Ср, 22 Мая, 2019
Липецк: +21° $ 64.54 71.97

ДРУГОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Игорь Чичинов | 19.04.2012

Телеграмма

Воскресенье. Главпочтамт. Скоро 9 Мая. В небольшой очереди к окошку седенькая старушка – сухонькая, малоприметная. Она не то чтобы спешит, скорее, волнуется, отчего ве­дет себя немножко суетливо. Старушка в нетерпении пере­бирает ногами в аккуратных суконных ботиках, тянет тонкую шею, зачем-то пытается заглянуть через плечи впе­реди стоящих. Наконец почтовая работница – сов­сем еще девчонка, но уже гор­дая своим превосходством над посетителями – строго спра­шивает следующего.

Старушка подымается на цыпочки:

– Телеграммку бы мне...

Юная королева берет бланк и шевелит губками, вчитываясь в неровные строчки. Текст незамысло­ват: старушка поздравляет с Днем Победы како­го-то волгоградского Сеню. Пока подсчитываются слова, посетительница нервничает:

– Мне бы, милая, с от­крыточкой послать. Вот с этой вот, – тычет пальцем в стекло, – с гвоздичками.

Приемщица снисходитель­но кивает:

– Все понятно, бабушка, на поздравительном бланке. С вас…

Старческие руки суетливо расстегивают маленький потертый гаманок, тщательно отсчитывают деньги.

– Следующий...

Старушка семенит к выхо­ду, потом останавливается, шепчет что-то про себя – и возвращается к окошку.

– Прости, доченька, ста­рую, спросить хочу. С гвоз­дичками будет?

Удивительное дело – «королева» ничуть не раздражается, она даже успевает слегка улыбнуться:

– С гвоздичками, бабуш­ка, с гвоздичками.

Бабулька тоже улыбается всем своим маленьким су­хоньким лицом и неожидан­но признается:

– Сеню поздравляю, Семена Гаврилыча. Воевали вместе. Летчиком он был.

И все с той же забытой на губах улыбкой направляется к выходу.

И неожиданно на миг сбивается почтово-телеграфный ритм, светле­ют, разглаживаются от забот лица людей. А она, как-то забывшись, задумавшись о своем, уже и не семенит, не шаркает по-стариковски ботами, а шагает легко, неслышно. И, кажется, на ней не старенькое, изрядно поно­шенное пальтишко, не тем­ный платок, а строгая солдатская гимнастерка, плот­но облегающая юбочка, ярко начищенные сапожки по ноге. Преобража­ются и глаза: минуту назад выцветшие, слезящиеся, они делаются ярче, распахивают­ся широко, живут на избо­рожденном временем лице – живут своей, особенной, неповтори­мой жизнью.

И с какой-то необыкновен­ной ясностью вдруг понимаешь: неведомый нам Семен Гаврилович, наверное, и женат, и внуков-правнуков нянчит давно, но весточку эту он ждет, очень рассчитывает на нее. Потому что с телеграммой на пути ее следования произойдет удивительнейшая метамор­фоза: отправит ее немощ­ная седая старуха – а по­здравление человек получит от нежной, молодой, способ­ной на самые сильные чув­ства, а потому очень краси­вой женщины.

Это телеграмма из Мо­лодости...

В городе

Знакомо ли вам, как при­читают русские женщины? Это ни на что не похоже, сло­вами это трудно передать. Словно какой-то дикий зверь попадает в страшную беду и знает, что уже не вырваться, и ревет в безысходном неодолимом ужасе и тоске. Ревет утробно, обреченно, истово.

...Я не поспел к собственно происшествию, опоздав, видимо, на какую-то минуту. Да и не случилось ничего страшного, все обошлось. Но для женщины, матери, было достаточно одного того, что беда была рядом, с ее ребенком, могла поразить его. И тут же вступил в силу из­вечный и, наверное, самый сильный из человеческих инстинктов – инстинкт материнства.

Причитала молодая еще женщина, с лицом обыкновенным, простоватым, но не лишенным привлекательности. Причитала как по покойнику, надломленно, в голос:

– А-ай!.. А-ай!.. Да что ж это... Да как же... Ай, ба­тюшки!..

Рядом с нею стоял белобрысый, ладненький, но слегка замурзанный мальчонка лет четырех-пяти. Повинно склоненная вихрастая голо­ва, вздернутые острые пле­чи выдавали в нем причину завываний матери.

– Ай, Господи... – И тут же: – Ох, ирод проклятый!.. Ты ж меня в гроб вгонишь – еще чуть и задавило б тебя, проклятущего!

Мальчонка весь сжался, не шелохнется. Видать, проня­ло его, тоже испугался. Мать между тем постепен­но приходит в себя, от нее уже можно услышать, кроме причитания, нечто похожее на мораль.

– Это ж тебе не в дерев­не – гляди глазами-то куда идешь!.. – И, не выдержав, опять пла­чущим, взываю­щим к состраданию, голосом: – Ай, Господи!.. Да как же... У, сволочь! На что тебя рожала...

Ей надо идти – она не дома, домой еще предстоит до­бираться. В руках сумки, полные городских гостинцев. Но идти, видно, сейчас нет сил. Она делает шаг-другой – и снова останавливается. Ши­роко расставив ноги, берет­ся за сердце, дышит трудно, поводит по сторонам безза­щитным растерянным взгля­дом. Ей надо изгнать из себя пережитый только что ужас. И самый простой, до­ступный для нее способ – выговорить его, вылить в словах. Уж в деревне-то, по­ди, давно б собрались вокруг нее бабы да поохали вме­сте, попричитали – глядишь, и полегчало бы. А тут вро­де и люди кругом, да все идут как-то мимо, торопясь...

Постоянно живущим в городе порой бывает труд­но проникнуться переживаниями сельчанина. Горожане совсем по-другому отно­сятся к подобным происшествиям в своей, а тем паче в чужой жизни. Не зная ино­гда имени-фамилии соседа по лестничной площадке, взирают на беды и радости незнакомых людей как бы из окна быстро едущего поезда – увидел, отметил про себя какие-то интересные детали, может быть, успел удивиться чему-то – и даль­ше, по своим неотложным делам.

У сельчан же в их неспеш­ном размеренном бытии, где каждый знает жизнь каждого, другие скорости, другие измерения. Для них кажется естественным, чуть ли не обязательным принять уча­стие в посторонней, но не чужой беде. Потому и относятся они к го­рожанам с некоторым недо­верием, сомнением, что ли: мы ж спешим, мчимся по жизни, она лишь на короткий миг мелькает в вагонном окне, а они идут по земле, подмечая каждую травинку, улавливая выражение глаз.

Ах, как хочется иногда выпрыгнуть из вагона...

Женщина никак не успокоится. Однако уже не страх владеет ею – он понемногу отпускает. Гнетет ее, похо­же, неосознанная обида на людей, на их черствость, нежелание и неумение посочувствовать, хотя бы на минуту остановиться, выслу­шать. Ведь только что едва не задавило ее сына! Еще чуть– и не стало б на свете неуемного белобрысого человечка...

Но вот какая-то важная, сухая старуха замедляет шаг и бросает строго, нравоучи­тельно:

– Смотреть за ребенком надо.

И тут – о чудесное пре­вращение! – как подменили человека. Куда и подевалась растерянная, придавленная неслучившимся горем мать.

– А ты за своими смотри, моих не трожь! У вас тут гоняют почем зря, людей ни за что давят...

И еще, и еще что-то злое, обидное, совсем уже неуместное по­неслось в важную старухину спину.

Улыбнулся я тогда и понял: это оставшиеся без от­вета и понимания жалобы-причитания нашли выход. Неумеющие милосердствовать да получат свою долю зла и несправедливости.

...Она несет плотно наби­тые сумки одной рукой. Это и неудобно, и тяжело. Но в другой ее руке крепко сжата маленькая ладошка «проклятущего ирода». Женщина шагает твердо, размашисто. Временами по­ворачивается на ходу к бе­лобрысой, скачущей рядом головенке и что-то строго, но уже не зло выговаривает. Она спешит домой, рассказать, поделиться – там поймут. То-то будет пересудов...

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных