Чт, 18 Июля, 2019
Липецк: +24° $ 63.02 71.01

И пошли в Перехваль похоронки…

Дмитрий КОРОБОВ | 12.07.2012
У каждого из нас она своя, та война. У меня она, прежде всего, в рассказах моих земляков-перехвальцев, тех, кто жил и кто еще жив. А изначально она – в моем имени: меня назвали в честь дяди, восемнадцатилетним погибшего в начале 1942 года в Сталинграде... И в большом портрете на стене – дядя в гимнастерке с петлицами, на которых пропеллер и крылышки – эмблема парашютистов. Его искусно, простым карандашом, перерисовал с маленькой фотографии Иван Степанович Шуваев, по-уличному – Немой Гурев...
Так уж распорядился календарь вой­ны, что сначала в году мы празднуем День Победы.
Но прежде было ее начало.
Мария Андреевна Дегтярева, проработавшая в Перехвали акушеркой около десяти лет, встретившая и пережившая Великую Отечественную с моими земляками, рассказывала мне:
– О начале войны я узнала в Перехвали едва ли не первой – у меня был один из двух имевшихся тогда в селе радиоприемников. Позвали соседей, и мы вместе услышали речь Молотова. Сели у стены родильной хаты, где я работала и жила. В ночь председатели всех четырех колхозов начали разносить повестки...
В каждой избе, куда приходила повестка, наскоро накрыв стол, созывали родных, устраивали проводы... Наутро перед зажженными по такому случаю лампадами матери благословляли уходивших сыновей...
Выйдя на Журавскую гору, перед тем как ей скрыться за лесом, каждый оглядывался на сиротеющее село, силясь разглядеть место, где осталась его изба, а в ней – мать, отец или жена с ребятишками, где, может быть, в последний раз он услышал звук щеколды захлопнутой двери...
Поначалу брали тех, кто совсем недавно отслужил действительную, потом и всех остальных, а подчистив все призывные года и поняв, что пожар занялся нешуточный, принялись и за тех, кому еще только шел восемнадцатый.
Моя бабушка Матрена Андреевна Чаплыгина (по-уличному – Андревна Крайняя, потому как жила на краю порядка) рассказывала:
– На первой неделе Великого поста вызвали Митю в военкомат в Данков. Вечером он вернулся и говорит: «Трое нас было сегодня из села: я, Николка Андриянихи Колюевой и Васятка Портного с Бычковщины. Написали заявления...» – «Какие заявления?» – спросила я. «Чтоб, значит, на фронт взяли. Вроде как по своей охоте. Как добровольцы». Нашему-то только в сентябре исполнилось бы восемнадцать... На второй неделе поста их и проводили. Выучили в Москве на парашютистов. Митю и Андриянихи сына потом отправили в Сталинград, а вот Портного сына куда, не знаю. Ни один не вернулся...
На фронт мобилизовали ведь не только мужиков, но и всех лошадей, способных помочь им нести тяготы военной службы.
Вся деревенская работа легла на плечи баб и подростков. Лошадей заменили быки да коровы.
– Не каждый мужик-то подойдет к быку, а тут – ребятишки. Быка – его или с места не стронешь, или не остановишь. А корова, бывало, ляжет, и ничем ее не подымешь, что ни делай! – рассказывала мне тетка Надежда Пахомкина, что жила на Козевщине...
И научились ведь пахать и делать другую работу на быках и коровах, хотя и не было в нашем селе, в отличие от нижнего Дона, навыков обращения с ними в упряжи...
Скоро стали приходить в Перехваль похоронки. Первая выпала Оле Поликановой (Кремневой Ольге Михайловне): «Ваш муж, Кремнев Михаил Митрофанович, призванный 27.06.41 г., убит 23.08.41 г. при бомбардировке вра­жеской авиацией. Начальник головного ремонтно-восстановительного поезда № 1 Петрушин».
В первый раз тогда содрогнулось и сжалось село – от Олиного воя. Шла она из сельсовета, где сообщили ей эту страшную весть, и выла о своем Мине. И вой тот, усиленный эхом, перекатывался по-над Комаревским прудом...
У меня три списка земляков, не вернувшихся с войны. Первый я списал с памятника, что установлен у церкви, в центре села. В нем 152 имени, перечисленных не по алфавиту. Получился он таким, наверное, потому, что ходили по дворам и в каждом спрашивали о тех, кто погиб в войну. Теперь уже и не поймешь, откуда начали тот горестный обход...
Второй я в 1991 году переписал из районной газеты «Заветы Ильича», когда готовилась Книга Памяти. В этом списке уже 196 имен. Стало больше, наверное, потому, что более тщательно отнеслись к делу, возможно, запросили архивы... Постарались никого не пропустить.
Третий список у меня образовался из 109 имен, когда летом прошлого года я просмотрел в Данковском военкомате все похоронки, что пришли в войну.
Третья цифра разительно отличается от первых двух. Выходит, что не на всех погибших или пропавших без вести пришли похоронки.
Ведь в войну бывало всякое. Выписали похоронку, и она начала движение по адресу. Но разбомбили ту машину или сбили самолет с полевой почтой – и не дошла похоронка.
Как не дошла она на моего дядю, погибшего в Сталинграде.
«Пришло письмо с незнакомым почерком. Оказалось, его прислал товарищ Мити: умер от ран, похоронили хорошо… На Введение Мити уже не было… Товарищ тот был с Орловки… Орловка есть под Воскресеновкой и в Лев-Толстовском районе…» – говорила мне бабушка Матрена Андреевна.
Сколько я ни делал запросов в Подольский архив, надеясь, что найдутся официальные бумаги, проясняющие судьбу дяди, – ответ всякий раз был один: «В документах учета безвозвратных потерь сержантов и солдат Красной Армии за период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Чаплыгин Дмитрий Николаевич, 1924 г.р., в числе погибших, умерших от ран и пропавших без вести не значится».
Всего-то оборвалось где-то одно звенышко той цепочки, по которой шла похоронка в дом солдата…
Горько сознавать, что не знаешь места (и узнаешь ли когда?), где похоронен близкий человек, куда можно было бы приехать и положить цветы и горсть земли с могилы его матери и моей бабушки, которая ждала его до конца своих дней.
Сталинград и его округа стали последним приютом для многих моих земляков.
В Сталинграде погиб сын Андриянихи Клюевой (Евгении Андреевны): «Ваш сын гвардии красногвардеец Аносов Николай Васильевич, уроженец Рязанской области, в боях за социалистическую родину, верный воинской присяге, проявил геройство и мужество, убит 26.01.1943 г. Похоронен в Сталинграде». И печать 120-го гвардейского стрелкового полка.
На этой земле обрели вечный покой Попов Алексей Петрович, Фролов Василий Алексеевич, Фролов Василий Никифорович…
В один день, 13 января 1943 г., в одном месте – «высота 115,1 м Горо­ди­щенского района Сталинградской области, близ хутора Бабуркин» – сложили головы воевавшие в одном, 274‑м, стрелковом полку однофамильцы, а может и родственники, Аносовы: Иван Дмитриевич и Иван Александрович. Только извещения их жены почему-то получили в разные дни: Анна Арсентьевна – 20 марта, а Евдокия Федоровна – 11 апреля…
Однажды я спросил у Михаила Егоровича Ряховского, участника войны, уроженца Перехвали, была ли гармошка на проводах: у военкомата, на станции?
Михаил Егорович сердито, будто я спросил о чем-то непотребном, ответил:
– Какая гармошка?! Слезы были! Война ведь шла…
Слезы были и у тех, кто провожал, и у тех, кого провожали. Та же тетка Надежда Пахомкина рассказывала:
– Повели их строем от военкомата на станцию, мы – следом на подводах, целый обоз образовался. У вокзала стали ждать поезда. Подошел мой Иван. Сидим на телеге, молчим. Знала, надо что-то говорить, много чего хотела сказать, а слова на ум не идут. Мы ведь раньше с ним и на полдня не расставались, все вместе и вместе. Когда поезд подошел и скомандовали садиться в товарные вагоны, он слез с телеги и вдруг заплакал: «Как же ты теперь одна-то будешь, с четырьмя?» Старшему было в ту пору десять, а младшему – годок всего.
Муж пропал без вести в августе сорок первого… Сразу, видать, на передовую попал, а там – в клочья… Только одно письмо и прислал…
Сто девять похоронок нашли своих адресатов в Перехвали… В два дома они пришли по два раза.
Кремнева Матрена Гавриловна получила сначала похоронку на мужа Василия Андреевича, погибшего 19 июля 1943 г. у деревни Лохань Болховского района Орловской области, а потом и на сына Ивана, 1925 г.р., который погиб 22 октября 1944 г. в Восточной Пруссии.
Федора Мартыновна Попова 3 и 31 января 1944 г. получила похоронки сначала на сына Петра (пропал без вести 13 июля 1943 г.), а потом и на мужа Николая Николаевича (погиб 25 декабря 1943 г. у деревни Прилеповка Гаусского района Могилевской области).
Трижды жалила война Александру Николаевну Соседову – три похоронки получила мать на своего сына Николая...
Да сколько же надо было иметь сил, и каких, чтобы пережить все это?!
В марте 1945 г. на сельсовет пришла похоронка на красноармейца 1189-го стрелкового Выборгского полка Чаплыгина Ивана Николаевича, по­гибшего 21 февраля того же года и похороненного в Восточной Пруссии, в районе Фишгаузен, у деревни Гросс-Блюменау. В строчке, где должен быть указан адресат, помечено: «Родных нет». На обороте похоронки рукой председателя сельсовета написано: «Извещение не вручено из-за от­сутствия родственников».
Выходит, получил Иван повестку, в обозначенный в ней день закрыл свою избенку, поручив ее соседям, и ушел на фронт. Некому было его проводить, а когда в самом конце войны сложил голову – некому оказалось и оплакать солдата...
Поэтому и нет его фамилии на памятнике в центре села – никто не вспомнил его, когда в первый раз составляли список погибших. Двадцать лет прошло с того времени. Хорошо, что вписали в Книгу Памяти, – нашелся все-таки след.
...Сто девять похоронок пришло в Перехваль, но и их хватило на то, чтобы рассказывать потом: «Стон стоял над селом!».
В день, когда пришла Победа, вновь взвыла моя Перехваль – теперь все разом оплакивали тех, кто уже никогда не вернется домой. Не было в селе дома, в котором не погиб бы чей-то муж, сын, брат...
Не могли в тот день бабы наедине, в своих домах, переживать мучившее их горе, а потому и вышли на улицу, чтобы воем на все село заглушить нестерпимую боль.
...На оборотных сторонах похоронок есть отметки о вручении и получении их теми, кому они были адресованы. Рассматривая их, я почти сразу заметил, что росписи в получении на них размыты. И сразу пронзила догадка: да ведь это слезами размыты росписи! Слезами матерей и жен!
Глядел я на те папки с похоронками и думал: храниться они должны не в общем с какими-то другими бумагами канцелярском шкафу, а в особой комнате, на особом месте.
И так не только в данковском – во всех военкоматах России.
Это единственное, что осталось от них, перехвальских и иных шлемоносцев, ушедших в сорок первом и не возвратившихся в сорок пятом. А еще осталась наша память...
* * *
Видится мне памятник Матери. На том месте, где дорога поднялась с Журавской горы, по другую ее сторону, недалеко от Поклонного креста, что установили летом прошлого года...
На небольшом и невысоком постаменте – фигура женщины в полный рост. На голове и плечах – большой платок. Левой рукой она ухватила платок у подбородка, правая – висит вдоль тела...
Это – Мать. Только что она сложенными в щепоть пальцами перекрестила воздух вослед уходящему сыну... Или ждет его возвращения, вглядываясь в поворот дороги из-за Журавого леса.
Верю: не через год, так через два, не через два, так через пять, но будет в Перехвали памятник Матери. Не может не быть! Найдутся благотворители, наверное, теперь уже из числа внуков и правнуков тех, чьи имена на памятнике у церкви и в Книге Памяти.
 
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных