Сб, 16 Февраля, 2019
Липецк: -2° $ 66.70 75.25

Ярчайшее созвездие имен…

Наталья БОРИСОВА | 19.10.2012

В культурно-образовательном пространстве Ельца особое место принадлежит мужской гимназии, открытие которой датировано 1871 годом. Вряд ли мудрые отцы города, поручившие финансирование проекта и строительство здания банкиру Самуилу Соломоновичу Полякову, могли в начале семидесятых годов XIX столетия предполагать, какая слава ждёт скромную мужскую гимназию – слава её учителей и учащихся. Поляков взялся за дело с воодушевлением, хотя его интересовало, смеем предположить, не столько городское образование, сколько получение концессии на постройку Орловской линии Юго-Восточной железной дороги. Земство разрешило ему воплотить весьма выгодный проект с условием – соорудить также гимназическое здание.

Гимназия располагалась в квартале, образованном Манежной, Покровской и Успенской улицами. Ее фасад выходил в сад, украшением которого были старые липы, в середине бил фонтан, напротив него – уютные беседки среди душистых акаций. Бывший гимназист Д.И. Нацкий вспоминал: «Здание двухэтажное. Оштукатурены только карнизы и наличники окон. Внутри здания: два зала, учительская, приёмная директора и одиннадцать классов с большими окнами. Отопление центральное – амосовской печью. Двери классов выходят в коридоры. На дворе были гимнастические снаряды: трапеция, шведская стенка, параллельные брусья, бревно…»

Художественно преображенной, удивительно праздничной и светлой возникает гимназия в автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева», автор которого – И.А. Бунин – когда-то первоклассником переступил гимназический порог. Солнечным и радостным было первое учебное утро маленького Алёши Арсеньева, радостным были «резкая и праздничная новизна гимназии: чистый каменный двор её, сверкающие на солнце стёкла и медные ручки входных дверей, чистота, простор и звучность выкрашенных за лето свежей краской коридоров, светлых классов, зал и лестниц, звонкий гам и крик несметной юной толпы… Чинность и торжественность первой молитвы перед ученьем в сборной зале…»

В воспоминаниях Бунина и гимназисты – нарядны и праздничны: «всё с иголочки, всё прочно, ловко, всё радует: расчищенные сапожки, светло-серое сукно панталон, синие мундирчики с серебряными пуговицами, синие блестящие картузики на чистых стриженых головках, скрипящие и пахнущие кожей ранцы…». Удивительно, как через столько лет, в эмиграции, в столь зрелом возрасте, Бунин, вспоминая детство, точно воспроизводит все подробности гимназической формы!

О серебряных пуговицах на мундире вспоминает и замечательный писатель Михаил Михайлович Пришвин в автобиографическом романе «Кащеева цепь», в котором герой-повествователь Алпатов, изгнанный из гимназии за дерзость, первым делом покупает себе чёрные пуговицы взамен серебряных. Создаётся символическая ситуация: Курымушка (так зовут автобиографического героя) находится на той роковой черте, за которой – трагическая неизвестность. Он не смог «преодолеть порога жизненной неудачи: теперь на нём печать позора: «особенно сильный позор я переживал, когда, изгнанный из гимназии, сам своей рукой отпарывал блестящие серебряные пуговицы шинели и пришивал на их место обыкновенные чёрные». Чёрный цвет символизирует жизненную катастрофу. Теперь в представлении мальчика жизнь окрашена в чёрный цвет безысходности.

Судьбы гимназистов и учителей складывались по-разному: они зависели не только от успехов и отметок по поведению, но от многих иных факторов.

В сословном отношении состав гимназистов был вполне разночинным: учились дети дворян, среди которых было немало обедневших, купцов, чиновников, священнослужителей. Учились и титулованные особы, например князь Александр Кугушев и барон Николай Геёкинг: оба после окончания гимназии закончили юридический факультет Московского университета. По национальному признаку среди выпускников преобладали русские, но немало было евреев, поляков, немцев, белорусов, татар.

