petrmost.lpgzt.ru - Критика Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Критика 

Дело – труба, или исповедь неформала

15.07.2016 Александр Бойников
// Критика

Новый роман липецкого писателя, изданный в столице, отпугнёт присяжных моралистов и заставит сморщиться рафинированных эстетов. С самого начала он увлекает и даже захватывает, и не только благодаря упругой манере письма, быстрым сюжетным поворотам, выпукло и чаще гротескно прорисованным характерам, но и глубоким знанием изображаемого среза бывшего советского общества, а также жёсткого натурализма 90-х годов минувшего века.


То ли лихая, то ли безумная эпоха безвременья, топтания на обломках былой империи, обесценивания прежних и дефицита новых идеалов… «Неформалы» и «панки», самоуверенные «гопники» и «просто пацаны», палёная водка из ларьков, кабачковая икра в качестве вечной закуски, непрерывные попойки на парковых скамейках, в общагах или захламлённых квартирах, наркотики, случайный секс на чердаках, общение на музыкально-блатном жаргоне, сдобренном матом, и единственная отрада – пронизывающая всё и вся авангардная рок-музыка – таков окружающий героев «полный набор», основа их повседневного существования. Столь мрачные константы постсоветской действительности побуждают вставить «Трубача у врат зари» в обойму «другой» или «альтернативной» прозы с её вызовом и отвержением официоза, сложившейся как отдельное литературное течение в те же 90-е. Оптимистической концепции внешнего мира её приверженцы противопоставили фиксацию глубокого кризиса и его, и внутреннего мира человека.


Аккумулируя общие тенденции «другой» прозы, книга Романа Богословского обладает яркими оригинальными чертами. Во-первых, перед нами автобиографический «роман взросления», где автор запечатлел «собственный опыт, переданный без прикрас и ретуши»; добавим – от первого лица, в сплаве художественности и бытовой документальности, когда все совпадения с реальными ситуациями и людьми не случайны, а закономерны. Правда, период взросления относительно короток – всего два курса муз-

училища, ограниченного тоже двумя точками отсчёта: поступлением и отчислением. Приобретённый опыт, если абстрагироваться от конкретного учебного заведения, – удел заметной части тогдашней молодёжи, сотворившей себе кумира из нонконформизма, чьё поведение напоминает детский праздник непослушания со взрослыми последствиями. Во-вторых, психографически шаржированная и тщательно выписанная среда (студенты и преподаватели музыкального училища) – редкость в современной российской литературе. В-третьих, писатель воссоздал сугубую явь 1990-х честно и откровенно, во множестве подробностей и с эффектом вчерашнего присутствия. И – уже с вершины временной дистанции, превратив бунтарей-неформалов в явление социально-историческое: ныне исчезнувшие подобно мамонтам, они были…


Итак, главный герой романа Олег Кастидзе (позже получивший кличку «Касто») – юноша одарённый, из вполне приличной семьи с отчимом и с недавних пор истово верующей мамой, «пять лет музыкалки по классу трубы… освоил за год». По протекции репетитора, усиленной пакетом с коньяком, он поступает на духовое отделение музыкального училища в крупном областном центре Лисицке. Подходящая квартира найдена, учить его будет Валерий Эдуардович Белкин, лучший педагог по специальности, ворота к славе и деньгам распахнуты – надо лишь трудиться, что же ещё?


* * *


Однако начало самостоятельной жизни, отравление свободой от родительской опеки быстро приводят Олега на социальное преддонье. Под влиянием соседа по комнате Рената, торгующего наркотой, он пробует «травку»; автор не жалеет красок и образов для описаний наркотических фантомных грёз. «Кайф» же после пробуждения совершенно иной: «Тело ныло, болела голова, мысли оплавились». А дальше – в перерывах между пьянками с «олдовыми чуваками» – нервная опустошённость, пренебрежение учёбой, недовольство и ядовитые (и оправданные!) насмешки наставника Белкина, который не стесняется принимать подношения яблоками, «кирять» прямо в учебной аудитории и вместе с заведующим отделением быть «продюсером хождения на жмура». И – состояние постоянного спора с матерью, пытающейся наставить сына на путь истинный; клятвенные обещания преподавателям и самому себе взяться за ум, т.е. за трубу, с последующим их невыполнением, поскольку «Nirvana» и «Гражданская оборона» (свобода) не чета Баху и Генделю (системе); и, наконец, воинствующий скепсис по отношению к религии (а мама-то всякий раз наивно интересуется, почему в снимаемой для сына квартире нет икон). Разговоры и размышления героя нередко облекаются в несобственно-прямую речь, внутренние монологи, которым свойственны экзальтация и языковой экспрессионизм.


Пожалуй, именно язык и образный строй повествования – конёк Романа Богословского, по жизни ещё и музыканта: «Сентябрь выдал мне в ухо своё крещендо, когда я этого совсем не ожидал», «трубный глас осени оглушил», «меня словно обдали прокисшим супом», «Белкин по обыкновению совершал фрикции трубочкой языка», «старый вельзевул вёл ее туда, где, похихикивая украдкой в мохнатый кулачок, он пронзит её красоту иглой своего уродства, он сделает Любе прививку старости, введёт в неё яд, вычерпанный его слугами из смрадных лесных болот», «её морщины напоминали мне атлас автомобильных дорог СССР, лежащий у отца в бардачке» и т.п. В некоторых критических отзывах, размещённых в Интернете, аналогичные фразы названы «пафосными» и «аффективными». Сие, конечно, в стиле присутствует, хотя не повсеместно. Но, согласитесь, трудно не обратить внимания на озорные и точные парадоксы, например: «Водка, купленная в киоске с надписью «Водки нет!», оставила тяжёлое техническое послевкусие».


* * *


Почему Олег увяз в той трясине, разрушающей не только тело, но и личную индивидуальность, собственную неповторимость? Только ли потому, что из-за справедливых упрёков Белкина «…ну ты можешь стать сильным трубачом, Олег», он уходит, «презирая мир и себя в нём», не желая «пересматривать своё отношение». Но не порывает с полулюмпенской компанией даже после издевательского розыгрыша, когда собутыльники попросили его сыграть на трубе. Тут-то в длинноволосом Касто на мгновение пробуждается истинный музыкант-творец: «Что-то великое влетело в уши, овивая пьяный мозг вуалью совершенства, гордости и радости. Я ликовал, что они попросили меня сыграть – значит, интересно, значит, ценят, значит, и труба может вызывать интерес, если она в моих руках, тут, в гараже… Оказывается, они всё это время в душе своей носили уважение ко мне, к моему инструменту?..» Олег начинает играть, и «от воздушного напора из трубы брызнуло чёрное масло, какой-то мазут, вонючий и мерзкий, что они залили в трубу…» Экзистенциальная кульминация отказа от творческой самореализации материализовалась: вместо торжествующей над пошлостью звуковой гармонии инструмент извергает зловонную грязь…


Труба – сквозной образ-символ романа. Её напевами трубач может возвещать жизнь и смерть, взлёт и падение, радость и скорбь: «трубач выдувает медь» и «третий ангел вострубил». Для ёмкой характеристики Олега Кастидзе просто напрашивается просторечный фразеологизм «дело – труба», имеющий по отношению к нему два взаимоисключающих смысла. Он выбрал тот, который означает саркастически-печальный финал, а вот удастся ли вернуться к первому, т.е. к своему прямому предназначению?


Однозначного ответа на этот вопрос писатель не даёт, но в одном из своих интервью раскрывает цель создания «Трубача…»:


«Да, я теперь могу доподлинно рассказать людям, в чём заключается опасность такого образа жизни. В книге ясно видно, что я прошёл по краю. И этого опыта нечего стыдиться. Многие, кто рядом со мной были, не удержались на этом краю, упали в могилу. У меня подрастают свои дети, дети друзей, я смогу вовремя заметить, когда они начнут оступаться. Рядом со мной тогда таких людей не было».


Не было? Мне думается, не зря в романе появилась и заняла особое место лекция-проповедь отца Артёма. С его помощью мать другого нонконформиста Ларика решила провести сеанс изгнания из своего сына «беса рок-музыки». Речь священника разительно контрастирует с общей тональностью романа, загруженного мрачной иронией: она преимущественно ровна, с минимумом приглушённых эмоций и главное – безупречно аргументирована. Отец Артём открывает не только истину, но и перекидывает через пропасть нравственного и физического падения ведущий к ней мост (он позже возникнет в очередном наркотическом трансе Олега, но тот увидит только «вязкую тёплую грязь до самого горизонта»). Преподаватели муз-

училища выговаривают, мать и бабушка Олега причитают, а священник, по умению говорить и убеждать похожий на профессора Вихрова из «Русского леса», вразумляет доброжелательностью к собеседнику и беспощадной логикой, обращённой и к животрепещущим проблемам дня сегодняшнего, ведь угрожающие соблазны не просто сохранились, а облеклись в более изощрённые формы.


Где прячется настоящее зло? Оно – «в том, когда люди считают одних хуже себя, других – глупее, третьих – страшнее».


Мать отказывается понимать сына из-за его увлечения рок-музыкой? Тогда пусть скажет себе: «Всегда легче пригласить священника, который погрозит пальчиком – да? Ведь надо вникнуть в культуру, которую потребляет собственный сын, чтобы помочь ему отделить зёрна от плевел, блёстки и крашеные шевелюры от настоящей музыки. Поймите: дьявол прячется в разрыве между нами и нашими детьми, в отрыве от диалога на равных, в псевдолюбви, в нежелании идти до конца с собственным ребёнком».


* * *


Проповедь отца Артёма разделяет первую и вторую части книги. И читатель настраивается на то, что Олег начнёт меняться, не мгновенно (как в соцреализме), а мучительно и долго, с метаниями и катарсисом. Вместо этого – повторные живописания пьянок и тусовок, которые даже с вовлечением новых лиц уже не вызывают большого интереса; восприятие текста притупляется.


Мне могут возразить: ну зачем культивировать схематизм, неужели считающий порок за счастье герой непременно должен «исправиться»? Должен или нет, решает в конечном итоге автор, которого даже при предельном автобиографизме романа нельзя стопроцентно отождествлять с его персонажем. Сам же писатель «прошёл по краю» и не упал. Воплотить душевное и духовное возрождение человека без фальши и нарочитости – очень непросто, смаковать уже знакомый негатив в разных ракурсах (а именно на такую мысль натолкнула меня вторая часть романа) гораздо привлекательнее. Но у «другой» прозы и задачи другие: показать, что герой всецело зависит от среды и сам способствует укреплению её норм и привычек. «Свой» круг замыкается, и как ни барахтайся в нём, за пределы его не вырвешься. Высокое бытие в искусстве (и шире – в мире) заменяется уродливым узким мирком, выдаваемым за канон абсолютной свободы. Жестокая игра-эксперимент под названием «Как я был самостоятельным» завершилась для Олега оглушительным провалом.


И всё же не буду однозначно упрекать Романа Богословского в нежелании уравновесить негатив позитивом (был ли последний вообще в 90-х годах?), но вновь процитирую уже упомянутого отца Артёма, чьи слова, на мой взгляд, обращены к молодёжи любого времени:


«Пытайтесь задумываться, ищите настоящее, и никакие черепа не смогут ввести вас в заблуждение. <…> И попса, и телевидение, и спорт – все сферы пронизаны духом предательства, пороков, ненависти, но во всём этом есть и подлинное знание, чистая энергия. <…> Ищите, работайте по-настоящему. И со временем вы во всём разберётесь. <…>


– Иначе… Сначала ухмылочки с водочкой, потом случайные связи со всеми девушками, кто не против. Постепенно попойки заменят и черепа, и сатану с футболки. Придёт подлинный дьявол, невидимый, неосязаемый. Придёт в виде нежелания делать хоть что-то, менять свою жизнь. Придёт бес, который пригласит тебя в лодку, плывущую только по течению – всё ниже и ниже по мутной и вонючей реке. Придёт бес, который заберёт остатки ответственности, жизнелюбия…»


А это уже чёткая оценка жизненной позиции, кредо, нравственный императив, нашедший отклик в сердце Олега: «Я мало что понял из слов отца Артёма умом, но что-то более глубинное во мне усвоило всё, что он сказал – всё до единого слова». Умом Россию не понять…


Наверное, это «всё» и поможет «еретику» Кастидзе вырваться из плена муторных иллюзий. Именно так, вероятно, допустимо интерпретировать аллегорическую и расплывчатую концовку книги: герой видит самого себя, парящего в небе вместе с мамой на волшебном самолёте (роману недаром предпослано посвящение «Моим родителям»). И одновременно лицезреет Себя-Другого, каким он был в первых строках произведения – трубачом у врат зари.


А всё-таки заря утренняя, и трубач проснулся…

Загрузка комментариев к новости.....
№ 1, 2017 год
Авторизация 
  Вверх