petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Сосед

Рассказ
15.10.2016 Борис БУЖОР
// Проза

Когда-то у меня был сосед. В поселок на каникулы родители привозили его на образцово начищенной зеленой «семерке». В ясную погоду капот ее неистово блистал, разбрасывая «зайчиков» по округе. Порой блистал даже и в пасмурную погоду при малейшем солнечном просвете. Меня родители привозили на рейсовом автобусе номер сорок марки «Львiв». Взрослые его ругали за медлительность, называли «катафалкой». Что это такое, я не знал. Судя по тону, что-то неприятное. А мне он был по душе – зимой тепло, а весной в открытые окна вносило запах сирени.


Жил сосед в образцовом, ярко оштукатуренном доме. Дом охранял породистый пес по кличке Цезарь, он лаял на всех и всегда, нес службу днем и ночью. Я жил в маленьком домишке с бледными стенами. Наш дом охраняла дворняга по кличке Дружок. Лаял он редко, да и то исключительно от радости, когда во двор заходили свои. Взрослые считали его бесполезным, сравнивали с образцовым сторожем Цезарем. Зря… А я брал с собой Дружка, когда ходил под уличный фонарь на майских жуков. Помогал он мало, но участие принимал активное. Летом мы с ним ходили купаться на озеро за железной дорогой. Взрослые говорили, что купаться там нельзя, можно подхватить менингит. Что такое менингит, я тогда тоже не знал. Наверное, что-то страшное, страшнее «катафалки». Мы с Дружком, в отличие от соседа с его образцовой собакой, сторожащей образцовый дом и образцово начищенную «семерку», не боялись никаких менингитов.


Бабушка говорила: «Дружи с соседом». Многоголосье отдыхающих в доме дядей и тетей тут же подхватывало: «Дружи». Он закончил четверть на твердые четверки. Мало того, классная руководительница красной ручкой каллиграфически записала в его дневник «отлично» за поведение. Он не ходит по вечерам на железную дорогу воровать болты, чтобы швырять их в прогнившие бока вагонов, не лазает к бабе Маше за грушами и, самое главное, всегда помогает по огороду. Только дед – бывший фронтовик, послушав все это, молча злился, откашливался и уходил курить на крыльцо, унося с собой неудовольствие и суровость.


– Знаю, как он помогает, – ворчал дед на крыльце, растягивая папиросу. Каким образом, сидя ко мне спиной, он меня замечал, не знаю. – Три раза лопатой ковырнет, как в носу пальцем, а его потом неделю пирожками откармливают. Герой Соцтруда… – дальше следовало привычное и родное «мать-перемать».


Я дружил. Ну, точнее – старался. Правда, не всегда получалось. Однажды я даже поехал с ним кататься на велосипеде. Какой был велосипед у моего соседа, говорить, думаю, нет смысла. Образцовый, с ярко-оранжевым световиком. Мой велик тоже ничего – с рулем «заячьи уши», перешедший мне по наследству от старшего брата. Как бы сильно ни крутил я педали, сосед меня всегда обгонял; обгонял с наслаждением и легко. У него был скоростной – с тремя скоростями, у меня «Орленок», тяжело справляющийся и с одной. Мы остановились на лесной опушке передохнуть, я попросил у соседа дать прокатиться. Он тут же потерял всю веселость, стыдно заюлил, мол, бабушка ему не разрешает давать велосипед чужим. Я настаивал, мол, в лесу же никто не увидит, я по тропинке, туда-обратно. Сосед тут же парировал: «А вдруг ты чего сломаешь?» После этого я с соседом дружить уже совсем не хотел, что бы там взрослые ни говорили и сколько бы «отлично» ни было записано ему в дневник.


Друзья у меня были совсем другие. Взрослые водиться с ними не разрешали. Бабушка называла их «хулиганье». «Если будешь с такими водиться, то ничего путного из тебя не выйдет». Я водился. Митька Брагин был известен всей улице своей рогаткой, больше напоминающей древнее оружие, нежели игрушку. Да и какие тут игрушки – ореховый рогачок, жгут и пята, в которую, как влитой, заряжался подшипник или камешек. Из рогатки били всё: воробьев, бутылки, фонари, случалось, конечно, что и окна. Митька был круглый двоечник, но с романтичным запалом – прочитав Джека Лондона, твердо был уверен, что быть ему путешественником. А если ты собираешься стать путешественником, то ни о какой учебе не может идти и речи. Надо осваивать рогатку, она и от волков спасти может. Митька уверял, что и от медведя спасет, если попасть ему точно в глаз. Он где-то про это читал. Хотя я знал, что нигде не читал, а просто выдумал, но спорить мне с ним не хотелось.


Второго друга звали Ярик. Кто-то из взрослых называл его Ярославом, но это звучало дико. А как по нам, так Ярик куда лучше. Дед мой называл его уважительно, по фамилии – Донской. Он все Яриково семейство так называл. «Вон, Донской на рыбалку собрался», – это про отца Ярика. Или про самого старшего семейства – своего товарища: «Пойду-ка косточки разомну, до Донского дойду», – и доставал из-под кровати стеклянную банку из-под яблочного сока. Но в банке был не сок. Сок же не бывает прозрачный, если только березовый. А зачем березовый сок хранить под кроватью?


Ярик, как и я, был городской, учился на тройки, но вот по природоведенью имел твердую заслуженную пятерку. Говорил он об этом с гордостью. А нас больше всего удивляло, как он смог запомнить такие слова, как «сталактиты» и «сталагмиты», а главное – понять их различие. Ярик категорически не любил драк, но так уж выходило, что драться ему приходилось чаще всех. Стоило только появиться чужакам с другой улицы, так они сразу почему-то видели в Донском главного врага. Даже на речке, на рыбалке, он всегда оказывался в нужный час, в нужное время, как раз тогда, когда камышиная заводь кишела «чушками» – так мы звали пацанов со второй улицы. Они же нас прозвали «болтами». Несмотря на малый рост и почти воробьиный вес, Ярик из драк чаще всего выходил победителем – год в секции бокса давал себя знать.


Меня же пацаны уважали за огромный «талант» – я всегда мог достать спички. Да-да, взрослые, боясь пожаров, прятали от нас все, из чего мы могли добыть огонь. Мой дед был исключением… Он никогда ничего не прятал и отлично знал, что из его тумбочки пропадают спички. Не сердился. Один раз только сказал:


– Спички бери, только не приведи Бог узнаю, что взял папиросы…


– А что тогда будет? – Я был очень любознательным ребенком.


– Что-что… Я тебе такую Курскую дугу, мать-перемать ее, устрою…


Я его мгновенно понял и согласился на условия. Спички тогда меня интересовали, а папиросы – нет.



Образцово-показательный сосед с нами не дружил. Когда ближе к вечеру мы шли на железную дорогу за болтами, он, словно специально, маячил возле своего дома и всем своим видом излучал порядочность. Или в посадках напротив дома дисциплинированно начищал тряпочкой велик. Мы шли мимо, он смотрел на нас и словно записывал.


Наутро всем нам влетало по первое число. Митьке – от отца, Ярику и мне – от бабушек и других взрослых. Как всегда, в конце трепки в пример нам ставили соседа.


Соседские бабульки собирались каждый день посидеть на бревне и истово нахваливали соседа, мол, не мальчик – загляденье… А мы, хулиганье, активно распускали слухи, что меня и Митьку оставили на второй год, про Ярика такую очевидную ерунду говорить боялись, ведь он отлично знал, чем сталактиты отличаются от сталагмитов.


Как-то раз играли мы в разведчиков, прятались в кустах и свежевырытых компостных ямах-окопах, прислушивались, приглядывались, разведывали, одним словом. Ну и услышали индюшачье клокотанье старушек в наш адрес: мол, вечно грязные и вечно что-то ломаем. Тут подошли к ним мой дед и дед Донской, веселые, как-то по-особому разрумяненные, и, на чем свет стоит, раскостерили старушонок. Заодно досталось и соседу.


Сосед, уцепившись за образцово начищенный велик, медленно багровел. Видимо, первый раз в жизни услышал он в свой адрес не восхищение.


– И как ты так живешь-то? – сурово спросил мой дед. – Чисть, чисть, пока мужики делом заняты.


Сосед не ответил, продемонстрировав обиду…


«Да отстань ты, старый!» – взволновались бабульки.


Деды ушли, но первый раз в жизни я почувствовал за себя и за друзей гордость.



Чем взрослее я становился, тем больше становилось у меня соседей. Но… Тот, образцовый сосед из детства меня не покидает и по сей день. Где бы я ни работал, в каком бы городе я ни жил, я узнавал его.


Ох уж эта образцовость...


Я нашел ее в основательной, чрезмерно кудрявой тетушке, когда снимал однушку в Москве. Вечное ее «Здравствуйте!», неугомонное славословие в мой адрес, и не пью-то я, и в чистоте квартиру содержу, и сырников она напекла – угощайся. Да вот только когда хозяин выселял меня из квартиры, я от него узнал, что именно она, основательная и чрезмерно кудрявая, жаловалась, что приезжий из тех мест, где одно хулиганье, балуется травкой и маленько подворовывает. Зачем она лгала? Никак не могу понять…


Ох уж эта образцовость...


Я узнал ее в театре… В соседнем кабинете сидел второй режиссер – дедок, насквозь пропитанный вежливостью, с кучей званий и почетных грамот, не говоря уже про медали, которых у него было гораздо больше, чем у моего деда. Даже если сложить медали моего деда и деда Донского, то их получится меньше. Театральное руководство на него не может наглядеться, образцовый работник культуры: ко всем обращается исключительно по имени-отчеству, почтительно, даже ко мне, совсем молодому. Сразу после премьеры он быстро и незаметно оказывается в кабинете директора и с радостной доскональностью перечисляет все недочеты спектакля. Руководство слушает с упоением. Пустой зал на премьере своих спектаклей он объясняет аргументированно, с привлечением театральных терминов, и все слушают и впадают в прострацию от погромыхивания аргументов и обоснований. А второй режиссер, до неприятной влажности пропитанный вежливостью, уносит слушателей все дальше и дальше от сцены, апеллируя то к Станиславскому, то к Товстоногову.


Будучи поначалу скромным и малоопытным, я отлично ладил с «соседом». Но стоило мне добиться малейшего успеха, как отношения испортились мгновенно и необратимо. В ту же минуту второй режиссер материализовался в директорском кабинете и аргументированно распотрошил спектакль по моей пьесе, горячо ссылаясь то на Товстоногова, то на Станиславского.


Время, непостижимое время – весна-осень-зима – летело лихой тройкой и несло меня по полям и оврагам. И как бы я того ни хотел, никак не тормозило, а все швыряло меня из стороны в сторону и набирало ход. А вот лето, как только я вырос, исчезло… Раскололось на позднюю весну и раннюю осень. Сам не заметил, как достиг средних лет и пофрантил по жизни значительно и уверенно.


…Как-то раз, войдя внезапно в галдящий праздничный зал ресторана, я содрогнулся. Дорогой стильный костюм, лакированный блеск туфель. Я ли это? Знакомые мне взахлеб твердят, какой я хороший. Да я и чувствую себя хорошим. Звонит телефон. Отвлекаясь от разговора, не утруждая себя извинениями, отвечаю на звонок.


– Алло, братан, – слышу издалека хриплый голос.


– Да-да, – узнаю я Митьку.


– Братан, выручи, сотки три надо…


Я смотрю на очаровательных и улыбчивых нимф. «Какие, к черту, три сотки?» Брезгливость возникает внезапно. «Три сотки» – гордый собой, иронично улыбаюсь уголками губ. Ну не сейчас же… Потом, потом как-нибудь, сейчас мне точно не до «трех соток». И как только с губ готово сорваться «нет»… мурашки пробегают по телу. Из-за спины слышится родное: «мать-перемать». Вздрагиваю, как от подзатыльника. Дед мой, уж десять лет как покойник, идет ко мне сквозь гостей – в зубах «беломорина», лицо сурово. Он прожигает меня взглядом насквозь.


– Да-да, есть, – говорю я в трубку, не отводя глаз от деда.


Тот кивает, лицо его смягчается, глаза глядят приветливее.


А я остро вспоминаю образцового соседа, закормленного пышками – до сих пор помню этот соблазнительный аромат свежеиспеченной сдобы. Этот засранец специально выходил на улицу потравить нас бабушкиным угощеньем. Он никогда ни с кем не делился. У него одна, мол, но мы-то знали, что совсем не одна. Целая эмалированная кастрюля, а может быть, и две, стоят на терраске, исходят головокружительным запахом. Озорные мухи кружат над ними, но все их маневры бесполезны – на кастрюли накинуты чистые марлевые полотенца, и к пышкам никак не пробраться.


– Спасибо, братан… Ты где? Сейчас подъеду…


Я поспешно говорю адрес. Прячу телефон в карман.


– Что-то случилось? – спрашивают знакомые.


– Все хорошо, – отвечаю я, – все хорошо, – повторяю снова, презирая себя того – минутной давности.


Я озираюсь по сторонам. Дед уже у дверей, хочу его догнать и понимаю, что это невозможно.


А я, дурак, и не знал, что образцовый сосед поселился совсем рядом.


Образцовый сосед, взлелеянный, приветливый, послушный… Мы живем и не замечаем, что он повсюду. По соседству образцово начищенная Европа, она глядит на нас и отстраненно-приветливо улыбается. Умные советуют брать с нее пример.


Теперь я знаю, что такое катафалк… Уж лучше бы и не знал.


Образцовая демократия со своими до блеска начищенными ценностями, сияющими на весь мир…


Образцовый дом соседа облез, обветшал, пошел трещинами и, в конце концов, был продан за бесценок. Въехали в него не то узбеки, не то казахи. Кузов «семерки», проржавевший от дождей, затерялся в посадках, цвет его уже не разобрать. Новые хозяева хранят в ней дрова.


Утонченный западный мир… Он умеет сопереживать, ценить и любить?


Цезарь умер, а мой Дружок жив. Говорят, что собаки столько жить не могут, а он живет. Почти не выходит из своей конуры, только в мае, заслышав жужжание майских жуков, поведет ухом. Еще говорят, что собаки не могут плакать…


Их сытое снисходительное добро – прекрасно. Покуда оно сыто, оно остается добром.


Соседа долго не видел. А когда встретил, не сразу и узнал. От румянца не осталось и следа, запах сдобы сменился другим – терпким, алкогольно-табачным. Он возненавидел меня за секунду, глаза сверкнули нездоровым блеском.


– Чем занимаешься? – спросил я.


– Угости сигареткой лучше, – не ответив, потребовал он.


«Мать-перемать». Вспомнил образцовый велик. «Бабушка не разрешает». Так захотелось послать его ко всем чертям. Но… Но только улыбнулся и протянул ему пачку дорогого «Kenta».


Градус соседской ненависти скакнул выше. Брезгливо вытащил из пачки грязными пальцами за белоснежный фильтр сигарету и, не сказав ни слова, пошатываясь, цепляя кусты вдоль бульвара, пошел прочь.


– Ты куда? – спрашивает из кухни жена.


– К Донскому.


– И что отмечать будете?


– Премию его очередную.


– Вам бы лишь бы отмечать, – шутливо-раздраженно. – А за что? – уже серьезно и заинтересованно.


– Да какие-то новые минералы в своих сталактитах и сталагмитах нашел.


– А Митька будет?


– Конечно, – отвечаю я, заглядывая под кровать.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 1, 2017 год
Авторизация 
  Вверх