Не все происходили из богатых семей, однако, когда был издан знаменитый циркуляр министра народного просвещения графа Делянова, иронично прозванный «О кухаркиных детях», где откровенно указывалось, что бедным в гимназии не место, в Елецкой мужской гимназии случаев удаления бедняков не было.

Зачисляли в гимназию по результатам экзаменов. Как правило, детей для этого готовили в домашних условиях. Книгами для домашнего обучения были «Родное слово» Ушинского, церковно-славянскому языку обучали по «Псалтири», иногда нанимали учителей.

Три года готовили для поступления в гимназию автобиографического героя романа «Жизнь Арсеньева»: «Увы, я выдержал. Три года готовили меня к этому знаменательному дню, а меня только заставили помножить пятьдесят пять на тридцать, рассказать, кто такие были амаликитяне, попросили чётко и красиво написать: «снег бел, но не вкусен», да прочесть наизусть «Румяной зарёю покрылся восток…».

Порядок в гимназии соблюдался неукоснительно. Дисциплина была строжайшая. Надзиратели должны были следить за поведением своих воспитанников не только во время пребывания в гимназии, но и за ее пределами. В некоторых воспоминаниях бывших гимназистов отмечались формализм, муштра, бессмысленная зубрёжка. Гимназия воспринималась как пространство абсолютной несвободы, и в этом нет ничего удивительного. Многие из тех, кто томился в учебных классах, особенно первое время, были детьми, получившими домашнее воспитание, детьми, не обременёнными никакими обязанностями. И Бунин, и Пришвин, по воспоминаниям, тяжело расставались с родной усадьбой, с деревенской вольницей, со всеми радостями деревенского детства.

Об этом свидетельствуют страницы романов «Жизнь Арсеньева» и «Кащеева цепь», посвящённые первым дням пребывания героев в гимназии. Оторванные от родной природы, от привычного образа жизни, и Алёша Арсеньев, и Курымушка воспринимали гимназию и её учителей как силу враждебную.

Однако следует заметить, что осталось немало и положительных откликов. Так, выпускник 1918 года А.М. Кричевский, перечисляя заслуги гимназии, критикуя отдельных преподавателей и отмечая отрицательные стороны установленных порядков, делает вывод о том, что «гимназия давала глубокие и прочные знания, …которые пригодились мне на всю жизнь… строжайшая дисциплина и порядок дали мне для жизни большую закалку, которую чувствую и поныне». Даже Пришвин, испытавший ужас отверженности, исключённый из гимназии, тем не менее в конце концов в «Дневниках» раскаялся в своих негативных оценках: «Вспомнил, как я несправедливо выступал в “Кащеевой цепи” против учителей елецкой гимназии. Нужно было пройти таким 60-ти годам, чтобы учителя были поняты мною как хорошие учителя».

В Елецкой гимназии, как и в других учебных заведениях такого типа, реализовывалась идея классического образования, «возвышенная идея» (В. Розанов), благодаря которой у учащихся была возможность «живого изучения» античности.

Необходимо отметить особую требовательность и сложность учебных программ: «Из римских и греческих классиков тщательно прорабатывались на латыни: 1. Проза: Евтропий – «История Рима», Корнелий Непот – биографии великих людей, Юлий Цезарь – «Записки о Галльской вой­не», Саллюстий Крипс – «Югуртинская война», Цицерон – «Речь за Скиста Росция Америйского» и «Речь против Катилины, трактат о нравственном долге». 2. Поэзия: Овидий – «Метаморфозы», Вергилий – «Энеида», Гораций – оды и сатиры. На греческом языке – проза: Ксенофонт – «Анабасис» и «Меморабилии», Лукиан – рассказы, Платон – «Воспоминания о Сократе», Геродот – «История»; поэзия: Гомер – «Одиссея» и «Илиада», Софокл – трагедии, Аристофан – комедии».

