по ней непрошенных гостей! И ладно бы людей нормальных: пацанва безбашенная прознает – спалит непременно, такое не раз в округе уже бывало. А потому «дорожку» для гостей незваных охотники всякий раз намеренно путают: там лыжню закольцуют, будто охотились и обратно развернулись, в другом месте разойдутся на пару сотен метров, загон, дескать, делали, дичь окружали… И путают след так искусно, что даже бывалый таёжник Саша как-то признался: «Вот иду я за твоей спиной, Кузьмич, не вижу ни фига впереди, и доведись одному зимушку нашу искать – ведь не найду!..» Саша в тайге на напарника полностью в ориентировании полагается: компас под курткой, висящий на шее Кузьмича, и знание карты никогда за много лет хождения по незнакомым местам к «блуду» в сопках их не приводили.


…Начало последней декабрьской недели выдалось тёплым, градусов тридцать всего, по здешним меркам – обычное дело. Думалось уже, что по тайге в теплынь такую пару предстоящих выходных дней играючи прогуляются. Но мороз, который неизвестно куда из посёлка молчком на неделю отлучался, вечером вчера вдруг объявился; и не один вернулся – опять притащил с собой спутника своего закадычного: мутного и клокасто-неопрятного – туман за морозом бомжом приволокся, заполз по-тихому из распадка сначала на край небольшого таёжного посёлка на восточном склоне сопки, где Кузьмич жил вот уже несколько лет, потом, осмелев и освоившись, захватил территорию полностью, заслонив бесцеремонно собой всё и вся… «Ползучий захват» приём этот называется. А туман зимой – верный признак, что столбик термометра за минус сорок опустился. Стыло на улице сделалось, хотя и до этого не было желания по ней в лёгкой одежонке пофе-


стивалиться!


Захолодало, но на сопках солнечно! Снег в это время хлопьями не валит; если и покажется на глаза, то уж таким мелким и редким, что замечаешь его лишь при поблёскивании снежной пыли на солнце… А иной раз его зимняя радуга выдаёт: она в эту пору покороче летней в распадке повисает, не коромыслом только, а столбом вверх и всегда бледнее. А солнце – малиновое такое, и всё его пребывание над горизонтом, весь блистающий от чистого снега короткий день – одна сплошная заря с утра и до вечера. Даже в полдень колесо огненное и весь горизонт вокруг него полыхают ярко-малиновым заревом, и чёрными фигурками на фоне этом выделяются заснеженные с макушки до низа, вырезанные, будто из картона, лиственничные силуэты…


– А сегодня, Сань, колотун приличный… Не знаешь, сколько? – останавливаясь и поворачиваясь к напарнику, спрашивает Кузьмич.


Приятель предстаёт перед Кузьмичом в белом маскхалате с натянутым на голову капюшоном. И лицо напарника, и капюшон, и одежда, варежки шерстяные – всё покрыто густым инеем! Выдыхаемый воздух – будто дымное облако у курильщика, лицо застилает. Таким же выглядит и Кузьмич.


– Шёл мимо фабрики – на табле… на таблу… тьфу ты: короче – минус сорок четыре высвечивалось. Может, ещё спадёт мороз?..


– Может, и спадёт… к июлю; только, думается мне, пока он крепчает! Хорошо, что без палок идём, с ними руки мигом застывают. Казалось бы: руками работаешь – согреваться должны, ан нет – мёрзнут! Замечал?


– А как же, кровь в согнутых руках и кистях сжатых хуже циркулирует. Да и толку-то от палок этих…


– Пошли, не так уж много и осталось: на горб сопки взберёмся – а там вниз, полегче будет.


Пробираются охотники как два Деда Мороза с мешками-рюкзаками за спиной по неизмаранной, нетронутой ничьим следом пушистой снеговой перине. Тайга беззвучна, не шелохнётся; лиственницы, редкие ёлки, в полурост листвянкам – всё под бременем холодно мерцающего серебряного изобилия. Снег скрыл ветки полностью, их не видно; кажется, что деревья искусно изваяны исключительно из снега. Объясняется просто – ветров сюда «не кличут», и лежит-полёживает каждая снежинка на той ветке или том месте, которое себе спервоначала с высоты облюбовала. Кое-где идеальная пла-


стичность пейзажа всё же нарушена: свалившиеся с деревьев комья проделали в ровной белой поверхности кратеры, внутренние тени которых сине-фиолетовыми пятнами выделяются средь идеально сверкающей чистоты…


Перевалив за гребень сопки, из череды ивовых кустов выпугнули табун белых куропаток. Они снимаются с шумом, часто взмахивая крыльями, но потом недолго планируют и через сотню метров прямого полёта садятся.


– Поохотимся, Кузьмич? – доносится предложение напарника.


– Давай… До зимушки-то дошли, считай.


Расчехляются ружья, вкладываются патроны. Чехлы – на прежнее место, за спину; двое в белом молча расходятся на несколько десятков метров и фронтом направляются к табунку. Несколько минут, и вот – смазанная лунка от приземления, а от неё – свежий пунктир куропаточьих следов… В минуты такие, замечал за собой Кузьмич, как-то весь собираешься; напряжение и готовность действовать настолько велики, что мгновенно реагируешь на любой звук, любое движение… Руки размещаются на ружье однообразно-привычно, сами собой, кажется – без команды мозга: будто имеют свои собственные глаза, уши и голову… В тебе безупречно действует созданная всей предшествующей жизнью и обновлённая сезонным опытом, чуткая и великолепно отлаженная программа… Но ты не просто добытчик, ты – Охотник, потому что отлаженная программа эта не рыщет ненасытно и безрассудно в азарте по округе за любой целью, не включается произвольно, а управляема; потому что берёшь в тайге не всё, что подвернулось, а то, что необходимо и разумно допустимо... И ещё потому, что мир, в котором программа действует, изумительно прекрасен, близок и дорог тебе, и, познавая его, сознаёшь с горечью: как много ты не видишь и не знаешь, человек, залёживаясь дома, и как легко окружающему миру этому ты, человек, выходя из «окружения» напролом, можешь всё возрастающей мощью своей навредить и вредишь уже непоправимо…


И вот он, взлёт четырёх белых птиц с несколькими чёрными перьями в хвосте. Потом поднимаются ещё… Взлёт веером, с широким размахом. Взлёт ожидаемый, но всё равно внезапный, шумный, стремительный… И такой же быстрый взгляд цепко ухватывает одну из отделившихся белых диковин, молниеносный подъём ружья, короткая упреждающая поводка стволами… и куропатка, сложив после выстрела крылья, комком отвесно летит к пушистому белому одеянию промёрзшей северной земли… А взгляд Кузьмича уже вцепился в другую, отделившуюся от стайки белую птицу, ту, что метнулась в противоположную сторону, влево. Мгновенный перенос ружья на новую цель, поводка с обгоном и сразу выстрел – и опять падает белый ком в снег.


Стрелял и напарник.


– Как у тебя, Саш?


– Две.


– И у меня две.


Люди в белом выискивают сбитых птиц, извлекают их из глубоких снежных кратеров, потом сходятся для обсуждения дальнейших действий. Добыча укладывается в рюкзаки.


– Я двух засёк, поблизости сели, – докладывает Кузьмич.


– И я несколько штучек заприметил.


Охотники вновь расходятся по своим направлениям, долгим эхом отдаются, перекликаются по гряде сопок их выстрелы, единственные на всю затаившуюся, обмороженную окрестную тайгу, и вот ещё по паре белых и весьма увесистых птиц скрываются в рюкзаках.


– А мы, Саш, почти пришли, – осматриваясь, заключает Кузьмич, когда охотники сближаются. – На марёшку вышли, под нами ручей; значит – в сторону немного от него сместимся и краем вверх пойдём… Тут где-то она, рядышком, заждалица наша… А-а, точно: вон на краю мари огромная сухая лиственница обломанными ветками растопырилась – там и избушка наша.


К зимовью выходили сзади, и по мере приближения к нему что-то подспудно не нравилось Кузьмичу в округе всё больше и больше… Какие-то глубокие и крупные, незнакомые прежде, следы попадаться на пути стали; не олень и не волк. Вон и избушка приземистая, одиннадцать венцов, завиднелась пухлой снежной шапкой меж деревьев. Снег вокруг зимовья оказался едва ли не утрамбован, будто в диком танце специально утаптывали его чьи-то явно босые ноги… Зашли к избушке спереди – дверь нараспашку, а была надёжно приткнута снаружи. Клеёнчатая обшивка двери наполовину содрана, висит клоком, обнажив утеплитель из старых ватных фуфаек… Заглянули внутрь – и там кавардак: маленький столик на коротких ножках, который из-за нехватки места на полу выставляли на нары – сброшен вниз; с полок под потолком на стене сметены запасы провианта – супы и каши в пакетах, коробки с быстрорастворимым сахаром, пачки печенья; некоторые из них неизвестный бандит надорвал и надкусил…


– Медведь, что ли, обыск учинял? – в недоумении произносит Кузьмич.


Медведи забредают сюда крайне редко и только те, кого бойкие сородичи изгнали из ареала обитания: немощные и совсем старые. Они, не накопив жировых запасов на зиму, не ложатся в спячку, становятся шатунами, и их непременно отстреливают, поскольку для людей блуждающий в округе зимой голодный зверь очень опасен. Крупную дичь изгнаннику из ареала уже не добыть, и скрадывание человека становится для косолапого единственным шансом обеспечить себе пропитание.


– Не похоже на медведя, Кузьмич, – раздумывает Саша. – Росомаха это, её почерк. И след меньше медвежьего. Редкий очень зверь, но коль забрела, зараза, теперь по всем окрестным зимушкам разбой учинит. Ни одной не пропустит, каждую найдёт… Она и притоптала снег вокруг, потому что долго с бревном, дверь припирающим, справиться не могла – другой лаз в избу искала. Медведь тут мигом всё разворотил бы – столько мощи дурной… Хотя и она не слабенькая – килограмм двадцать почти весит. Ладно, порядок надо наводить да оттапливаться, а то вон вечереет. Дрова-то у нас есть?


– Ночёвки на три есть. Но надо бы на потом, как всегда, заготовить.


– Ты, Кузьмич, давай зимовьем занимайся, а я сушин натаскаю, потом распилим вместе.


Саша снимает ружьё, вешает его перед входом стволом вниз на гвоздь, чтобы снег в стволы не засыпался, заносит и кладёт на нары рюкзак, встаёт на лыжи и уходит за дровами. Кузьмич свои лыжи приставил к стене зимушки в сторонке, чтобы не мешали в хлопотах по хозяйству, ружьё и рюкзак разме-


стил в углу на нарах, растопил привычно и быстро печь, набил снегом два котелка, поставил их на плоский верх буржуйки и занялся приборкой после учинённого росомахой погрома.


Зимовье это Кузьмич срубил сам из сухих лиственничных стволов. Строил не один, с другим напарником, но тот вскоре с Севера уехал, и Кузьмич подыскал себе нового, тоже трезвого, покладистого характером и надёжного компаньона. В тайге, да ещё на вечной мерзлоте, выживать вернее вдвоём; беспечность и пренебрежительное отношение к себе ни тайга, ни мерзлота людям не прощают. Подвернёшь ногу где-нибудь в камнях, в буреломе или в кочкарнике на мари в нескольких часах пешего хода до жилья, пусть даже не в морозы, а летом – в одиночку ещё неизвестно, выживешь ли, обездвиженный, под открытым небом на сырой и ледяной земле в безвыигрышных сражениях с несметными голодными полчищами комаров да мошек... Казалось бы: июль, жара за тридцать, а копнёшь топором под ногами на полтора вершка всего – и зазвенело лезвие о мёрзлую твердь! А зимовье с печкой, какое бы ни было крошечное – защита жизни человеческой надёжная. Вот и выстроил Кузьмич избушку – пусть всего на четыре небольших шага в каждую сторону: нары на двоих у дальней стенки из жердей, застланные войлоком; печка из бочки столитровой, на бок положенной – верх её круглый автогеном срезан, а плоский, чтобы котелки не съезжали, приварен; лавка у стены небольшая да пятачок «свободы» у входа – одному войти и раздеться – вот и все таёжные хоромы! Даже стол на постоянно приткнуть негде: его сколотили на коротких ножках и выставляют при необходимости поперёк нар в середине. Но в тесноте этой есть и свои преимущества: избушка в любую стужу протапливается за полчаса, не требуя много дров…


Покрыли избушку, однако, неудачно, но рассудили так: лето короткое, дождей мало – перебьёмся. Но дефект проявился и по зиме: снаружи по задней стене потекла из-под нахлобученной на балок пышной белой шапки талая вода. Вот и сегодня: отогрелась избушка – стенка задняя снаружи стала сплошь ледяной… Ну и ладно – тепло в избушке целей будет, а зимой дерево не гниёт.


– Натаскал я сушин, Кузьмич, – вваливаясь в зимовье с морозным воздухом, сообщает Саша. – Пошли, перепилим… А тут теплынь уже!


– Пилу нашёл?


Пилу-двуручку прятали за зимовьем в условленном месте.


– Принёс.


Для распиловки дров рядом с домиком устроены специальные козлы; на них Кузьмичёв напарник уже накидал несколько нетолстых, местами заснеженных, сушин. Тут же, меж двух лиственниц, для случаев, когда кашеварят не в зимовье, обустроено постоянное костровое место.


…Перепилены, снесены в зимовье и уложены под нары дрова, съеден суп, разлит по кружкам горячий чай, расставлены на шахматной доске боевые фигуры и пешки… Две свечи закреплены в пустых консервных банках и плачут на столике, сгорая… В печурке потрескивают дрова, лаская слух; под потолком в горячем воздухе на натянутой проволоке развешены для просушки пропотевшие свитера, куртки, рубашки… Уставшим и продрогшим людям с мороза эта неказистая и крошечная протопленная избушка средь опустившейся на безмолвные и угрюмые сопки ночной тьмы и стужи кажется благодатным райским приютом, достойной и желанной наградой за преодолённый путь.


За бревенчатой стеной холодина лютый, стынь и угрюмый мрак; будто выстрелы, с раскатистым треском лопаются от якутского лютеня стволы мощных лиственниц у избушки, да и венцы её иной раз тоже ощутимо перетряхивает: подмокла древесина от потёков с крыши, и лишь чуть ослабла внутри избы жара – мороз-колотун лопнувшим на срубе льдом сразу же и застучал, зашевелил, задёргал во тьме углами, от бессилия, видно, что не получается у него над людишками во владениях его северных да в глухомани таёжной зло пошутковать… Тепло в избушке, сухо; две длинные стеариновые свечки колеблющимися солнечными язычками изгнали мглу, создали уют…


– Саш, а ты ружьё на улице зачем оставил?


– Специально. Оно же отпотеет в тепле.


– Сразу надо было занести, когда в избушке холодно было. Да и сейчас не поздно: на улице его зачехли и заноси – в чехле тут прогреется не сразу, и конденсата не будет.


– У нас на Урале так не принято было.


– О-о, вспомнил: времена-то как изменялись с тех пор! Неизвестно кого на искры из нашей трубы – они метра на два, небось, столбом огненным в ночи ввысь летят – занести может, а ты им сам в руки ружьё снаружи у входа: нате вам, пожалуйста!..


– Кого в глушь такую ночью занесёт?


– А когда рассветёт, если продрыхнем завтра?


– Да ладно тебе, Кузьмич, ничего не будет. Ходи, давай, не волынь!..


– А ты не торопи, дай вот чайку, горячий пока, хлебнуть… – Кузьмич тянется с нар к печке, снимает с края её чёрный от копоти – сколько над кострами повисеть пришлось – котелок, наливает в кружку густой парящий чай, тянется в другую сторону к открытой коробке рафинада на полке под потолком, достаёт сахарный брикетик, откусывает, осторожным глотком запивает. – Ты Витька Костюка знаешь? – говорит он, шепелявя.


– Знаю, работали неподалёку.


– Приходит как-то ко мне, ночью почти, а мы с ним тайги много вёрст пёхом перемерили – напуган, сам не свой: «Кузьмич, – говорит, – я, кажется, сегодня человека в тайге убил…» И рассказывает: припозднился он из зимушки, кстати, – недалеко тут, домой в сумерках возвращался. Полпути уже прошёл, устал здорово, и вдруг видит за марью кто-то параллельным курсом краем другой сопки идёт. Говорит: «Я остановлюсь – и он останавливается. Я двигаться начинаю – и он идёт!» А склоны-то всё ближе сходятся… На Витька жуть напала: преследует его неизвестно кто! Я, говорит, ору ему через марь: «Чего надо, мужик? Выходи!», – а он присел, молчит. Тогда Витёк по мужику тому картечью девятимиллиметровой с испугу, упредить чтобы, и шуганул… «Вижу, – говорит, – пятно тёмное на снегу больше стало – завалил, значит, мужика!..» Подходить ближе не стал, лыжами чтобы не наследить, а быстрее домой…


– Ничего себе, ну Витёк! – удивляется Саша.


Шахматный поединок охотников приостановился.


– Домой-то он пришёл, а места себе не находит… И – ко мне. А что я тут могу? С одной стороны: по службе обязан дежурному доложить, и маховик следственный тогда закрутится… И сидеть Витьку не на таких вот нарах, как мы… Вот и думай – как в такой ситуации поступить?.. Ладно, говорю, Витёк, иди спать, а я взвешу всё и завтра к вечеру скажу. Он ушёл, а я назавтра, воскресенье как раз было, ружьё, рюкзак, бинокль – и в тайгу… Куропаток по дороге пострелял. На сопку ту пришёл, повыше только и в сторонке чуть, в бинокль стал издалека место осматривать – марь-то как на ладони вся, видна хорошо. Вот он Витька след, вот Витёк на лыжах поворачивался, звёздочку на снегу ими натоптал – но на другой-то стороне никаких следов вообще нет! Чисто, не тронута целина! Повнимательней когда присмотрелся – нашёл, по чему Витек стрелял: по пеньку! Картечью с него шапку снежную смахнуло, отчего на фоне белом черноты на пеньке добавилось, вот и показалось в сумерках Витьку, что мужика завалил. Он же еще и поддатый был, ко мне заявился когда – прохмелел уже, но запах-то остался. Я к чему тебе это всё – нельзя оружие за зимушкой оставлять!


– Погоди, Кузьмич, а ты ему про пенёк-то рассказал?


– Рассказал. Обрадовался он здорово. Сам-то сходить боялся: придёт, а его там вдруг ждут и повяжут… Ну что, Сань, спать?..


– Давай укладываться. Ты, как всегда, с краю?


– Ну да.


Саша снимает с гвоздя фуфайку, не раздеваясь, укладывается на спину у стены, набрасывает фуфайку на себя. Кузьмич же, наоборот, раздевается, остаётся на нарах в трусах и футболке с коротким рукавом.


– Свечку гашу, Саш?


– Гаси, – отзывается напарник.


Многолетняя таёжная практика ночёвок в зимовье приучила Кузмича спать раздетым и на краю нар: дрова в буржуйке через два часа прогорают, становится весьма прохладно, тогда Кузьмич просыпается, открывает дверцу печки – там ещё остались тлеющие угли, подбрасывает на них – печка-то без колосников – одно сухое и три сырых полена, чтобы не быстро прогорели, закрывает дверцу и снимает пустую консервную банку с выступающего патрубка поддувала… С притоком воздуха сухое полено на раздуваемых углях скоро вспыхивает. Кузьмич выжидает пяток минут, когда огонь в печи уверенно забьётся и загудит, надевает на трубу поддувала консервную банку, чтобы уменьшить тягу, и два часа опять спокойно спит. Если же двухчасовой момент пропустить – углей тлеющих в печке уже нет, и растопку её приходится начинать с нуля.


…Ночи зимой в Приполярье длинные – Кузьмич, озябнув, не однажды привычно поднимался по кочегарным делам: зажигал свечу на прикреплённом у двери подсвечнике, подбрасывал в печь дровишек… Как-то, наскоро и налегке – лишь сунул ноги в унты – выскочил из зимовья по нужде; напарник тогда даже приподнял от нар голову и посмотрел на странно одетого Кузьмича: в футболке, трусах и унтах!.. Потом тут же заснул, но вскоре стал стонать. «Жутик приснился, – подумал Кузьмич и толкнул напарника в бок: – Ты живой там, Саш?» Тот промычал что-то нечленораздельное, повертелся, укладываясь удобнее, затих.


Утром, сев на нары и потянувшись в матовом свете, проникающем через крошечное, затянутое толстым полиэтиленом окошко, Саша первым делом спросил:


– Кузьмич, ты ночью во двор выходил?


– Выходил.


– Раздетым?


– Ну да. А что такое?


– А ночью меня будил?


– Ширнул в бок – стонал ты во сне сильно.


– Понимаешь, какая ерунда приснилась… Пришли мы будто с тобой в это зимовье, а ночью его кто-то снаружи как начал ворочать!.. Избушка ходуном ходит, трещит! Ты в унты прыг и на улицу… Я за тобой, а ты там уже у обезьяны той из фильма, у Кинг-Конга – это он избушку ворочал – из лап вырываешься, зад твой в трусах и ноги голые тонкие в унтах широких в воздухе мелькают, барахтаются… Снег у зимовья как асфальт попритоптали… Я ору: «Держись, Кузьмич, я сейчас…», – сам к ружью своему, оно же, слава богу, так снаружи висеть и осталось – а его там нет!


– Говорю же, ружьё нельзя снаружи оставлять! Видишь, к чему приводит! – улыбается Кузьмич.


– Нельзя, конечно! – снова потягиваясь, легко соглашается Саша. – Ладно, в обратную дорогу потихоньку собираться будем, Кузьмич! А по пути опять поохотимся…


…Вечером заиндевевшие охотники вернулись в поселок; табло на фабрике высвечивало минус пятьдесят: но снежные пришельцы знали, что более низкую температуру устаревший фабричный вещун за всё время своей службы показывать всегда побаивался… Начальство ему фабричное, что ли, не позволяло, чтобы из-за мороза сильного дни наружных работ не актировать?

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх