petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Полковник был неотразим

Рассказы
15.10.2016 Алексей КОЛЯДОВ
// Проза

НЕКРАСИВАЯ


В этот подмосковный пансионат с неизбывными остатками былой советской помпезности – огромным залом с бассейном и фонтаном при входе, резными лестницами, мрамором и гранитом на каждом шагу – профессора-словесника Андрея Петровича Зоткина пригласил бывший студент, ныне видный чиновник. Он же вверил его попечению директора пансионата Сергея Ивановича, который предоставил Зоткину режим наибольшего благоприятствования: просторный номер на одного, другие льготы.


Впервые зайдя в столовую на ужин, Андрей Петрович почувствовал себя сиротливо и неуютно: точь-в-точь как студент в полупустой аудитории перед приходом наскучившего преподавателя. И хотя за пятью-шестью накрытыми столиками в центре зала собрался контингент возраста отнюдь не студенческого – в основном за сорок, – уныние и разочарование так и читалось на лицах: дескать, каким ветром занесло нас в эту тошниловку? И только появление двух официанток – одной постарше и поплотнее, другой помоложе и постройнее – внесло некое оживление, как и всегда в начале любого действия. Загадав, что его столик будет обслуживать молодая, Андрей Петрович не смог сдержать недовольной гримасы, увидев вблизи старшую. Бедняжка, она была очень некрасива: круглощекая, под глазами – чуть навыкате – темные круги, носик картошкой.


Официантка заметила его недовольство, но, кажется, не удивилась. Доб­рожелательно сказала:


– Не переживайте: заезд только начался, вы – первые. Дня через два людей понаедет – скучать не придется.


Голос у нее оказался приятный, улыбка доброй, и Андрей Петрович устыдился своего первоначального впечатления, поддержав разговор:


– Что, все столики займут?


– Все – нет, конечно, – покачала она головой. – Ноябрь, не сезон. А вот июль-сентябрь у нас ходовые: лес, речка… Рыбу, грибы многие сдают нам на кухню. Готовим по их желанию. И сейчас грибы есть. Вы любите их?


– Люблю. Но, кажется, их нет в меню…


– Да, – официантка потупилась. – Но мы подаем. Если гости просят…


– Во-о-н ка-а-к, – протянул Андрей Петрович, не зная еще, как ему реагировать на это признание.


Мысль, что понравился этой женщине – с сединой в волосах, без талии, с ногами-тумбами, – показалась ему унизительной. Он, несмотря на свои сорок восемь и пробивающееся брюшко, отнюдь не считал себя стариком. Вернее, не давали считать юные аспирантки и не успевшие заматереть «остепененные» преподавательницы едва за тридцать: так и липли к заведующему кафедрой. Маленький интерес их – побыстрее и половчее выбиться в люди – был ему понятен, и цену ему трезвым умом он знал хорошо. Но мечтатель по натуре, он иногда забывался, и ему казалось: соискательницы ищут не его поддержки, а сердечного расположения. Впрочем, почему бы и нет? По общему мнению, он умен, эрудирован, да и внешностью природа не обделила. Не зря же его так любит жена, с которой он прожил вот уже двадцать лет, двоих детей народил. И эта, в фартуке подавальщицы, с полсотней лет за плечами, кажется, положила на него глаз. Все бы ничего. Но ведь – готов об заклад побиться – считает, наверное, себя ровней ему и даже допускает возможность романчика между ними. Сначала грибки предложит, потом позовет к себе в гости (интересно, живет при пансионате или в своем домике с курами в сарайчике?), потом поставит на стол бутылку, потом…


Передернувшись, он ответил резко, как отрубил:


– Нет-нет, никаких грибочков! Несите мясо!


Официантка покраснела, став почти симпатичной, и послушно кивнула:


– Хорошо! Извините…


Она повернулась и ушла на кухню неловко, почти по-мужицки ступая. Эта походка напомнила Алексею Петровичу что-то давнее, разозлила и развеселила одновременно. «Тоже мне соблазнительница»,– ехидно подумал он про себя, принимаясь за салат. В последующие дни он держался с Татьяной (так она представилась) недоступно: не разговаривал и почти не обращал внимания. И она не делала попыток заговорить первой. Лишь иногда посматривала испытующе. Впрочем, ему могло и показаться: вбил себе в голову невесть что!


А в пансионате и вправду стало оживленней. Почти все жилое крыло на втором этаже рядом с номером Андрея Петровича занял некий крупняк из Таганрога. Он приехал не один – с командой: таким же, как и он, низеньким и плотным то ли водителем, то ли охранником и тремя девицами неопределенного возраста, которые выдавали себя за секретаршу, референта и массажистку. Застольная компания, собираясь по вечерам в двухкомнатном номере босса, куда водитель ящиками затаскивал водку, заморские фрукты и закуски из ближнего ресторана, раздражала, хотя его раза два очень любезно зазывал в гости сам предприниматель. Андрей Петрович находил любой предлог, чтобы ускользнуть уже через час-полтора. Но не знал потом, куда себя деть: монография по понятным причинам не шла, постоянный гвалт за стенкой отвлекал. Выйдя однажды в таком состоянии в холл, очень обрадовался, заметив в кресле за чтением толстого литературного журнала худенькую интеллигентного вида даму в роговых очках – судя по внешним признакам, родственную душу.


Уже через час они гуляли по местному «невскому проспекту» – длинной освещенной аллее перед пансионатом. О себе дама (она назвалась Лидией Николаевной) сообщила немногое: работала ранее экономистом в тресте, а когда начались перемены и трест развалился, перешла главбухом в частную фирму. Хозяин ее очень ценит, не ущемляет ни в зарплате, ни в отпусках. Одна беда – часто отзывает ее с отдыха для консультаций. Вот и завтра ей предстоит поехать в Москву: фирма присылает за ней машину.


– Ну вот: только познакомились, и на тебе – пропадаете! – с сожалением сказал Андрей Петрович.


– Зато оставлю вам соседских девочек – развлекайтесь! – поджала губы Лидия Николаевна. – Они, наверное, все заочницы – профессоров просто обожают!


– А вы?


– Ну, я! – кокетливо, но с видимой горечью сказала Лидия Николаевна. – Мое время ушло…


Конечно, как истинный джентльмен, Андрей Петрович поспешил ее уверить, что это не так. Говорил искренне: Лидия Николаевна ему определенно понравилась. Встретив ее через пару дней в столовой за своим столиком, обрадовался как ребенок: одиночество начинало тяготить. И она тоже, увидев, была ему рада: непринужденно перейдя на «ты», оживленно рассказывала о московских впечатлениях, заглядывала в глаза и как бы невзначай ласково дотрагивалась до руки. Официантка Татьяна сразу заметила все, стала очень грустной и что-то резкое сказала Лидии Николаевне.


Та взглянула на нее, на Андрея Петровича (он стыдливо угнулся над своей тарелкой) и сразу все поняла:


– Послушай… Андрей, кажется, наша, – она замялась, подыскивая точное определение, и, не найдя ничего лучшего, выдала: – наша… красавица к тебе неровно дышит. Ты не находишь?


– Да кто вас поймет, женщин, – польщенно отмахнулся Андрей Петрович, сразу оценив неприкрытую ревность. – Сами хоть знаете, что у вас на уме?


– Догадайся!..


Казалось бы, столь быстро установившиеся между ними доверительно-дружеские отношения в условиях отдыха очень быстро должны были перерасти в незатейливый, но приятный курортный романчик. Но Лидия Николаевна то ли в силу своего характера, то ли из желания посильнее раззадорить партнера больше чем на прогулки и как бы случайные касания не шла. Даже пикник на природе, устроенный для них Сергеем Ивановичем, который, как выяснилось, хорошо знал Лидию Николаевну, ничего не дал. И только увидев, что Андрей Петрович готов разочароваться и остыть, предложила отметить вечером свой день рождения. В ее номере. Вдвоем.


Обнадеженный, Андрей Петрович шел на решающую вечеринку (воспринял ее именно так, а день рождения считал лишь поводом) с легким сердцем. Но постучал в дверь номера Лидии Николаевны и вздрогнул: на пороге лицом к лицу – подавальщица Татьяна. Та увидела его, встала боком и, приглашая, взмахнула правой рукой: проходите, мол! И этот жест, и эта поза опять-таки, как и в первую их встречу, что-то напомнили, но времени определить, что именно, не было: навстречу от сервированного стола шла, улыбаясь, нарядная Лидия Николаевна. И только позже, когда за подавальщицей закрылась дверь, а Лидия Николаевна оставила его одного («Отойду на минутку!» – сказала, заговорщицки улыбаясь), память сработала. Да так, что не оставалось сомнений…


В длинном коридоре, куда Андрей Петрович выбежал, не закрыв дверь номера, никого не было. Татьяну он догнал уже перед столовой. Услышала его шаги за спиной и остановилась, словно говоря: дорога свободна!


– Я узнал тебя, Тань, – перевел дыхание Андрей Петрович. – И ты меня тоже узнала! Почему не сказала?


– Зачем? – Татьяна жалко скривила губы. – Ведь ты сбежал... Значит, не любил…


– Сбежал, – опустил голову Андрей Петрович. – Но ведь как было?..


Он говорил ей что-то неубедительное, Татьяна машинально кивала, и оба они производили впечатление ненормальных или ссорящихся. Татьяна первой почувствовала это и застеснялась:


– Идите, Андрей Петрович. Вас дама ждет… А мне домой надо!


Она ушла в столовую переодеться, а Андрей Петрович, ожидая ее в холле, мысленно перенесся в родную рязанскую деревеньку, в которой они впервые встретились. Ему тогда было лет девять, не больше, а ей – то ли шесть, то ли семь. Весть о приезде москвички принес единственный его деревенский сверстник – Толян: «У нее отец на-ча-а-льни-и-к! У них даже машина своя легковая». Эти известия – москвичка, своя машина, отец-начальник – подействовали на него так оглушительно, как если бы ему сказали о появлении в их нищих краях принцессы. Несколько дней старался не попадаться ей на глаза: с цыпками на босых ногах да в застиранной рубашонке какое впечатление произведешь? И хотя страхи были напрасными, «принцесса» при ближайшем рассмотрении оказалась самой обычной курносой ревой-коровой, так и повелось впредь: при ежегодном известии о ее приезде Андрея сковывала самая настоящая робость, не прошедшая даже в юношеском возрасте, когда уехал учиться в областной пединститут.


Собираясь домой на летние каникулы, всегда волновался, встретит ли Таню. И если не встречал – мучился: вдруг с ней что-то случилось? Появлялась она – нескладная, полненькая – прятался от нее, как в детстве, чтобы после встретиться как бы случайно и пойти всей деревенской компанией, где он, Андрюша Цыган, был заводилой, за яблоками в чужой сад, за грибами в лес, а вечером – на Бугор: потоптаться под гармошку. Неизвестно, догадывалась ли о чем Таня, но в последний его приезд в деревню (ему уже было двадцать, он перешел на четвертый курс института) она, выйдя к нему за полночь из амбара, где ночевала с деревенской подружкой, покорно уступила его юношеской страсти. А он, держа ее в объятиях и признаваясь в давней любви, отчетливо понимал: продолжения этого романа у них не будет, иллюзии могут долго возбуждать, но жить с ними постоянно нельзя.


Рано утром, разбудив Толяна, тоже, как и он, студента-старшекурсника, пошел с ним на трассу, к автобусной остановке. Распили в павильоне бутылочку, и Андрей, отведя глаза, сказал: «Встретишь сегодня Таню – извинись за меня. По-другому я не могу...»


Прошло столько лет, все почти забылось, и вот такой поворот…


Вышла из столовой Татьяна – в длинном, еще более старившем ее плаще и с хозяйственной сумкой в руках, и он невольно, как давеча, поморщился: до чего же она неженственна, нескладеха!


– Я провожу тебя, Тань? – шагнул ей навстречу.


Она остановилась и внимательно посмотрела на него: не осуждающе, нет, пожалуй, даже ласково.


– Зачем, Андрюш? Ты своего добился: вон какой благополучный! Профессор, у нашего директора в друзьях и у этих, – она кивком указала в глубь коридора, – богачей нынешних. А я – что? Учиться после школы не пришлось: умер отец. Он, кстати, был всего лишь шофером у начальника, машины своей никогда не имел. Ну и я, даром что москвичка, – подавальщица простая. И муж у меня из обслуги. Да ты знаешь его – Виктор, шофер Сергея Ивановича, катал вас… И дочка наша здесь же, в пансионате, на регистрации. От нее и услышала о твоем приезде, фамилию твою она от меня знала. И имя…


Андрей Петрович дернулся, вспомнив пухлощекую цыганистую регистраторшу, которая с каким-то испугом рассматривала его паспорт по приезде. Он тогда даже сказал ей что-то резкое, отчего она чуть не заплакала. Неужели?.. Да нет, ерунда это все, отчаянно убеждал он себя, слишком мала вероятность…


– Не бери ничего в голову, Андрюш, – словно подслушав его мысли, ласково притронулась к его рукаву Татьяна. – Все прошло давно. Я своей жизнью довольна. Муж у меня хороший, любит меня…


Она отвернулась и пошла вниз по лестнице, тяжело и неловко ступая. А Андрей Петрович ощутил вдруг такую тяжесть на сердце, что испугался за себя: а как он будет жить дальше с таким грузом?


ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ


– Простите, я вас обеспокою… чуточку! – Голос очень милый, с еле уловимым неопределенным акцентом.


Вадим Петрович открывает глаза: вот уж не ожидал от себя, что заснет. Предупреждал ведь Саша: «Ты там, батяня, смотри в оба! Разминетесь еще – останешься без подарка на день рождения. Сюрприз для тебя – закачаешься!» Думал сразу отбиться: «Сюрприз? Сам и готовь! А я тебе что – посыльный из магазина?» А сынок свое: «Да ладно, не возносись слишком, отцов! Мне просто в субботу некогда: четыре пары, до трех в университете. А мои знакомые – они интеллигенты, самые настоящие, рафинированные, не чета тебе – обещали к полудню приехать. Хотят одним днем обернуться: посмотреть наш собор (как же: копия храма Христа Спасителя) и обратно в Москву. Они самим тебя найдут: я им и фото нашей «девятки», и твое личное по Интернету передал, чтобы не искали долго!»


Звучало интригующе – рафинированные интеллигенты, – и сыну хотелось пойти навстречу (в последние месяцы, видел, того снова потянуло за компьютер, который почти забросил после поступления в университет, все гуляет да гуляет вечерами), потому и согласился. Надо поощрять тягу к интеллектуальному, да и, чего греха таить, забота Саши приятна: о дне его рождения, видите ли, вспомнил…


– Вы слышите? – легкий стук в боковое стекло, и тот же обворожительный голос. – Извините, я вас разбудила, кажется!


Вадим видит в окне на уровне его головы что-то пестрое, переливающееся, а ниже – стройные ножки в изящных туфлях: женщина! Может, та, кого он ждет здесь на площади у собора вот уже два часа? Он открывает дверцу и выходит из автомобиля: не разговаривать же через стекло! Да, ищут явно его. Женщина – она того неопределенного возраста, когда можно дать и 35, и 40, и 45 лет – смотрит на него с ожидающей, но явно определенной улыбкой (не иначе, они знакомы, или, во всяком случае, она видела его фотографию), чуть иронично, но с симпатией. Отлично, со вкусом одета: облегающее, как у модели, платье, элегантный шарфик-косынка, в тон ему чудная сумочка на длинном ремешке, обволакивающий тонкий запах духов. Общий фон и аксессуары так впечатлили, что на лицо незнакомки Вадим Петрович обратит внимание чуть позже. Оно тоже прелестно: тонкие классические черты носа и подбородка, ясные, с чуть подведенными веками глаза, искусно закрученные прядки над скулами. Правда, многовато грима на щеках, и помады на полуоткрытых губах тоже, пожалуй, перебор, но это понятно: не девочка – дама!


– Вы?..


– Да, я вас ищу, Вадим… Петрович! – Она делает шаг навстречу и протягивает руку – холеную, с тонкими длинными пальчиками и маникюром на столь же ухоженных ноготках.


В другое время он мог бы растеряться и просто пожать ее, но эта ситуация и сама фигурантка, весь ее облик исключали такое начисто. Собрался, вспомнил подобные сцены из фильмов и слегка прикоснулся губами к теплой, пахнувшей чем-то приятным и неуловимо знакомым коже. Сразу же отпрянул и впился глазами в ее лицо: как она прореагировала? На удивление, очень положительно! Руку убрала медленно, будто желая подольше сохранить на ней след его губ, глаза у нее затуманились, губы шевельнулись, словно что-то произнося…


– Значит, это о вас мне говорил Саша?! – Вадим Петрович приблизился к ней так накоротко, что чуть не коснулся ее пышных, как у молодой девушки, волос, рассыпанных по плечам. Темных, с легким коричневатым оттенком.


Она не отстранилась. И смотрела очень ласково и испытующе, будто что-то знала о нем и теперь искала подтверждение своему знанию:


– Да, он молодец – ваш сын! Такой заботливый…


– Ну а сюрприз…– Вадим еще раз окинул незнакомку с ног до головы и чуть остановился взглядом на сумочке. – Где он? Или сюрприз – это вы сами?


– Ну что вы! – Она кокетливо покачала головкой, что снова напомнило Вадиму что-то давнее и приятное, и с легким упреком спросила: – Вы не предложите мне место в своей машине? Так, на виду, – она повела вокруг головой, – неудобно: все смотрят…


Тут и Вадим заметил, что они оба, как и шестисотый «мерседес» с тонированными стеклами (когда тот остановился поблизости, и как только он просмотрел его?), стали объектом заинтересованного внимания целой кучки зевак, которые случайно или по делу оказались в этот чудный день на завершение лета здесь, на соборной площади. Понять их было можно: такая роскошная дама рядом с не менее роскошным лимузином – зрелище для маленького городка не самое заурядное!


– Конечно, предложу! – заторопился Вадим Петрович, распахивая переднюю дверцу своей изрядно поношенной «девятки» и пропуская в нее даму. – И давайте, если не возражаете, чуть отъедем в сторонку. Ваш «мерс» всех очаровал. Надеюсь, в нем кто-то остался? А то еще угонят – не дай Бог…


– Остался? Да-да, остался, Ва-а-ди-и-и-м…– Женщина замялась, будто запамятовала отчество.


Все время, пока Вадим садился за руль, она смотрела на него так же ласково и загадочно, как в первую минуту встречи. Этот взгляд и ее протяжное «Ва-а-ди-и-и-м» будто встряхнули его, он уже готов был поклясться, что в его не столь еще длинной, но и не такой уж короткой сорокатрехлетней жизни была эта женщина с ее трогательным фамильярным обращением. Но где и когда?


Вадим затормозил так резко, что женщину тряхнуло, и она привалилась головой к его плечу.


– А вы – лихач! Вот уж не думала о вас так! – ее губы шевелились рядом с его ртом, обдавая сладким цветочным дыханием.


Он инстинктивно дернулся к ней щекой, но она уже отпрянула на свое место, не отворачивая, однако, от него своего лица: по-детски полуоткрытые губы, трогательная синь во взгляде…


И он вспомнил:


– Ева?!


Она ничего не ответила, только смотрела пристально. Но он уже знал: да, это она – Ева.


Вот так же они сидели тогда рядом в маленькой смешной электричке, громыхавшей вдоль быстрой горной речушки в Высоких Татрах. Был такой же славный августовский денек. В густой древесной зелени еще почти не пробивалась позолота, ярко светило солнце, и все для них тогда только начиналось, вернее, было впереди. И молодежный международный лагерь, в который их две группы – из Советского Союза и Чехословакии – ехали с вокзала вместе, и их будущее знакомство, и внезапная любовь, и сладкая – до истомы – близость, и неотвратимая жестокость разлуки.


Впрочем, ничего этого они тогда не предполагали. Просто ехали в одной электричке двадцатилетний студент литфака из Союза и почти такая же молодая (на два года старше его, но разницы не чувствовалось совсем) выпускница словацкого «педа» и наслаждались жизнью, природой и молодостью. Конечно же, они не могли не познакомиться (ведь Ева так бегло говорила по-русски и ей не терпелось проверить на ком-то коренном свои институтские знания!) и понравиться друг другу. Во всяком случае, Вадиму Ева показалась самим совершенством: худенькая, изящная. При этом она так изысканно, хотя и просто, по-дорожному, была одета, что Вадим, практичный и рациональный в крестьянских предков, решил, что девочка безусловно очень хороша, но не для него, рязанского вахлака, уготована. И поэтому все пять дней в лагере он только издали здоровался кивком с Евой, которая в недоумении поглядывала на него, словно говоря: да ты что, парень, белены объелся, что избегаешь меня? И впрямь – белены. Он даже закрутил – так, из обычной юношеской резвости – романчик с одной юной чешкой из кулинарной школы. Правда, хватило ума не показаться Еве на глаза с Крыстей: все больше по кустам шастали. Крыстя, правда, тянула его в клуб, на танцы, но Вадим, как мог, отбивался: да что, мол, там делать, лучше проведем время с пользой. В клуб он заходил, как правило, сразу после открытия один, чтобы слегка – для тонуса – выпить винца и что-нибудь купить Крысте.


А у Евы сразу объявилось несколько ухажеров из армянской группы. Ребята денежные, они постоянно ее чем-то угощали: конфетами, сухим вином, пивом. Происходило это чаще всего на глазах у Вадима, в столовой (она же по вечерам – кафе-бар), и ему только и оставалась, что переживать да отворачиваться, встречаясь с Евой глазами. Наверное, они больше и не заговорили бы друг с другом, если бы не она. Тогда, перед отъездом из лагеря (Вадиму как раз в этот день исполнилось двадцать), армяне, как и все советские, они тоже уезжали назавтра, особенно активно угощали Еву. На столе красовался коньяк, дорогие закуски. Ева вела себя непринужденно, шутила, мило чокалась со всеми. Но пила мало, только пригуб­ливала. На Вадима у барной стойки она, казалось, не смотрела. Но когда он, улучив мгновение, кивнул ей, она встала и, не обращая внимания на опешивших поклонников, подошла к Вадиму. Держалась спокойно, но голос выдавал волнение: «Вы завтра уезжаете?» – «Да!» – только и смог произнести он. Помолчали, не зная о чем говорить. «Вы пьете?» – наконец, выдавил он, указывая на красующиеся в витрине бутылки. «Вы же видели», – она повернулась в сторону армян, грозно таращившихся на них. «Я возьму сухого! – он протянул бармену кроны. – Пойдем, посидим!» – «Нет, – качнула она головой. – Лучше ко мне, в хатку. Будем одни…»


Бедная, бедная Крыстя! Она чуть не упала в обморок, увидев его с Евой на выходе из клуба. Жалко улыбнулась, подалась было к нему, но что для нас чужие слезы, когда сердце переполнено своим, личным, когда впереди – там, в крохотном деревянном шалашике под шиферной крышей – хатке – счастье? Но только для двоих! Третий – лишний!


«Ва-а-ди-и-м!» – шептала Ева, лаская его, и он таял от нежности. Боже, как ему повезло: такая женщина, а любит именно его, Вадима!


Утром их группа уезжала из лагеря в Прагу. Ева его не провожала: они договорились встретиться через два дня в чешской столице.


Она приехала. И было целых три пражских дня вместе. Маленькие дешевые кафе, парки, квартирка Евиной подруги – свидетели их любви и ужаса перед расставанием. Ужаса неподдельного. Ну да, самое страшное безвременье в Союзе позади. Престарелый генсек по-своему добр и сентиментален. Официально браки с иностранцами разрешены. Но то – официально. А неофициально – постоянный и всеобщий надзор КГБ и парткомов: ни шага в сторону! Руководитель группы уже предупредил Вадима: «Приедем домой – с тобой разберутся!»


«Выходи за меня!» – предложил он, замирая от ужаса: и «да», и «нет» как приговор! «Да» – как они устроятся в Союзе? Допустим, он бросит институт и пойдет работать в какую-нибудь маленькую газетку или журнальчик. Сто рублей зарплаты. Как прожить на эти гроши? Вернее, как будет чувствовать себя в таких условиях она – такая холеная и изнеженная, дочка директора школы и капитана национальной безопасности? А если «нет» – она его не любит, и все не более чем притворство или простая животная страсть. Но Ева – мудрая женщина – не сказала ни «нет», ни «да». «Оставайся у нас!» – предложила она, и этим обезоружила Вадима: одно дело – стыдиться своего комсомольского значка, почти обязательного для него за границей (как же: верные ленинцы), другое – отказаться от Родины. Трава у дома и материнские слезы не грязь на подошвах, походя не отбросишь…


Договорились писать и встретиться через год в Москве, куда она должна была приехать по турпутевке. А пока Ева, не таясь, пришла на Пражский вокзал – проводить Вадима. Вся группа наблюдала за их прощанием. С сочувствием и завистью. Мстительно улыбался, пожалуй, только руководитель – старший областной прокурор и по совместительству сексот. Он-то все знал наперед!


Ни одного письма от Евы Вадим не получил, хотя сам отослал ей с десяток. Полгода он ходил сам не свой, пока не догадался: она ни при чем. Подсказал партийный секретарь, он же доцент кафедры философии, полюбивший Вадима за бойкое перо и любовь к его предмету: «Тобой интересуются… в органах. Хотели гнать из института, но прокурор – тот, что донос на тебя накатал, – попался на взятке. Веры ему нет. Да и я за тебя заступился! Но мой тебе совет: о чешке забудь! Иначе карьеры не будет!»


Спасибо парторгу за заботу, но карьеры Вадим так и не сделал: противно было при Советах. Да и профессию журналиста в девяностых он сменил – стал предпринимателем. Мельчайшим, провинциального масштаба, но душевное удовлетворение это приносило: никому ничего не должен, ни перед кем не прогибаешься – что еще нужно человеку? Да и с семьей повезло: женился по любви, сын – его точная копия: что характер, что внешность, что увлечения. В школе выбрал гуманитарные и в университет поступил на филологический. Может, писателем станет? Вот ведь придумал же с подарком на день рождения: в ином романе так не закрутят!


– Слушай, как он с тобой связался – мой сынок?! – ошалевшими глазами Вадим смотрел на Еву и все не верил: она ли?


– А помнишь, я дала тебе на вокзале открытку с моим домашним адресом? Он нашел ее в твоих записных книжках и связался с одним интернетчиком из Прахатице, попросил его разузнать обо мне, кто такая. Тот оказался моим бывшим учеником, позвонил мне в Прагу: я тогда уже там жила. Мой сын завязал с твоим Сашей переписку по Интернету, и так родилась идея: встретиться с тобой в вашем городе. В твой день рождения…


– У тебя – сын? – Вадим с трудом скрывал ревность. – А кто муж? Тот самый музыкант, о котором ты мне рассказывала? Он, кажется, эмигрировал в ФРГ и потому вы тогда расстались?


– Да, мы поженились. Я долго ждала, может, ты дашь о себе узнать. Мой отец (он, ты знаешь, где служил) сказал мне: ваши письма задерживают, не жди и не надейся. В ФРГ мне выехать было легче: все же мы соседи. У нас трое детей – две девочки и мальчик, – и мы очень счастливы с Мареком. Он очень известен у нас и в Германии, много зарабатывает и всех нас любит.


Она мягко притронулась к руке Вадима, и он вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током.


– Ты здесь с ним? – выдавил, наконец, он.


– Нет, с Яном, моим сыном. А девочки остались в Москве у брата. Он в посольстве работает, советником. Я часто его с детьми навещаю. Думала: пойду на Красную площадь и там случайно встречусь с тобой. А видишь, как вышло? Тебе нравится этот город? Ведь твоя родина – Рязань?


– Ты все хорошо помнишь! – Вадим сжал мягкую Евину ладошку в своей. – Отъедем?!


– Нет, Вадим, нет! У нас всего полчаса. Так договорились между собой Ян и Саша. Твой сын нам весь город показал и ваш дом – тоже. Сейчас они в соборе. А может, следят за нами. Ты знаешь, какие подростки любопытные… Да и не нужно нам. Я очень рада за тебя. И за Россию. Помню, как ты отстегивал свой комсомольский значок, встречаясь со мной, и как прикреплял его на пиджак, возвращаясь в группу. Мы, чехи и словаки, тоже освободились от своих демагогов. Благодаря вам… Будешь в Праге один или с Сашей – позвони: рада буду встретиться. Я всегда тебя вспоминаю... Проводи меня до машины…


У «мерса» Еву уже ждали: худой нескладный подросток с белесыми вихрами, представившийся Яном, и белозубый водитель в кожаной куртке и джинсах, предупредительно распахнувший перед ней дверь. Ева чуть помедлила, прежде чем сесть, взглянула сочувственно на нахмуренного Вадима, словно приободряя (держись, мол!), и закрыла за собой дверцу…


«Мерседес» уже исчез за поворотом, а Вадим все стоял и смотрел ему вслед. И лишь незаметно появившийся откуда-то сын вывел его из этого состояния:


– Ну, все, комбат: поехали!..


ПОЛКОВНИК БЫЛ НЕОТРАЗИМ


Аня в нетерпении посмотрела на часы: ну, скоро они там? Не получается вовремя – не надо было звонить: «Никуда не отходи: через час доставлю!» И ехидно так, вполне в своем стиле: «Ты, небось, обо мне так не печешься! Ни разу не поделилась… Даже самым завалященьким!»


Ну, понятно, Полина ее всерьез не воспринимает. Родная тетя, на пять лет всего моложе ее пятидесятилетней мамы, а вот отношения с племянницей самые запанибратские: может и схохмить, и обнять, и на бутылочку пригласить, словно подружку, а попадешь под горячую руку – обложит, как последнего бомжа. Распустилась… начальница: не перечь, не переспроси, не взгляни косо. Даже своих молодых да прытких – водилу личного Ванечку и снабженца Серегу – в строгости держит. А ведь все они ей (благо муж-подкаблучник давно в могиле) почти как свои…


Телефон зазвонил так требовательно, что Аня подняла трубку, не сомневаясь: это Поля, по сотовому. И лопухнулась: Пашка в очередной раз домогался:


– Можно сегодня? Винца купил – какого ты любишь. Откроешь?


Форменный дурак этот Пашка: вкалывает на хозяина за копейки, иной раз спичек не на что купить, а тут – на тебе! – две сотни не пожалел на какую-то (его слова!) бабскую причуду. Два года вместе прокантовались, а что нажили? Вон она, квартирка ее двухкомнатная – подарочек Поленьки: голые стены да тахта промятая…


Нет уж, придется с ним рвать окончательно. Жалко, конечно. Когда не пьет много, он просто находка: нежный, ласковый и… неутомимый: зацелует, замучает до истомы. И Вовочка его любит, никого другого из ее мужиков так не привечает. Папкой то ли всерьез, то ли в шутку (поди разберись!) зовет. И все же лучше сразу приготовить, пусть не надеется…


Об этом и бухнула:


– Все, Паш, все! Пропадай пропадом и ты, и вино! Отходился ко мне…


Реакция известная: не поверил:


– Ладно тебе, Ань… Ведь не можешь без меня – знаю. А я завяжу с выпивкой. Точно!


– Завяжешь ты – жди! Сколько раз обещал? Да и не в этом дело, Паш: разлюбила я тебя. Совсем разлюбила. Замуж выхожу! Не приходи ко мне больше! – сказала так и замолчала в испуге: что-то будет?


И Пашка тоже как язык проглотил: только дышит тяжело, прерывисто.


– Врешь! – выдал, наконец.


– Не вру я, – вздохнула Аня. – Побаловались и хватит. В мужья, сам говорил, не годишься, а в любовницах у тебя давно уж не я, а водка. Клади трубку. Некогда мне с тобой турусы разводить! Позвонить должны...


– Кто? Этот самый – жених твой?! Не обломится ему ни шиша! – В голосе Пашки было столько отчаяния и ярости, что Аня невольно поежилась: разборка обещала быть нелегкой.


– Жених, Пашенька, жених! Не чета тебе. И семью обеспечит, и женщину защитит. Помнишь, как ты в кустах спрятался, когда на нас напали те отморозки? Одной пришлось с ними драться и тебя потом на себе тащить… Ну да, отказывайся теперь: пьян был, не помнишь ничего. Наизусть все твои отговорки выучила! Думаешь, такой неотразимый, такой красавец? Да таких, как ты, на рупь дюжина! Тебе с моим – жду кого – не тягаться! Да ты знаешь его!..


– З-з-на-ю-ю? – Пашка даже заикаться стал. – Кто этот Ап-п-олон и Г-ге-ракл в одном лице? Артист, чемпион по боксу? Н-н-е-е-т? Тогда-а а…Уж не Эдик ли допотопный? Он?! Вот уж действительно: жених так жених! Грозился меня с лестницы спустить… Чем закончилось тогда? Думаешь, сейчас не так будет?! Не стыдно тебе со стариком?..


Аня бросила трубку, не попав от злости на рычажки аппарата, и пока не уняла дрожь в руках и не переложила ее на место, слышала в ней язвительный хохот Пашки. Да уж никуда не денешься: старик стариком ее Эдик. Месяц назад, когда открыла дверь после неожиданного звонка, сразу его не узнала: сутулый верзила в поношенном плаще и стоптанных ботинках – встреться такой на улице – не узнала бы. Лишь улыбка, снисходительная, обволакивающая, да взгляд с прежней командирской повелительностью были прежними, Эдика ее ненаглядного. Именно так, Эдиком, она стала звать его на третий день их давнего и столь скороспешного романа. Пятнадцатилетняя акселератка (рост – метр восемьдесят с хвостиком, бюст и бедра – 90 на 90, а талия – 75 – Мэрилин Монро в русском, «утолщенном» варианте), она училась тогда в девятом, а он, сорокалетний бравый полковник – русоволосый красавец в золотых погонах, в котором ничто не выдавало его возраст, – дослуживал в их городке свой армейский срок. В школу его пригласили на встречу со старшеклассниками.


На вечере в школьной столовой Аня глаз не сводила с гостя. Он так уверенно, так непринужденно и даже артистически держался во время рассказа о своем пути офицера, боях в Афгане, где командовал ротой и батальоном! Так притягательно блестели ордена и медали на его парадном кителе – нельзя было не очароваться! А когда заиграла музыка и он, этот блестящий взрослый мужчина, герой и красавец в золотых погонах, пригласил на первый танец не кого-нибудь из учительниц, а именно ее, Аню, которую до этого никто из сверстников не приглашал из-за ее высокого роста и полноты, она влюбилась в него сразу и бесповоротно. Уж как они тогда протанцевали, Аня не помнит: она вся таяла под его сильными, властными руками.


Шла с вечера, не видя дороги, как пьяная. От остановившейся рядом машины не отшатнулась, лишь машинально зафиксировала ее. Но голос из кабины остановил: «Аня, тебя подвезти?» Вгляделась: батюшки мои, за рулем роскошнейшей черной «Волги» – тот самый полковник, и он приглашает ее к себе в машину.


Тогда, в первый их вечер, все было невинно. Покатались немного по пустоватому загородному шоссе, Эдуард Петрович расспросил Аню о ее семье, особенно выделил отсутствие в ней мужчин: «Одни женщины, значит? Мама и ты с сестрой?» Дал свой телефон: «Мне у вас в школе понравилось, пригласите еще!» Подвез до дома, на прощание шутливо, по-отечески чмокнул в щечку и вроде невзначай задержал руку на ее коленке. Наверное, Аня была тогда (в душе, конечно, только в душе) достаточно испорченной девчонкой, но она позвонила ему уже на второй день, к вечеру: «А вы не хотите еще… покататься? Мне понравилось…» Он захотел. В темноте, перед полуночью, он подхватил Аню за квартал от ее дома в «Волгу», и они провели в ней грешную и незабываемую ночь, после которой она сразу и легко стала звать его Эдиком. Сейчас-то Аня понимает, чем рисковал Эдуард Петрович, закрутив с пятнадцатилетней, – карьерой, членством в партии и, может быть, свободой: «растление» несовершеннолетних в ту эпоху каралось строго. Но тогда ей были смешны его уговоры-предупреждения: «Пожалуйста, не говори обо мне никому, не выдавай!» Выдать его? Ей было смешно это слушать: как это возможно – предать самого дорогого и любимого? Да лучше умереть! Все – слезы и упреки матери по поводу ее ночных отсутствий, усмешки учителей и одноклассников (разве скроешь от них?) – выносила безропотно, почти как награду за подарок судьбы – Эдика.


Ему она прощала все: бывало, и на свидание не явится без объяснений, и небрежно обидит, и не извинится. Что ж, думала, он взрослый, важный и занятой, а она кто: девчонка! Так же бездумно и безоглядно простила беременность, аборт у частника, оплаченный им, поспешный его отъезд с семьей (больной женой и сыном-подростком) в Таджикистан. Напросился сам, чтобы не вылететь со скандалом из армии, а ей все объяснил волей начальства, востребовавшего профессионала. Простила и пять пустых лет, когда не дал о себе ни одной весточки. Она за это время от отчаяния руки пыталась на себя наложить, вскрыла вены в ванной, да мама обеспокоилась ее долгим пребыванием там, взломала дверь и вызвала «скорую помощь». Замуж вышла за первого, кто позвал. Развелась, не в силах переносить рядом его сопения да любовные домогательства. А ведь для семейной жизни Сашок был очень подходящим человеком: хорошо зарабатывал и все до копейки отдавал ей. Не то что Пашка, от которого в доме никакой пользы. И Эдик тоже «хорош»!


Как тогда было, в девяносто четвертом? Появился вечером в камуфляже (хорошо, одна была в доме, без мамы и сестренки, переехавших в новую квартиру) – почти чужой. Не поцеловал даже, не расспросил, как жила, на Вовочку ноль внимания, и сразу в постель: наголодался, дескать. Но и в постели все скомкал, она даже не почувствовала ничего. И тут же послал за водкой: «Стресс снять!» За полчаса нализался до чертиков и дрых до полудня. Продрал глаза и опять за водкой, но теперь уже сам. Явился к вечеру поддатый. Да не один, а с Аниным знакомым: местным фотографом-выпивохой. Нашел себе слушателя: таджикская армия без него, мол, ничто, он даже с президентом на короткой ноге, денег у него там куры не клюют, генеральское звание обещают. Насчет дружбы с президентом и генеральства, конечно, бабушка надвое сказала, а вот то, что здесь у Эдика со средствами была явная напряженка – и котенку понятно. Выпили бутылочку – не хватило, решили за другой сбегать. Гость хлоп себя по карману: нет с собой! Эдик покраснел и тоже ничего не нашел. Хотела сама купить им пузырь, да тут в дверь забухали: Пашка явился – не запылился.


Уж неизвестно, кто и как доложил ему о госте, а был он не в себе: убью, вопит, и в дверь ногами. Она тогда к мужикам: утихомирьте буяна, он мне никто и звать его никак. Эдик напыжился и в позу: «Сейчас я его умету – смотрите!» Открывает дверь и нос к носу с Пашкой. Тот, бедняга, даже присел от неожиданности: с его ли куриным весом тягаться с таким богатырем! Да еще полковником! Но, отдать должное, не растерялся Пашка, ужом вывернулся из патовой ситуации. Спасли бутылочки, которые он припас на всякий случай. Держит их руками за горлышко и преданно так тянет их Эдику: «Это подарок. Российскому офицеру. Нашему защитнику». Тот сразу забыл о своем намерении спустить Пашку с лестницы. Пропустил в дверь и… принял в компанию. Закончили пьянку за полночь, где пили, там и свалились на пол. А наутро Эдик объявляет: «Я здесь проездом, командирован в Москву. Прости, но надо на вокзал. Собери что-нибудь в дорогу. А деньги в Москве получу!» Собрала, конечно. И не только поесть, но и деньжат – сколько могла. Неудобно ведь полковнику без рубля в кармане!


И еще восемь лет о нем ни слуху, ни духу. Объявился вот – постарев­ший и в штатском. Из армии уволился вчистую, объясняет, генералом так и не стал, квартиру не получил: финансисты надули. Жил с больной женой у ее родителей в Харькове, пока она не умерла, а сын не закончил вуз. Бросить семью и приехать сюда раньше не мог: офицерская честь! Но теперь он в полном ее распоряжении: даже сына удочерить согласен! Ясное дело, она не дурочка какая-то, прекрасно понимает, какой сомнительный подарочек для нее и Вовочки этот запоздалый жених: за полста перевалило, с водочкой дружен, как и все военные, без жилья и перспектив. Но не запойный и не драчливый, как Пашка, пенсия хорошая, побольше, чем ее зарплата медицинской сестры. Да и любит она его, любит! И раньше это сознавала, а теперь и вовсе убедилась: никогда так спокойно не чувствовала себя, как эти две недели, что он провел у нее перед отъездом в Харьков за вещами. Даже явное недовольство Вовочки новым «отцом» восприняла без паники: стерпится-слюбится. Хорошо, мама в ее дела давно не лезет, полностью ей доверяет. И Поля не против Эдика, даже предложила свою помощь в его перевозке из Харькова: там у их конторы деловые интересы, и ей необходимо туда смотаться. Поедет обратно и заберет его. Вернее, уже забрала. Позвонила с дороги, просила стол накрывать по поводу встречи.


Вон звонит кто-то. Не он ли опять?


Открывала дверь, мысленно крестилась и шептала что-то похожее на импровизированную молитву: «Боже, спаси и сохрани. Пожалей нас, убереги от несчастья!» Всех троих – Полину, Эдуарда Петровича и Ванечку – водителя с саквояжем в руке – она охватила взглядом сразу и счастливо выдохнула:


– Это вы? Как хорошо!


– А что, ты кого-то другого ждала? Смотри, Эдик, будет тебе отставка, если плохо любить будешь! – потянулась к ней для поцелуя тетя, игриво покосившись в сторону мужчин.


Эдуард Петрович ласково улыбнулся ей и галантно протянул Ане букет: это тебе. Ловко перехватил у Ванечки саквояж («И это все его нажитое?» – подумала Аня) и вместе с Полиной вошел в квартиру.


– Мыть руки и за стол! – скомандовала Аня, а сама на кухню: нарезать пироги.


Понесла их в зал на подносе и чуть не столкнулась с Полей: та выходила из ванной комнаты. Сытая барская улыбка (ох, как ненавидела ее за эту спесивость Аня, так многим обязанная своей тетушке!) гуляла на ее лице. Платье задралось выше колен и обнажало полные коленки, пышное бедро словно хранило отпечаток мужской ладони, мгновенно отдернутой от нее при появлении Ани. Еще не отдавая себе отчета в случившемся, она машинально сделала еще один шаг и увидела в открытую дверь воровато согнувшегося над раковиной Эдуарда Петровича. Тот скосил на Аню глаза и подставил руку под водяную струю, как будто ничего не произошло. Первая мысль – швырнуть в него пирогом. Но Полина смотрела на нее так предостерегающе, что Аня не выдала своих чувств даже гримасой. Остановилась и ждала, что будет дальше.


– Осторожнее, не свали поднос! – проворковала тетя.


Та, конечно же, все поняла. Повернулась и прошла в зал, к накрытому столу, уверенная, что Аня пойдет за ней. И она, конечно, так и сделала.


За столом Аня пыталась вести себя непринужденно, шутить и смеяться. Но делала это так неестественно и с таким потерянным видом, что всем стало неловко. Тогда Поля решительно поднялась и позвала Аню: «Пойдем-ка со мной, девка!»


В спальне она сразу (вот уж действительно командир в юбке!) взяла быка за рога.


– Что ты себе вообразила? Нужен мне… твой хахаль? Что, у меня своих мало – помоложе? Ну, забылся мужик, распустил руки. У него рефлекс такой на всех женщин! Вспомни, как он тебя девчонкой! Думаешь, ты у него одна была? Да таких…– Она хотела продолжить, но вовремя спо­хватилась, увидев как жалко задрожали Анины ресницы. – И ты у нас не святая и не маленькая уже! Должна понимать: есть забавы, а есть жизнь! Решили жить – живите, и не выдумывай ничего!


Поля скоро уехала, и они остались вдвоем. Эдуард Петрович устал с дороги и незаметно заснул, а Аня долго сидела у стола, чувствуя явный упадок сил. Их хватило лишь, чтобы разобрать чемодан Эдика и повесить в шкаф плащ, видавшую виды кожанку (еще с границы!) и парадный, но изрядно поношенный китель. Она провела руками по звездам на погонах и тяжело вздохнула, вспомнив, как ослепительно сияли они для нее тогда, на вечере в их школе, как красив и неотразим был ее Эдик. Будущее рисовалось в тумане, не суля ничего неожиданного. Но ни раскаяния, ни жалости к себе она не ощущала: выбор сделала давно, отступать теперь не к чему. Надо жить!

Загрузка комментариев к новости.....
№ 1, 2017 год
Авторизация 
  Вверх