Многие гимназисты серьёзно увлекались греческой поэзией, мифологией и философией. Среди учителей древних языков было немало профессионалов, в частности Павел Дмитриевич Первов, человек умный, не знавший страха, а потому и не трепещущий перед начальством. Был известен в издательских кругах как хороший переводчик; книги с его переводами выходили, например, в издательстве Киммеля в Риге, которое специализировалось на греческих и римских классиках.

Кроме древних языков и древнеклассической литературы изучали французский, немецкий языки, словесность, историю, географию, математику, физику, «Закон Божий», рисование, чистописание, военную гимнастику и другие предметы. Всё это давало превосходную гуманитарную и естественно-научную подготовку, о чём свидетельствуют показатели выбора факультетов в Московском университете, куда, как правило, поступали выпускники гимназии.

Воспитанники Елецкой мужской гимназии, будущие студенты Московского университета, одного из старейших и крупнейших вузов России, являют собой, своей профессиональной и научной биографией то, что исследователи истории современного МГУ им. М.В. Ломоносова назвали «интеллектуальным феноменом»: «Подсчёт количества будущих студентов, получавших среднее образование в разных городах России, позволяет установить, что Орловская губерния занимает по этому показателю второе место среди регионов Российской Империи (1063 чел.), а Елец с большим отрывом выходит на первое место среди всех уездных городов. Деятельность открытой в 1871 году Елецкой мужской гимназии обеспечила подготовку 337 выпускников Московского университета». Можно смело утверждать, что елецкая молодёжь внесла значительный вклад в формирование национального интеллектуального потенциала.

Какие специальности интересовали наших земляков более ста с лишним лет тому назад? Те же, что популярны и в наше время: юриспруденция и медицина. Медицине отдали предпочтение 41%, юриспруденции – 33%, фундаментальным, точным и естественным наукам – 22%, 4% посвятили себя изучению историко-филологических дисциплин.

Хотелось бы отметить ещё один весьма знаменательный факт, отражённый в исследованиях историков Московского университета им. М.В. Ломоносова, которые мы начали цитировать выше: сравнительно небольшое количество медалей, которыми награждались лучшие из лучших гимназистов. Так, с 1877 по 1916 год всего 19 выпускников гимназии были награждены медалями. Несомненно, «этот факт говорит не о плохой подготовке елецких гимназистов, а как раз наоборот – о высоких требованиях и уровне гимназического образования».

Среди награждённых были выдающиеся гимназисты. К их числу принадлежит золотой медалист С.Н. Булгаков, будущий профессор Московского университета, выдающийся учёный, а впоследствии религиозный философ с мировым именем.

А вот будущему наркому здравоохранения Н.А. Семашко, выпускнику гимназии, золотую медаль не дали, несмотря на блестящие способности и отличные оценки. Причина такой «скупости» связана с его политической деятельностью. Будучи гимназистом, он руководил в Ельце марксистским кружком, за что его исключили из гимназии, однако потом всё-таки разрешили закончить курс обучения.

Немало выпускников гимназии, ставших затем студентами Московского университета, стали впоследствии крупными учёными, политиками. Это А.И. Шингарёв – один из лидеров кадетской партии, ставший в 1917 году министром во Временном правительстве; А.И. Бутягин – ректор Московского университета в 1934-1943 годах; Н.К. Недокучаев – академик, крупный специалист по агрохимии. На медицинский факультет Московского университета поступил и Николай Семашко, но за организацию студенческой демонстрации был арестован и после трёх месяцев заключения вернулся в Елец. Высшее образование получил уже в Казанском университете, став «лекарем с отличием».

На медицинский факультет Московского университета поступил и товарищ Семашко по гимназии и марксистскому кружку С.Л. Маслов, но также смог получить высшее образование только в Казанском университете на юридическом факультете. В дореволюционной России он стал известным экономистом и публицистом. Был министром земледелия в последнем коалиционном Временном правительстве, члены которого подверглись аресту 26 октября 1917 года в Зимнем дворце.

Елецкая мужская гимназия стала подлинным культурно-образовательным центром провинциального города. В конце XIX – начале ХХ вв. богатый купеческий Елец славился на всю округу своими ярмарками, хлебной торговлей, многочисленными ремёслами, орловскими рысаками, «рысистыми бегами» и, конечно же, неповторимым, тончайшим елецким кружевом, широко известным и ценимым до сих пор в Европе. «Город ломится, – вспоминал Бунин в «Жизни Арсеньева», – от своего богатства и многолюдства: он и так богат, круглый год торгует с Москвой, с Волгой, с Ригой, Ревелем, теперь же и того богаче – с утра до вечера идёт по всему городу ссыпка хлеба, базары и площади завалены целыми горами всяких плодов земных… а прямая, как стрела, Долгая улица, ведущая вон из города, к острогу и монастырю, тонет в пыли и слепящем блеске солнца, заходящего как раз в конце её пролёта, и в этом пыльном золоте течёт поток идущих и едущих, возвращающихся с рысистых бегов, которыми тоже знаменит город, – и сколько тут франтов из всяких писцов и приказчиков, сколько барышень, разряженных, точно райские птицы, сколько щегольских шарабанов…»

Город жил весело, музыкально. Всё было наполнено какой-то праздничной музыкальной стихией: городские сады, улицы, открытые окна купеческих особняков. Громкие звуки духовых оркестров и томные романсы уличных арфисток растворялись в ликующем торжественном колокольном звоне многочисленных храмов, составлявших подлинную славу древнего русского города, его красоту и гордость.

Особенно радостными были праздничные дни. В частности, многим горожанам запомнился день коронации императора Александра III: «После молебна на Красной площади перед собором состоялся парад Звенигородского полка, стоявшего в Ельце. Играл полковой большой духовой оркестр. Зрелище было очень красивое. Вечером была зажжена иллюминация, особенно эффектна она была на фасаде гимназии и городской Думы. На балконе мужской гимназии горело «электрическое солнце».

Провинциальный Елец был и по-настоящему театральным городом. Когда в Ельце не было постоянного театра (известный тогда театр Лукина сгорел), любительские спектакли ставились в женской гимназии. Спектакли были не просто популярны, попасть на них считалось честью. На спектаклях довольно часто звучал большой струнный оркестр музыкантов-любителей под управлением Гильмана. В середине 1880 годов начала гастролировать драматическая труппа провинциального антрепренёра Соколова-Диамсона, который арендовал манеж для театральных постановок. Одну зиму, по воспоминаниям современников, в Ельце была «недурная опера», в которой начинала свою карьеру талантливая молодая певица Петрова-Званцева, ставшая впоследствии примадонной в московской опере Зимина.

Конечно, в строгий распорядок гимназической жизни не входило посещение театров. Это было под строжайшим запретом. Тем не менее гимназисты умело обходили эти препоны. В ход шли такие типичные уловки, как переодевание в штатское платье, синие очки, грим и прочее.

Довольно часто в Елец наведывался настоящий цирк, вызывавший особое восхищение. Для гимназистов вход на цирковые представления был также запрещён, но, как правило, молодость, изворотливость и пламенное желание увидеть волшебный манеж побеждали.

Весной 1889 года в Елец приехал очень хороший цирк негра Томсона, украшением которого были семь дрессированных слонов: «Зрелище было настолько необычно, что гимназическое начальство сочло возможным разрешить гимназистам его посетить».

Но, пожалуй, самым любимым и разрешённым развлечением были танцевальные вечера в женской гимназии с великолепной музыкой и угощением. В роскошной зале устраивались и литературно-музыкальные вечера, на которых большим успехом пользовался хор мужской гимназии. Но самыми блестящими были, конечно же, балы, о которых не могли забыть многие из тех, кому посчастливилось танцевать среди очаровательных барышень. «Мне вспоминается бал в женской гимназии – первый бал, на котором я был… всё было чисто, молодо и всё розовело – снежная улица, снежные толстые крыши… А навстречу шли из гимназии гимназистки в шубках и ботиках, в хорошеньких шапочках и капорах, с длинными, посеребрёнными инеем ресницами и лучистыми глазами, и некоторые из них звонко и приветливо говорили на ходу: «Милости просим на бал!»… После бала я долго был пьян воспоминаниями о нём и о самом себе: о том нарядном, красивом, лёгком и ловком гимназисте в новом синем мундирчике и белых перчатках, который с таким радостно-молодецким холодком в душе мешался с нарядной и густой девичьей толпой, носился по коридору, по лестницам, то и дело пил оршад в буфете, скользил среди танцующих по паркету, посыпанному каким-то атласным порошком, в огромной белой зале, залитой жемчужным светом люстр и оглашаемый с хор торжествующе звучными громами военной музыки…» (И. Бунин).

Если с посещением театров гимназическое начальство боролось (как правило, безуспешно), то посещение гимназической церкви было обязательным, как обязательными были и ежеутренние молебны. Гимназическим храмом была Покровская церковь. Правда, в первые годы после открытия гимназисты должны были посещать старый собор, что располагался на Красной площади. Однако протоиерей о. Николай (Шубин), очевидно, из соображений надлежащего порядка, опасался толпы гимназистов, стоявших перед алтарём, и потребовал, чтобы они передвинулись в глубь храма, подальше от алтаря. Директор гимназии с этим не согласился, и тогда свои врата для «учащих и учащихся» открыла Покровская церковь, где специально для них стали служить всенощные и поздние обедни.

Духовным воспитанием в гимназии занимались очень серьёзно. Среди преподавателей Закона Божьего было немало прекрасных законоучителей. К таким, безусловно, относился Гавриил Никитович Селетов, протоиерей нового Вознесенского собора, человек образованный, «отличный преподаватель без елейности» (Д. Нацкий). Учебный день начинался молитвой в «сборной зале». Затем читалось Евангелие, причем по субботам это делал сам законоучитель, сопровождая чтение необходимыми комментариями.

Конечно, гимназия не была островом среди бушующего океана русской жизни, в которой, особенно в среде интеллигенции, атеизм стал чуть ли не обязательной нормой. Гимназисты, несмотря на строгий распорядок в посещении церкви и ежедневные молебны, были заражены духом сомнения, о чём рассказывается в двух уже упоминавшихся нами романах – «Жизнь Арсеньева» и «Кащеева цепь». И всё-таки очень многие из сомневающихся позже вспоминали елецкие церкви как самый главный праздник, как глубочайшую радость в той, немыслимой теперь, жизни: «Вот “табельный” день, торжественная обедня в соборе… Учителя – в мундирах, в орденах, треуголках… Чем больше собор, тем звучнее, тяжелее, гуще и торжественнее гул соборного колокола. Но вот и паперть – «шапки долой!» – и, теснясь, расстраивая ряды, мы вступаем в прохладное величие широко раскрытого портала, и тысячепудовый звон ревёт и гудит уже глуше… Какое многолюдство, какое грузное великолепие залитого сверху донизу золотом иконостаса, золотых риз причта, пылающих свечей, всякого чина, теснящегося возле ступеней амвона, устланного красным сукном» (И. Бунин).

Гимназия подарила миру ярчайшее созвездие имён: выдающихся людей, истоки жизнетворчества которых начинались здесь, в гулких интерьерах одиннадцати светлых классов, в которых, не ведая о своём счастливом или трагическом будущем, учили или учились те, кто стал подлинной славой России.

Судьба гимназии, её учителей и учащихся – это судьба самой России с её соблазнами, политическим многоголосием, поразительным спектром философских идей: здесь интеллектуально и духовно взрослели марксисты, эсеры, кадеты, религиозные философы, художники, прозаики, поэты, политики, учёные…

Судьба свела в одном месте, примерно в одно и то же время «учащих и учащихся», в творческом пути которых отчетливо проступали знаки истории русской культуры, науки, философии, политики…

Среди учителей особое место принадлежит учителю истории и географии В.В. Розанову, самобытнейшему русскому мыслителю и «гениальному писателю» (по определению А.А. Бердяева), пережившему в Ельце один из сложнейших, трагически-счастливых периодов своей жизни.

В Елец Розанов переехал из Брянска, где преподавал в четырёхклассной прогимназии, после трагического разрыва со своей «венчаной» женой, урождённой Сусловой Апполинарией Прокофьевной, оставившей Розанова, но так и не давшей ему развода. Розанов в начале своей «елецкой жизни» был глубоко несчастлив и, по его собственному признанию, «близок к отчаянию».

Учителям и гимназистам о новом учителе было известно немногое, но все знали, что Розанов написал философский трактат «О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения как цельного знания».

Семейная катастрофа, неустроенность, недовольство собой и непреодолимое одиночество не могли не сказаться на профессиональной карьере. Вспоминая годы, проведённые в Ельце (1887-1891), Розанов ужасался: «…для меня… было ясно.., что я тогда погибал, что я – не нужен… я весь гибну… в какой-то жалкой уездной пыли, написав лишь своё «О понимании», над которым все смеялись». Розанов признавался своей будущей жене, ельчанке Варваре Бутягиной, что он прекрасно знает, как относились к нему в городе: «Несимпатичный, угрюмый учитель (гимназии), написавший огромную книгу («О понимании»), немного сумасшедший, ходит летом в калошах и в меховой шапке в мае, п.ч. забыл или не знает, что тогда уже покупают шляпы… брошен женой. Спит под енотовой шубой. По воскресеньям играет в карты... Смеются над ним. И ученики не любят. Урод и, должно быть, ничтожество».

Эта самоуничижительная ирония не была лишена оснований. Ученики (по воспоминаниям Нацкого) действительно не жаловали Розанова: «По виду он был невзрачный, среднего роста, худощавый человек с волосами цвета мочалки, с рыженькой маленькой бородёнкой, с некрасивого тембра голосом. Всё в нём производило неприятное впечатление. По характеру он был неуживчивый и придирчивый. Как преподаватель он был сухой, то есть ограничивался заданием и спрашиванием урока. Свои разъяснения давал редко и не очень складно… По всему было видно, что работа учителем ему не по душе». Образ Розанова в романе Пришвина «Кащеева цепь» не столь далёк от своего реального прототипа: «Козёл, учитель географии, считается и учителями за сумасшедшего». Портретная характеристика Розанова в романе весьма живописна: «На другой день, как всегда, очень странный, пришёл в класс Козёл; весь он был лицом ровно-розовый, с торчащими в разные стороны рыжими волосами, глаза маленькие, злые и острые».

Пришвина и Розанова судьба соединила каким-то удивительным образом: подросток-гимназист Пришвин, нагрубивший учителю географии Розанову, был исключён из гимназии с волчьим билетом. Это была первая жизненная катастрофа, болезненная память о которой нашла художественное воплощение в упомянутом автобиографическом романе писателя. В «Кащеевой цепи» автор обращается к двум судьбоносным эпизодам гимназической жизни: неудачному побегу в Америку «от проклятой латыни» и исключению из четвёртого класса гимназии после записки Розанова директору.

Оба эпизода в романе имели под собой реальную основу. Вот как о побеге гимназистов вспоминает Дмитрий Нацкий: «Осенью 1884 года, когда я перешёл в третий класс, в нашей гимназии произошёл случай, который всполошил и начальство, и всех учащихся. В одно прекрасное утро было обнаружено исчезновение из Ельца четырёх гимназистов: трёх третьеклассников (не из моего, а основного отделения) Чертова, Тормана и Голофеева и одного второклассника Пришвина. Уходя, они оставили домашним письма с извещением, что отправились путешествовать в Америку. Уехали на лодке по Сосне всего вёрст за двадцать. На следующий день были разысканы становым Крупкиным, задержаны и предъявлены в гимназию. Казалось бы, вина путешественников была не так велика, но двое из путешественников – Чертов и Торман – были исключены, так как были постарше и имели какие-то счёты с гимназическим начальством. В отношении других ограничились мягкими мерами. Помню, как путешественников привели с полицией в гимназию и как они шли по парадной лестнице в приёмную директора. Самый маленький, второклассник Пришвин, при этом заливался слезами. Этот самый Пришвин сделался известным писателем и описал подробно своё путешествие в романе «Кащеева цепь».

Потом они встретятся в Петербурге: Розанов и уже достаточно известный в литературных кругах Пришвин, и смущенный Розанов примирительно заметит: «Вам это на пользу пошло», имея в виду исключение Пришвина из гимназии, к которому он приложил руку.

Заметный след гимназия оставила и в творческом наследии И.А. Бунина. Самого Бунина его гимназические товарищи воспринимали по-разному: «В третьем классе со мной учился другой выдающийся писатель, академик по отделу изящной словесности Иван Алексеевич Бунин… Бунин был на один год старше меня, но он остался в третьем классе на второй год, а затем вышел из гимназии, как говорили, по неимению для содержания в гимназии. Его отец был пьяница и безобразник. Всё, что давало ему небольшое имение в деревне Огнёвка Елецкого уезда, он прокучивал, не заботясь о судьбе детей. Путём самообразования, при помощи своего старшего брата Юлия Бунина Иван выдвинулся в число первых русских писателей.

В гимназии Бунин учился неважно, но и тогда уже было видно, что он человек недюжинный, хотя мне он не был симпатичен. Был заносчив и форсист, на товарищей смотрел свысока…»
(Д. Нацкий).

Нет прямых свидетельств об отношениях Пришвина и Бунина в гимназические годы, хотя в том же приш­винском дневнике мы находим подтверждение факта их знакомства: «Плодовитым был все-таки наш елецкий чернозем: я был в первом классе, а из четвертого тогда выгоняли Бунина, в восьмом кончал С.Н. Булгаков – это писатели, а по-другому занятых людей и не перечесть».

Бунин, будущий академик и «последний классик» русской литературы, не вернувшись в гимназию, не получил систематического официального образования, Пришвину же удалось после окончания реального училища в Тюмени закончить агрономическое отделение философского факультета Лейпцигского университета.

Известно, что Бунин очень рано и как-то естественно, без особых осложнений, вошел в литературу; Пришвин долго и мучительно искал свою дорогу, пробуя себя в агрономии, в журналистике. Ему было уже за тридцать, когда он опубликовал свой первый очерк «В краю непуганых птиц». Оба писателя в юности прошли через великие соблазны своего времени: Бунин – через толстовство, Пришвин – через марксизм. Оба испытали серьезное влияние эстетических и философско-религиозных исканий в культуре Серебряного века.

Границы статьи не позволяют более подробно остановиться на других замечательных гимназистах и учителях, прославивших русскую науку и культуру. Но одно совершенно ясно: история гимназии принадлежит не только Ельцу, но и всей России, ибо в творческой судьбе ее учителей и учеников отразились наиболее сложные, драматичные события русской истории, культуры, науки и образования.

Так выглядит знаменитая гимназия сегодня

Так выглядит знаменитая гимназия сегодня

Так выглядит знаменитая гимназия сегодня
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных