petrmost.lpgzt.ru - Драматургия Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Драматургия 

Коляска

Трагедия в трёх действиях
11.04.2016 Инна Ларина
// Драматургия

Действующие лица:


Верка, молодая женщина, 34 года. 


Любовь Васильевна, мать Верки.


Зинка, подруга Верки.


Василий, муж Верки.


Тётя Маша, соседка.


Действие первое


Квартира на пятом этаже дома в провинциальном городе. Две комнаты, кухня, оформленные в стиле 90-х. На кухне Верка. Она режет овощи для салата, готовит ужин. Соседняя комната пуста, в дальней – мать Верки Любовь Васильевна в инвалидной коляске. Слушает радио, программу «Собеседник».


Верка: Мама, сделай потише! Уши закладывает от этого «мусора»!


Любовь Васильевна не слышит. 


Верка: Мама-ааа!


Любовь Васильевна не слышит.

Наконец, Верка бросает нож со злостью на стол, решительно направляется

к дальней комнате.


Верка: Ты что, глухая?!


Мать изумленно смотрит на нее. Та подходит к радио, сама делает тише. 


Верка: Сделай потише! Кричу тебе уже десять минут!


На кухне раздается телефонный звонок. Некоторое время телефон звонит, Верка не обращает на него никакого внимания, потом берет трубку. Раздраженно:


Алло! Да, это я. Я и не удивлена, что ты задерживаешься! Что у тебя там за работа такая, что каждый раз нужно не спешить домой? (Слушает ответ). Пауза.


Верка: Да хоть совсем не приходи! 


Бросает трубку. Садится на табуретку. Молчит. Некоторое время работает

только радио.

Любовь Васильевна подкатывает коляску к столу, надевает очки и начинает перебирать фотографии на письменном столике. Некоторые рассматривает

подолгу. Читает надписи на оборотах.

На кухне Верка продолжает готовить ужин. Одновременно берет поднос, ставит на него чашку чая, кладет бутерброд с маслом, несет в дальнюю комнату.


Верка: Мама! Опять ты со своими фотографиями! Сколько можно их пересматривать! Оставь. На, поешь. Сейчас приготовлю, остальное принесу (ставит поднос на стол, прямо на фотографии, уходит).


Любовь Васильевна испуганно переставляет поднос, собирает фото, аккуратно складывает их в одном месте. Молча смотрит на поднос.


Опять звонит телефон. Верка поднимает трубку не сразу, как и в прошлый раз.


Верка: Алло! Зинка?! ЗдорОво! Сколько лет, сколько зим! Откуда звонишь? (Слушает ответ).


Ага… Ага… Ну, ты это… может, зайдешь ненадолго, раз приехала? Хоть поговорим, расскажешь, как сама. (Слушает ответ).


Через десять минут? Ага. Жду, жду (кладёт трубку, продолжает резать овощи для салата).


За это время мать выпила чай, съела бутерброд. Стучит по чашке чайной ложкой.


Верка: Щас заберу, слышу


Идет в комнату. 


Любовь Васильевна (молча кивает): Уууууууу (пытается что-то сказать, но у неё не получается).


Верка берет поднос, небрежно кивает головой, уходит.


Радио продолжает работать, там начинается программа

«По страницам истории».

На кухне заканчиваются приготовления к ужину. Верка начинает накрывать на стол в средней комнате: расставляет тарелки, раскладывает приборы. Звонок в дверь. В это время мать начинает опять рассматривать фотографии.


Верка: Зинка! Приве-е-ет! Заходи – гостем будешь. 


Зинка (с пакетом, в котором мандарины): Привет, подруга! 


Обнимаются.


Верка, ты не изменилась, как школьница. 


Верка: Ага, в фартуке и среди барахла. Рада была бы за партой посидеть, может, жизнь по-другому устроилась… Ладно, проходи в комнату, сейчас расскажешь, как ты, где ты, с кем ты.


Заходят в среднюю комнату. Там стол почти накрыт, осталось принести главные блюда: суп и курицу из духовки. 


Так, располагайся, а я пока на кухню схожу, остальное принесу. 


Зинка не садится, выкладывает мандарины из пакета в вазу, после – с любопытством начинает рассматривать фотографии на книжных полках. На них свадьба Верки. На стене висит портрет матери.

С блюдами заходит Верка. 


Зинка (указывая на портрет): А это же Любовь Васильевна…


Верка: Ага. Она самая. Вон, в соседней комнате сидит. Хочешь поздороваться? Правда, она не говорит с тех пор, как отец умер. И ноги до кучи отнялись. Помнишь, я тебе писала? Вот я и «подрабатываю» сиделкой.


Зинка: Да-а-а-а… Сдала Любовь Васильевна… А какая была… Да, я поздороваюсь.


Верка провожает ее в комнату. 


Верка: Мама!


Любовь Васильевна поворачивает голову в сторону двери. Увидев Зинку,

пытается улыбнуться.


Зинка (подходит к женщине): Любовь Васильевна, здравствуйте! 


Мать (подкатывается к ней поближе): У-у-у-у-у-у…


Зинка (берет ее за руку): Любовь Васильевна, вы меня помните? Я Зина, одноклассница Веры.


Мать (кивает): У-у-у-у-у-у-у…


Зинка: Как же вы так, теть Люб. Надо выздоравливать, нельзя так волноваться. А давайте я вам сейчас мандарин принесу!


Быстро идет в среднюю комнату, берет из вазы мандарин,

возвращается, отдает.


Возьмите на здоровье. 


Верка: Ладно, пойдем, а то ужин стынет (обращается к матери): Я тогда попозже тебе поесть принесу.


Мать: У-у-у-у-у-у (кивает и начинает чистить мандарин).


Подруги возвращаются в среднюю комнату, садятся за стол. Верка накладывает обеим еду.


Верка: Ну, подруга, рассказывай, какими судьбами к нам? Я от тебя последнее письмо года три назад получала… Замуж вышла? Дети есть?


Зинка: Приехала дом родительский продавать, документы оформляю: после аварии матери с отцом не стало, и жильё пустует… С замужеством не получилось, прожили год в гражданском, а потом Игорек к другой сбежал. Живу одна. 


Верка: Да, вот и жизнь наша проклятая. Живем не как люди: ни денег, ни удовольствий…


Зинка: Верк, тебе-то грех жаловаться: квартира хорошая, муж, мать живая. Ты бы Бога не гневила. А то разозлится, да и отнимет все роскошества. Будешь потом побираться… 


Верка: А вот теперь я тебе расскажу про свою жизнь сволочную (отламывает кусок курицы). Муж у меня электрик, сама понимаешь, денег не густо, да и ума с ноготок. Родить не получилось – патология… Мать шестой год больная: за ней глаз да глаз. Всё фотографии отцовские перебирает. Пауза. Однажды прикатилась на кухню, чайник поставила, а как закипел, снимать полезла, а рукава у свитера длинные, а у нас газ – открытое пламя. Рукава-то и загорелись. Она заухала, мы услышали, прибежали. Еле потушили. А свитер я ей из Сочи привозила. Сделала подарочек на свою голову, только деньги на ветер спустила.


Зинка: А как тетя Люба? Пострадала?


Верка: Только морально, слава Небесам, а то еще и на лечение денег бы угробила, не собрать! Да и мы перепугались – ежели что с квартирой, то на улице бы жили, в бродяг превратились.


Зинка: Ты бы к ней почеловечнее, мать всё-таки.


Верка: Куда уж человечней, с утра до вечера пелёнки стираю да жрать готовлю, провались оно всё!


Зинка: Да, Верка, изменилась ты. Помню, добрее ты была. А родители всегда для тебя старались, хотели, чтобы большим человеком стала. В кружки отдавали, ты даже в музыкалку ходила, таких в школе по пальцам можно было пересчитать. 


Верка: Ага. А я выбрала несбывшуюся мечту о высокой моде: стала швейкой – шью на дому спецодежду для железнодорожников. Невелико счастье. Неблагодарная профессия. 


Из соседней комнаты раздаётся стук: Любовь Васильевна стучит чайной

ложечкой по гранёному стакану.


Верка (громко): Щас приду (уходит в соседнюю комнату). Что тебе?


Мать подносит руку ко рту, показывая, что дочь забыла принести ей ужин.


Верка: А-а-а-а, есть пора. Ты суп будешь или курятину?


Мать пожимает плечами.


Ладно, сейчас что-нибудь принесу, раз всё равно.


Уходит на кухню, берет тарелку, возвращается в среднюю комнату, наливает суп, компот, берет поднос, кладет на него ужин, кусочек хлеба. На ходу

захватывает полотенце.


Зинка: Давай помогу, Вер?


Верка: Не надо, справлюсь. Она ест как котенок. Посиди, я быстро (уходит).


В дальней комнате Верка раздраженно ставит поднос на опять разложенные фотографии. Возвращается к Зинке.


Верка: Вот так, Зинка, и живём. По пояс в дерьме. Я вчера поговорить с ней пыталась, как в детстве. Зашла, села рядом, посмотрела на нее и думаю: где же мама, которая, как раньше, приласкает, обнимет, слова добрые скажет. Я смотрю на нее – она на меня смотрит, я на нее – и она на меня, я – она. И так минут пять. Знаешь, как в гляделки играть. Поиграли. Я поняла, что всё зря, и пошла на кухню – жрать готовить. Тут как на курорте, что мой Вася, что она: всё на подносе, а благодарности ноль без палочки. Тот приходит – сразу за стол, даже руки иногда не помоет, представляешь? Иногда думаю, ну не свинья? Слушай, а чем он от хряка отличается?


Зинка изумленно смотрит.


Да ничем! Ровно ничем! Только что разговаривать умеет. Неделю назад купила ему рубашку новую: думала порадовать мужика своего. Принесла, положила на диван. А он, представляешь, гад, пришел – и не заметил! Не заметил! Он уже не видит, что у него перед носом лежит! Я ему говорю: Васенька, я тебе обновку купила. Он посмотрел, улыбнулся и в лоб меня поцеловал, как покойницу. Вот так, Зин. А знаешь, я тебе завидую, что одна живёшь: свобода! Это лучшее, что может быть у человека. А я кручусь-верчусь – и никакой благодарности. Только скрип колес инвалидной коляски слышу да стук ложки по стакану. Вот оно – семейное счастье.


Зинка: Вер, а ты попробуй относиться к этому по-другому. Мать для тебя всегда старалась. Теперь ты для нее похлопочи. Все ж мы люди…


Верка: Слушай, вот не надо мне тут философию разводить: времена не те. Я целыми днями как белка в колесе: кручу и кручу, кручу и кручу колесо, чтоб не видеть эту машинку никогда! Будь она проклята!


Зинка: Найди другую работу – при желании можно горы свернуть.


Верка: Горы, дорогуша, на Кавказе, а у нас – кочки да ямы, а их и так преодолеть можно.


Зинка: Слушай, а где Васька твой? На работе до сих пор?


Верка: Ага. Опять порыв сетей, позвонил, отчитался, что вовремя домой ни ногой. Я уже к этому привыкла. Иногда кажется, что видеть меня не хочет, паразит. Сколько я для него сделала: квартира, машина – все условия создала. Живи и радуйся. А он…


Пауза.


Зинка: Ну, квартира с машиной от родителей твоих, после смерти Михаила Дмитриевича, вам достались. Помнишь, ты мне писала?


Верка: Ага. Слушай, а давай споем! Нашу. «Афоню» помнишь? 


Начинает петь:


В темном лесе, 

В темном лесе, 

В темном лесе, 

В темном лесе, 

За лесью, 

За лесью, 

Распашу ль я, 

Распашу ль я, 

Распашу ль я, 

Распашу ль я 

Пашенку, 

Пашенку. 



Я посею ль, 

Я посею ль, 

Я посею ль, 

Я посею ль 

Лен-конопель, 

Лен-конопель. 

Уродился, 

Уродился, 

Уродился, 

Уродился 

Мой конопель, 

Мой зеленой...


Зинка подхватывает, поют по строчке, встают, танцуют, радуются.

В это время мать стучит ложечкой по стакану, но никто ее не слышит. 


Звонок в дверь. Прекращают петь.


Верка: О, приперся! Небось, опять на рогах.


Верка пошла открывать. В прихожей возня. Заходят оба. Зина встает. Пауза.


Верка (Василию): У нас в гостях Зина. Помнишь, я тебе про неё рассказывала? Моя одноклассница, умница, отличница. Короче, всё вместе: пионерка, комсомолка, без вредных привычек.


Василий (трезвый; подает руку Зине, улыбаясь): Здрасьте! 


Верка: Садись. Ужинать будешь или на работе покормили?


Василий: От курятины не откажусь (накладывает сам себе, ест).


Верка: Зин, ты не стесняйся. Тебе компот налить? Из сухофруктов. Матери для желудка полезно. Я ей варю, и сами употребляем. Она так много не выпьет, что добру пропадать…


Зина (смущенно): Спасибо, не надо. Я домой пойду, засиделась уже. 


Верка: Так скоро? Ну, если надо, так надо…


Женщины встают, уходят.

Опять стук ложечкой по стакану. Слышен голос Верки из прихожей:


Ну че? Ща приду.


Заходит в дальнюю комнату, забирает поднос, ставит туда тарелку, чашку

с недопитым компотом, кладет приборы.


Что суп не доела? Тебя кормить – продукты переводить, мам. 


Любовь Васильевна: У-у-у-у-у-у-у… (Делает виноватый вид, молча благодарит).


Верка уходит на кухню, моет посуду.


В средней комнате продолжает ужинать Василий.

Затемнение. 


Действие второе


Раннее утро. На сцене та же самая обстановка. Темно. В комнате матери загорается свет. Она трудно встает с постели, пытается пересесть в коляску. Хватается за ручку коляски, но под тяжестью коляска неустойчива, все время катится. Мать не может удержаться за коляску, инвалидное кресло откатывается, она успевает двумя руками опереться о пол, задевает столик со стаканом и чайной ложкой. Они падают на пол. 


Верка (сонно): Проснулась, старая.


Василий (сонно): Твоей матери нет шестидесяти. 


Верка: Все равно старая (встает, включает свет). 


В средней комнате та же обстановка. Диван разложен. На нем спит Василий.


Верка (в комнате матери): Мам, что случилось? На кой черт встаешь? 


Мать: У-у-у-у-у-у-у… (Кивает головой, показывает, что нужно в ванную).


Верка: Мыться? Приспичило! Давай посажу.


Подкатывает коляску, помогает. Провожает в ванную.


Голос Верки (Василию): Вась, встань, помоги! Я тебе что, потомок тяжеловоза?


Тишина.


Верка (подходит к двери в комнату, где спит муж): Вася! Встань!


Василий (сонно): Ну что опять? Пожар?


Верка: С матерью помоги. 


Василий медленно встает, идет за Веркой. В стороне прихожей некоторое время продолжается возня. Голоса из ванной комнаты:


Верка: Слушай, я тебя уже полгода прошу колёса смазать, чтобы не скрипели: я эту шарманку слушаю и слушаю, слушаю и слушаю, слушаю…


Василий (перебивает): Помолчи, а. И так весь сон перебили, мог бы еще полчаса спать спокойно.


Верка: У тебя два желания: лишь бы я молчала и ничего не делать. Мы с тобой уже девять лет вместе, а семьи нет. Ты на работу, я – на работу. Ты проводки чинишь, я колесо швейки кручу. Ты чинишь, я – кручу. Встречаемся дома, ужин – и с утра опять заново…


Наконец, слышен скрип инвалидной коляски. В дверном проеме видно Любовь Васильевну (она в прежнем халате, но с помытой головой); сама едет в свою комнату. Следом – в свою заходят Верка и Василий.

Они ложатся, но свет не гасят.

Тем временем в соседней комнате тоже горит свет. Мать снова начинает пересматривать фотографии. 


Верка: Ты жизнью доволен?


Тишина.


Вась… 


Василий (сонно): Ты третье желание забыла: вкусно поесть. 


Верка: Ага. Кроме машинного колеса, я еще жрать готовлю и прислугой для инвалида работаю. Вот повезло!


Тем временем в соседней комнате мать включает радио. Там идет литературная передача. Ведущий: «К примеру, в научно-фантастическом романе-антиутопии Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» герои ведут следующий диалог: 


«– Иногда я подслушиваю разговоры… И знаете что?


– Что?


– Люди ни о чем не говорят.


– Да-да. Ни о чем. Сыплют названиями – марки автомобилей, моды, плавательные бассейны – и ко всему прибавляют: «Как шикарно!» Все они твердят одно и то же». 


Верка (кричит): Мам-а-а-а! Опять ты за своё! Ты на время смотрела? Какое радио в семь утра?! Имей уважение к нам: сделай потише или выключи. Слушать эту муть с утра пораньше. С какими идиотами я живу! Господи, за что мне все это?! 


Василий: Не ори. Иди к ней в комнату и скажи. Что толку орать, если она почти глухая.


Мать делает тише и ближе подкатывает коляску со скрипом к радиоприёмнику. Василий встает, начинает собираться на работу. 


Верка: Завтрак сам себе приготовишь: я полежать хочу, а то покоя от вас никакого нет. 


Василий молча уходит на кухню, открывает холодильник, берет колбасу,

начинает делать бутерброды.


Верка (кричит ему из комнаты):


Колбасу не бери, я ее на день рождения купила. 


Василий молча кладёт колбасу на место, берет хлеб и масло. В это время мать стучит ложечкой по стакану. 


Верка: Вась, спроси, что ей.


Василий: Твоя мать – ты и спрашивай.


Верка лежит неподвижно. Мать продолжает стучать.


Верка: Тебе что, трудно, изверг?! Завидуешь, что отдыхаю? (Решительно идет на кухню, игнорируя стук). Я что, прислуга тебе? Думаешь, что замуж взял – и все можно? Издеваться, плевать в спину, унижать? Ты зачем в прошлую среду к Вальке бегал? Считаешь, если я дома, а ты на работе, то ничего не слышу, не вижу? Город маленький, а нашу семью каждая собака знает из-за отца-профессора. 


В дальней комнате мать подкатывает инвалидную коляску к кухне.

Слушает в дверях. 


Верка: Я тебе вопрос задала.


Василий молча ест. 


Верка (кричит): Я тебе вопрос задала!


Мать подкатилась ближе. 


Верка: А ты что приехала? Тебя кто звал?


Мать: У-у-у-у-у-у-у-у-у... (Закрывает себе уши, пытаясь добиться перемирия).


Верка: Не вмешивайся, мать! Иди фотографии смотри. «Чтобы помнили!» – картина неизвестного художника в одинокой «двушке» как единственный мемориал героя-профессора. Наука и жизнь. Ага.


Мать (почти плача): У-у-у-у-у-у-у-у-у… (Неодобрительно качает головой).


Мать откатывает коляску назад, колеса скрипят.


Верка (закрывает уши обеими руками): Опять этот скрип! Да сколько можно?! (Обращается к мужу): Я тебе говорила колеса смазать? Говорила? Что ты молчишь? Жизнь проклятая! И где я так нагрешила, что Бог меня вами наказывает! 


В комнате матери зазвенел будильник. Любовь Васильевна сама пытается откатить коляску назад и проехать в комнату. Верка и Василий не помогают. 


Верка некоторое время сидит за столом неподвижно, смотрит в одну точку. Василий жует бутерброд, вдруг резко встает, недоев, бросает его на стол. Уходит на работу. Верка продолжает сидеть в прежней позе.


Мать выключает будильник, делает громче радио. Там идет передача «Дела семейные». Ведущая: «Психологи призывают вас быть терпимее. Семья – это островок счастья, где должны править добро и понимание. Проблемы не возникают сами по себе, это плод ошибок, которые могут привести к необратимым последствиям. Проявите больше заботы и внимания, не оставляйте без присмотра детей, с уважением относитесь к родным и близким, особенно если те находятся в трудной жизненной ситуации. Помогите им. Помните, что даже одно ласковое слово, сказанное вовремя, может предотвратить серьезную беду». Музыкальная отбивка. Ведущая: «Еще один гость в нашей студии…»

Мать делает звук радио тише. Опять принимается раскладывать

 фотографии на столе.

В это время раздается телефонный звонок. Верка медленно встает, берет трубку. 


Верка: У аппарата. (Слушает ответ). Пауза.


Да, теть Маш… Мама как всегда: радио слушает. Конечно, приходите. Я как раз в гастроном за продуктами сбегаю (кладет трубку).


Верка делает бутерброд, наливает чай в чашку. Замечает на столе лимон, берет в руки, собирается добавить в чай, но потом кладет в холодильник. Ставит всё на поднос, идет в комнату матери. Так же ставит поднос на фотографии.


Кушай, не обляпайся. Скоро тетя Маша придёт, Блока тебе читать… Пауза. Отец любил Блока… Я ее дождусь и в «восьмой» схожу. 


Мать: У-у-у-у-у-у-у-у-у… (Смущенно кивает головой).


Аккуратно вынимает фотографии из-под подноса, складывает, начинает медленно есть. Верка спешно заходит в среднюю комнату, убирает постель, складывает диван. Уходит в прихожую. Какое-то время ее не видно, на кухне она появляется уже одетая и в сапогах. Открывает холодильник, смотрит, чтобы понять, не нужно ли ещё чего из продуктов. Звонок в дверь. Хватает с холодильника авоську, идет открывать. Голоса из прихожей:


Верка: Здрасьте, теть Маш. 


Тётя Маша: Вера, ты застегнись, холод на улице лютый. Я из соседнего дома к вам не пешком, а бегом: насилу успела не замерзнуть. Осень на дворе, считай зима. Любка-то у себя, кажись?


Верка: А где ж ей еще быть? Чай пьет.


Тётя Маша: Ну, бывай. Пойду, почитаю ей. 


Дверь хлопнула – ушла Верка. Тетя Маша заходит с книгой и газетным

свертком в комнату к Любови Васильевне.


Люба, как ты, дорогая? Погода за окном, сам черт не разберет! Ветер завывает да тучи гуляют. 


Мать: У-у-у-у-у-у-у-у-у… (Кивает головой).


Тётя Маша: Мы с Колькой вчера дочку ждали из Ленинграда: две недели назад обещала глаза показать. Так позвонила, сказала, что не приедет. На работе «заедают», смены сократили, так она задумала еще одну работу найти. Я ей говорю, мол, на что оно тебе, здоровье гробить, а она: хочу, и все тут. А как я ждала! Пирог ее любимый испекла, щи сварила. Мой специально на рынок ездил за маслом шоколадным: любит моя Тонька масло, без батона всегда ест. Мы такой пир только на дочкин приезд устраиваем, только на дочкин… А теперь вот сами едим: не пропадать же добру. Я тут тебе пирога принесла, на здоровье (разворачивает из газеты кусок пирога, отдает).


Мать: У-у-у-у-у-у-у-у-у… (Пытается улыбнуться, начинает есть пирог).


Тётя Маша: Мой мне вчера заявил: старая ты стала, неповоротливая, носки, говорит, мне полгода вяжешь, не дождусь, босой помру. Представляешь, Люб? Я говорю, ты постыдился бы слова такие говорить, малахольный. У тебя на голове три волосинки остались, да и те уже не шевелятся (смеется). Ой, Любонька, где ж наши годы сумасшедшие? Под гармошку, да в пляс! Помню, как у дома соберемся да песни горланим (поет): «Ой, цветет калина в поле у ручья, парня молодого полюбила я, парня полюбила на свою беду, не могу открыться, слов я не найду…». А какая коса у меня была, ой, Любка… все мужики мои были, а выбрала Кольку-маляра за шевелюру. А теперь вот смотрю на три волосинки... 


Любовь Васильевна берет фотографию своего мужа и показывает соседке. 


Тётя Маша: Помню я твоего Мишку, каждый раз мне показываешь… славный был мужик, умный. Жаль, сердечко не выдержало. Любка, Любка, сама ты виновата, ну не любила, так разошлись бы с миром, что ж втихаря с мужиком-то... Да в таком возрасте… Даже шило в мешке не утаишь, а ты любовь свою незаконную пыталась… И где она теперь, любовь-то? Ни мужа, ни любви: уехала любовь твоя в неизвестном направлении. И мужа не сберегла (смотрит на его фотографию)… И дочь родная простить не может. И внуков нет, может, хоть они бы не отвернулись…


Любовь Васильевна молча кивает. На ее глазах слезы. 


Ладно, что опять память ворошить… прошло уже, не воротится. Я твоего любимого Блока принесла. Почитать?


Любовь Васильевна кивает, тихо слышно радио. В это время там начинается музыкальная передача. Любовь Васильевна тычет пальцем в книгу,

пытается что-то сказать. Тётя Маша понимает, листает:


Поняла, твое любимое, «Последнее напутствие». У меня оно специально крестом помечено. Вот. Нашла. 


Любовь Васильевна приготовилась слушать. 


Тётя Маша:


Боль проходит понемногу,


Не навек она дана.


Есть конец мятежным стонам.


Злую муку и тревогу


Побеждает тишина.




Ты смежил больные вежды,


Ты не ждешь – она вошла.


Вот она – с хрустальным звоном


Преисполнила надежды,


Светлым кругом обвела.




Слышишь ты сквозь боль мучений,


Точно друг твой, старый друг,


Тронул сердце нежной скрипкой? 


(В это время по радио начинается «Колыбельная для ангела» Ф. Шопена

в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Любовь Васильевна

делает звук громче).


Точно легких сновидений


Быстрый рой домчался вдруг?




Это – легкий образ рая,


Это – милая твоя.


Ляг на смертный одр с улыбкой,


Тихо грезить, замыкая


Круг постылый бытия.




Протянуться без желаний,


Улыбнуться навсегда,


Чтоб в последний раз проплыли


Мимо, сонно, как в тумане,


Люди, зданья, города...




Чтобы звуки, чуть тревожа


Легкой музыкой земли,


Прозвучали, потомили


Над последним миром ложа


И в иное увлекли...




Лесть, коварство, слава, злато –


Мимо, мимо, навсегда...


Человеческая тупость –


Все, что мучило когда-то,


Забавляло иногда...




И опять – коварство, слава,


Злато, лесть, всему венец –


Человеческая глупость,


Безысходна, величава,


Бесконечна... Что ж, конец?




Нет... еще леса, поляны,


И проселки, и шоссе,


Наша русская дорога,


Наши русские туманы,


Наши шелесты в овсе...




А когда пройдет все мимо,


Чем тревожила земля,


Та, кого любил ты много,


Поведет рукой любимой


В Елисейские поля.




Тётя Маша и Любовь Васильевна сидят молча, пока «Колыбельная для ангела»

не закончится, потом тетя Маша выключает звук. Любовь Васильевна плачет, подъезжает на коляске к комоду, достает оттуда платочек, вытирает слезы.


Тётя Маша: Вот, Люб, наша и жизнь. И отправят нас в Елисейские поля. Это в рай, значит? А далеко он, рай-то этот? Иногда посмотришь в небо, воздуха вдохнешь, и выдохнуть боишься: вдруг второй раз уже не получится, вдруг смерть на пороге поджидает? А небо чистое-чистое, светлое-светлое… и ничего нет милее света этого бесконечного. И поди разбери, где он, рай… (Пауза). Да не всё ли равно нам будет, куда… Лишь бы дети наши не грешили да нас на старости лет не бросили. А то и пойти некуда, головы приложить негде…


Любовь Васильевна (пожимает плечами): У-у-у-у-у…


Пытается сообразить, потом хватается за карандаш и лист бумаги, пишет. Показывает лист, где написано: «В богадельню». Начинает жестикулировать, дает понять, что хочет туда.


Тётя Маша: Люб, а Люб… ну ты погоди с богадельней-то. Верка, конечно, не подарок (да и сама ты виновата), но зачем уж в такие крайности. Понимаю, если б ты одна-одинешенька осталась, но при живой дочери-то… Люб, а Люб, ну хочешь, я к тебе чаще приходить буду. На пенсии все равно, где помогу чем, где подскажу чего, а?


Любовь Васильевна молчит, машет рукой, пытаясь показать, что не надо ничего.


Может, мне с Веркой поговорить, чтобы внимательней к тебе была, в одной квартире все-таки, надо людьми оставаться. 


В это время из прихожей слышится стук входной двери. Это Верка вернулась

из магазина. В прихожей возня – она раздевается, потом заходит на кухню,

оставляет авоську с продуктами, идет в дальнюю комнату. 


Тётя Маша: Может, поговорить, а? 


Любовь Васильевна слышит шаги, быстро сует лист с надписью под фотографии, снова отказывается. 


Верка (в дверях): Теть Маш, может, вы чай попьете? Поди, устали от разговора сами с собой. Я тортик купила. 


Тётя Маша: Верочка, да нет, спасибо. Я пойду, а то Колька скоро приедет на перерыв, спохватится, а меня нет. Чего доброго, разволнуется, а ему нельзя – нервы надо беречь (встает). Люб, ты выздоравливай. Я к тебе завтра зайду. Посидим, фотографии посмотрим, радио послушаем. 


Любовь Васильевна кивает, пытается улыбнуться. Тетя Маша выходит из комнаты, за ней – Верка. Они показываются в дверном проеме средней комнаты.


Тётя Маша (негромко): Вер, а я все-таки от чая не откажусь, задержусь ненадолго. Угостишь?


Верка (не совсем понимает): Пойдемте на кухню, я сейчас чайник поставлю. 


На кухне тетя Маша скромно садится за стол. Верка хлопочет с чаем.


Тётя Маша: Погода-то нынче какая, хоть тулуп надевай: осень холодная выдалась. Пауза. Мы вчера Ирку ждали из Ленинграда, так она позвонила, сказала, что не приедет пока… Пауза. Вер, а Васька у тебя молодец: целыми днями на работе пропадает. Вчера смотрю в окно, уж ночь почти, а он только…


Верка: Теть Маш, вам сахар сыпать?


Тётя Маша: Нет, я без сахара пью. По телевизору сказали, если много сладкого есть, то диабет может быть. 


Верка: Это все демагогия. Я вообще телевизор редко смотрю. 


Тётя Маша: Верочка, я с тобой поговорить хотела: ты бы добрее с матерью-то, а то ведь помрет ненароком, а потом себя казнить будешь, что не уберегла. 


Верка: Я себя казню, что на свет родилась, за работу сволочную, за жизнь непутевую, а вы мне про мать-инвалида… Из той же оперы: что посеяла, такой и урожай собирает.


Тётя Маша: Нельзя так, Вера. Не суди, да не судима будешь. Жизнь наша недолгая, все мы ошибаемся. Значит, суждено было твоему отцу уйти молодым. Бог так распорядился.


Верка: Больше верьте своему Богу. Где он, Бог-то ваш, а? (Встает, начинает нервно искать). Может, в духовке прячется? (Открывает, заглядывает). Нет. А может, в холодильнике сидит? (Открывает, заглядывает). И тут нема. А вдруг под столом, а? (Смотрит под стол). И тут пусто. Нету. (Разводит руками). 


Тётя Маша (крестится): Да что ты, Вера. Хватит. И так ничего святого в нас не осталось: ни прощения, ни сочувствия. За что нам довольную жизнь? За то, что в 20-х церкви рушили? Вот и расплачиваемся теперь несчастьями да бедами. Ошибки каждый совершает, только бы понять и исправить ко времени, дабы не поздно было – бабушка так моя говорила, вечный ей покой. В Бога до последней минуты верила, поперек Советской власти. А какая добрая была: мухи не обидит… Бывало, выйдет из своей избушки голубей кормить с краюхой хлеба, а они к ней так и летят, так и летят! А чуднЫе какие! Ко всем с опаской, а бабушке и на плечи, и на руки садились. Смешные! Курлычат и курлычат вокруг, пока все не съедят… 


Верка (задумавшись): Ладно, теть Маш, мне работать надо. Боюсь, не успею партию до завтра дошить (встает, убирает со стола).


Тетя Маша встает за Веркой. 


Тётя Маша: Ухожу, ухожу (делает несколько шагов в сторону прихожей, поворачивается, несколько секунд смотрит на Верку, которая возится с посудой). А ты все-таки добрее с матерью-то… (Уходит).


Верка идет в среднюю комнату, садится за швейную машинку, начинает шить. Мать опять стучит ложечкой по стакану, но дочь не слышит. Затемнение.


Действие третье


Та же квартира. Верка на кухне отбивает мясо. Она раздражена. Перестает

стучать. Садится. Через несколько секунд вскакивает к телефону.

Набирает номер.


Верка: Будьте добры Василия, электрика (слушает ответ). Как нет? А давно ушел? (Слушает ответ). С обеда? Пауза. Спасибо, я поняла (кладет трубку). 


В это время в дальней комнате мать делает радио громче. Там звучит песня Юрия Антонова «От печали до радости». Верка решительно направляется в среднюю комнату. Достает лежащий на антресолях чемодан, кладет на диван. Открывает шкаф, начинает собирать вещи мужа.


Верка (в ярости): Я покажу тебе, как по бабам бегать! Ирод! Никуда ты не денешься: посмотришь на чемодан – и хвостик-то прижмешь. Идти тебе некуда: ни кола, ни двора. А Валька – умная, на черта ты ей сдался, кроме развлекухи. Такую скотину не прокормишь, да и не за что: не заслужил…


Мать, услышав Верку, приехала в среднюю комнату. Верка ее не замечает. Мать несколько секунд смотрит на дочь, подъезжает к чемодану, берет оттуда вещь, жестом спрашивает о происходящем.


Верка: Тебе что здесь надо? Надоело в комнате сидеть? Езжай обратно, а то запру, будешь в одиночестве помирать. Что?! Страшно? Да ты не бойся, каждому по заслугам: я отмучаюсь, а тебе, глядишь, легче станет. Как земля только тебя терпит. А хочешь, я тебе совет дам?


Мать смотрит на дочь.


Не суй свой нос в чужие дела, поняла? Ты думаешь, я дочь тебе?


Мать молча кивает.


Н-е-е-е-ет, я тебя матерью не считаю. А то, что родство кровное, так это биологически только, понарошку. Ты удивлена?


Мать плачет.


Ой, смотри-ка, слезки полились. Надо же, как трогательно. Родила меня с патологией: бездетную, отца в могилу свела, а сама инвалидом стала. Удобно, когда всё на подносе: нюни подтирают, еду готовят, комнату вычищают. (Становится на середину комнаты, говорит в зал): Я – жертва обстоятельств. Испорченный продукт, который критикует общественность. Родить не могу – разговоры, муж к другой бабе ходит – разговоры, мать непутевая – разговоры. А внутри у меня, здесь (бьет себя в грудь), внутри… Да мне выть хочется, бежать отсюда сломя голову и никогда не возвращаться. (Садится на диван рядом с чемоданом. Тоже плачет). 


Ну скажи, за что мне такое уродство, а? Была послушной девахой, через раз на танцы ходила, школу с золотой медалью закончила, чтобы вам на радость да соседям на зависть: папа профессор – это закон. Пауза. А! Я поняла! Нельзя всю жизнь жить беззаботно: все познается в сравнении. Сначала – хорошо, потом обязательно будет плохо. 


Мать качает головой, в знак неодобрения.


Что такое? Опять не нравится? Я всё делаю не так: не ту профессию получила, не так замуж вышла, живу не как все. А посмотри на людей (показывает рукой на окно). Там святые с крыльями ходят. Хорошее сравнение, да? (Выделяет): Святые с крыльями. Только одно замечание: если бы крылья были, то они летали бы, а они по земле гуляют, как раненые. 


Встает, продолжает собирать вещи в чемодан. Мать хватает ее за руку, пытается остановить. Верка вырывается. 


Ты что делаешь? Учить меня вздумала? Катись отсюда, пока по горбу не схлопотала… 


В это время слышно звяканье ключей. Дочь замолчала, обе поняли, что пришел Василий. Он нетрезв. Верка молча хватает коляску и увозит мать в ее комнату. 


Верка: Не лезь не в свое дело (уходит обратно в среднюю комнату, садится на диван, ждет).


Входит Василий, видит чемодан и вещи. Молча пытается осмыслить

происходящее.


Василий (встал в дверях): Дорогая, ты едешь на курорт? (Издевательски улыбаясь): Нервишки подлечить? 


Верка молчит, смотрит в сторону. Василий подходит ближе, узнает свои вещи.


О, неужели ты меня решила на лечение послать? Куда хоть еду-то: Минеральные Воды, Ессентуки… Колыма? Ты что молчишь? Язык проглотила?


Верка: Ты где опять шлялся?


Василий: Я? Работал (садится в кресло напротив Верки). Петрович попросил задержаться на линии.


Верка: Как же мне надоело твое вранье бесконечное. Скажи мне, Васенька, ты когда врешь и в глаза смотришь, у тебя ничего внутри не происходит? Ну, к примеру, несварение желудка? А может, тебя совесть жрет? Ни на что не жалуешься?


Василий молча слушает. 


В это время мать в соседней комнате делает громче радио. Ведущий: «Сегодня мы поговорим с вами о понятии счастья в русской литературе. Наши классики трактуют его по-разному. К примеру, литературоведы считают, что произведение Антона Павловича Чехова «Вишневый сад» – о счастье. Многие критики уверены: сам по себе вишневый сад символизирует то недостижимое, о чем мечтает каждый персонаж, но в итоге мечта уходит от них. Уходит она потому, что мало кто приложил достаточно усилий, чтобы ее удержать». 


Верка: Мама, сделай потише в конце концов! Невозможно слушать эти нравоучения.


Мать выключает радио. Принимается опять раскладывать фотографии мужа

на столике. Василий продолжает сидеть молча.


Верка: Что же ты молчишь, Васенька? Я с утра до вечера шью-мою-готовлю-убираю, нянчусь с матерью-инвалидом, а тебе по барабану. Ты хоть раз меня спросил: устала, выспалась? Ну что, поможешь мне вещи твои собрать или за ум возьмешься?


Василий: Что ты от меня хочешь, Вера? Я живу с тобой уже девять лет и каждый день слушаю одно и то же: какой я плохой. Разве можно так не любить жизнь? Мне кажется, ты даже еду готовишь с отвращением, поэтому она такая своеобразная получается. А давай о нас, а? О наболевшем. Я тебя замуж взял? Взял. Я деньги зарабатываю? Зарабатываю. Что тебе еще надо? Что тебе надо от простого мужика-электрика, который приносит зарплату в дом и ничего не требует, кроме еды и нерегулярного исполнения супружеских обязанностей? Чем ты недовольна? Матерью-калекой? Так подумай: все мы в какой-то степени инвалиды. У тебя нервное расстройство, я – почти алкоголик, тетя Маша из соседнего дома страдает безумной любовью к своей дочери, граничащей с шизофренией. Дальше перечислять? А что сделала ты, чтобы я изменился? Ты встречаешь меня поцелуем после работы? С любовью варишь мне кофе по утрам? Ласково смотришь? Твоя главная ошибка, что ты нашу семью начала с обмана: знала, как я всегда хотел сына, и не сказала мне до свадьбы, что у тебя не может быть детей. Еще тогда, девять лет назад, твоя жестокость не знала предела! Я с этим смирился. Но ты продолжаешь делать жизнь невыносимой. 


Василий решительно встает, открывает шкаф, забирает оттуда свои оставшиеся вещи, кладет в чемодан.


Верка (изумленно): Что ты делаешь?


Василий: Ты ослепла? Помогаю тебе собирать чемодан: ты же этого хотела.


Верка: Куда ты пойдешь?


Василий: Я найду куда. Не переживай: под забором ночевать не буду. Ты не видела мой галстук, в котором я женился? 


Верка (игнорируя вопрос): Тебе некуда идти…


Василий: Дорогуша, мне всегда есть куда пойти. Кто-нибудь приютит. Мир не без добрых людей. Так ты не видела галстук мой? Такой красный, в полосочку.


Верка: Он розовый. Не видела.


Василий (иронизирует): Как же теперь я без галстука. Вдруг опять жениться? 


Верка: Не поздно новую жизнь начинать? В одних трусах в загс пойдёшь, да в розовом галстуке. Кому ж ты такой нужен…


Василий: А вот это не твое дело: жена – не иголка в мешке, а гантель. Поэтому найду.


Верка (понимая, что муж серьезно собирается уходить): Вась… я тут подумала… Давай как раньше: ты и я. 


Василий: Вера, НАС никогда не было. Была только ты со своими тараканами, которые в твоей голове поселились, видимо, навечно. Прости, я устал с ними бороться. Я – человек, который тоже хочет тепла и любви. Я не робот, который только ест, работает и удовлетворяет свои потребности. 


Верка: Вась… мы же все-таки семья…


Василий: Да что ты?! А кто десять минут назад мне кричал, что нет у нас семьи и никогда не было? Кто? Может, у матери твоей голос прорезался? Или у соседа из тридцать второй, вечно молодого, вечно пьяного? Вот у него семьи нет, Вера (подходит к ней), а у нас была. Была. 


Верка: Вася, не горячись. Давай поговорим, обсудим…


Василий: Послушай, не надо ничего обсуждать, иначе я тоже калекой стану. С головой станет худо, никакие врачи не помогут. И тогда совсем тебе не повезет: на твоих плечах будут два инвалида! Зачем тебе такое счастье? Я не профессор, как твой папа, а простой мужик-электрик. Лучше уйду с миром, как ты и планировала.


Верка: Значит, обсуждать проблему ты не хочешь? А то, что ты мне врешь, – это обычное дело? 


Василий: Я вру? 


Верка: Вася, тебя сегодня с обеда на работе не было. Можешь не отрицать – мне дежурный сказал… Чем Валя лучше меня? Она готовит вкуснее или одевается «искуснее»? Что в ней такого, чего нет во мне? 


Василий: Человек она хороший. Достаточно? Где моя рубашка, такая, помнишь, синяя с белым воротником?


Верка: В стирке.


Василий застегивает чемодан. Верка со слезами бросается к нему на шею.


Верка: Вася, Васенька, не уходи. Прости меня, дуру. У нас все будет хорошо, даже лучше. Будет так, как никогда не было… 


Василий смотрит на жену с сожалением. 


Верка: Вася… ну хочешь, я похудею, я завтрак буду тебе каждое утро готовить? Хочешь, я… мать в богадельню отправлю?! И будем только ты и я. Ты и я на целом свете. Хочешь?


Василий (равнодушно): Не хочу. 


Отстраняет от себя Верку. Уходит. Верка идет за ним в прихожую.


Верка: Ну и уходи, чучело проклятое! Чтобы больше я тебя не видела в моем доме.


Слышно, как захлопывается дверь. Верка идет на кухню, достает бутылку водки, открывает ее, наливает рюмку, выпивает. Начинает рыдать.

Мать не выдерживает, приезжает на кухню. Гладит Веру по голове.


Верка (в истерике): Из-за тебя! Из-за тебя всё! Ненавижу! Уезжай к себе, пока руки тебе не повыдергивала. Ты еще и семью мою разрушила, калека старая!


Мать изумленно смотрит на Верку.


Да! Да! Чего еще добиваешься? Смерти моей хочешь? Дав-а-а-ай, я готова! Что лучше: вены перерезать или в окно выброситься? Посоветуй, мам…


Мать закрывает лицо руками. В это время звонят в дверь. Мать старается быстрее вернуться в свою комнату. Как только оказывается там, выключает свет. Радио продолжает тихо работать.


Верка: Кого там принесло? (Идет открывать). Теть Маш, случилось что?


Тётя Маша: Да вот, зашла спросить: куда это твой Василий на ночь глядя собрался с чемоданом? Мой Колька курить выходил, его во дворе заприметил. Хотел подойти, поздороваться, а тот и здороваться с ним не стал: пронесся как ураган.


Заходят на кухню. 


Верка: А это он в командировку поехал, на поезд боялся опоздать.


Тётя Маша: Колька сказал, чемодан большой… видать, дорога дальняя…


Верка: Ага, отсюда не видать. 


Тётя Маша: А я грешным делом подумала, случилось чего… (Присаживается). Люба-то как? Небось, спит уже?


Верка: Спит… В одной поре. Что с ней станется. 


Тётя Маша: Смотрела сегодня «Богатые тоже плачут»? Вот жизнь у людей: всё есть, а счастья нет. Казалось бы, что им надо: денег куры не клюют, дом вон какой, а машины какие… Видела, Верк? Это не машины, а квартиры наши на колесах по стоимости! И гавкаться умудряются, как собаки дворовые. Сегодня Марианна решила уйти из дома из-за конфликтов с этой интриганкой Эстер. Что в мире творится…


Верка: Тёть Маш, это же кино. 


Тётя Маша: Она и жизнь, как кино. Мы, бывало, ссоримся с Колькой из-за ерунды, до развода доходит, а потом посидим, остынем – и опять заново. Дочке не говорю, будет переживать, чего доброго...


Верка: А как вы думаете, допустим, если бы дядя Коля ушел – вернулся бы?


Тётя Маша: Слава Богу, такого еще не было: во всем мера нужна. Это как кнут и пряник: когда и пожурить можно, когда и приголубить. 


Верка (в пустоту): Не сложилась…


Тётя Маша: А?


Верка: Жизнь моя, говорю, не сложилась (плачет): обманула я вас, теть Маш, ушел Васька, к другой ушел…


Тётя Маша: Как ушел?


Верка: Так. Чемодан собрал – и бегом из дома.


Тётя Маша: Чудны дела ваши, Господи. Чего не поделили-то, дети мои милые? Неужто из-за матери твоей убежал?


Верка: А из-за кого ж. Отца отняла, а теперь мужа. 


Тётя Маша: Да что ж она ему плохого сделала? Говорить не может, ноги не работают – на коляске. Да она из комнаты почти не выходит, мешать никому не хочет…


Верка: Ага. Сегодня скандал случился – она тут как тут, первая приехала, семью спасать. Ненавижу!


В это время в комнате матери начинается возня, но этого никто не слышит.

Любовь Васильевна в темноте подъезжает на коляске к подоконнику, пытается

с коляски забраться на него и осторожно открыть окно. 


Тётя Маша: Вера, разве можно на мать-то так? Ты сейчас успокойся: утро вечера мудренее. Завтра, может, Васька твой и спохватится, поймет, что дров наломал. Зачем сердце себе зря изводить. Никуда он от тебя не денется: вы прожили сколько, свыклись, как поругались, так и помиритесь. Сейчас так – что не семья, то крики. Вон, соседи мои – Вовка с Симкой – каждый день, поди, на ножах, а ничего – живут. Я тебе так скажу: надо ценить, что есть. Помнишь пословицу: что имеем – не храним, потерявши – плачем? 


Верка: Я потеряла – и понимаю… Когда уходил, вся жизнь перед глазами пронеслась: помню, в Сочи поехали, жарко было, так он для меня шляпу соломенную купил. И в ее ленту розу приспособил! Я так смеялась! Говорю: «Вась, а розу-то зачем?» А он: «Так ты будешь похожа на супермодель 90-х». 


Тётя Маша: Да, есть что вспомнить… Засиделась я у тебя, домой пора, ко сну готовиться.


Тётя Маша и Верка уходят в прихожую. Слышно, как захлопывается дверь. В комнате Любови Васильевны по-прежнему темно. Женщина в это время на подоконнике. Она молча смотрит на улицу, в руках держит фотографию мужа. Делает рывок вперёд, выбрасывается из окна. 


Верка возвращается в среднюю комнату, садится на диван. Опять звонок в дверь, он частый, тревожный. Верка идет открывать. В квартиру в ужасе врывается тетя Маша с фотографией Веркиного отца.




Тётя Маша: Вера, мать, мать… 


Верка бежит в комнату матери, включает свет, видит пустую инвалидную коляску и открытое окно, подходит к нему, смотрит вниз… Тётя Маша плачет. 


Верка замечает наполовину спрятанный под фотографиями лист бумаги, где написано «Прости»… Кажется, она ничего не понимает, молча садится в пустое инвалидное кресло.


Верка: И ты меня прости, мама…


Затемнение.




Занавес

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх