petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Подъезд № 4

Рассказ
15.10.2016 Дмитрий КОРОБОВ
// Проза

Когда в родном селе закрыли школу, бывший учитель русского языка и литературы Максим Изварин стал ездить на заработки в Москву. Там тоже было трудно рассчитывать на какую-либо работу по специальности. Его рекомендовали в одну семью гувернером, но он с лету отмел это предложение: во-первых, свою семью видел бы тогда лишь на каникулах, а во-вторых, ему претила сама мысль прислуживать новым хозяевам жизни. И хотя там сулили хорошие деньги и полный пансион, устроился в охранную контору простым охранником подъезда большого дома неподалеку от станции метро «Аэропорт». «Поработаю пока тут, а там видно будет», – решил он.


Работа была не хитрая: контролировать доступ в подъезд жильцов и их гостей, звонить в чью-либо квартиру и справляться, действительно ли там ожидают курьера с исполненным заказом, проверять удостоверения у постоянно меняющихся слесарей, электриков, лифтеров и всяких контролеров, открывать им подсобные помещения, записывать необходимое в журналы и следить за порядком в парадной подъезда, а сверх инструкции – помочь какой-нибудь молодой маме выкатить коляску или попридержать двери жильцам с большими сумками или множеством пакетов в руках...


Скоро он знал в лицо всех жильцов подъезда, многих знал по имени-отчеству, знал, кто из них истинные москвичи, а кто – «квартиранты», как он называл тех, кто здесь снимал квартиры. Этих было меньше, их легко было отличить от москвичей хотя бы даже по тому, как они здоровались с ним, проходя мимо его поста, устроенного в маленькой каморке с большим окном и стеклянной дверью, – чувствовалась в их приветствиях заискивающая вежливость, в то время как коренные москвичи были сухи и чаще всего первыми не здоровались.


Он же был неизменно и одинаково вежлив со всеми, даже с пожилой дамой из восемьдесят девятой квартиры, которая всегда проходила мимо него молча. Говорили, что она жила здесь с самого заселения дома.


Как-то в начале своей работы тут он увидел ее подходившей к подъезду с подругой и катившей за собой сумку на колесиках, быстро вышел, почти выбежал из своей каморки, чтобы придержать двери, и вместо приветствия услышал:


– Прямо в какой-то Чикаго превратили Москву!


Слова эти, скорее всего, были завершением какого-то разговора подруг, но по тому, как дама произнесла их, надменно глядя при этом в глаза ему, посчитал он, что предназначались они явно для его слуха...


Сегодня заканчивалась его очередная вахта, завтра утром он передаст журналы, ключи и все остальное своему сменщику и уедет на две недели домой. Время текло медленно, день казался бесконечным. Было воскресенье, да к тому же – Троица, и Максиму нестерпимо хотелось оказаться дома именно сегодня, сейчас и вместе с женой и дочкой пойти в Клинок – березовый лесок, что начинался сразу за их огородом, где от белых стволов берез всегда было светло и уютно и где когда-то, по рассказам бабушки, на Троицу были большие гуляния...


Кроссворды изрядно надоели, не хотелось и читать. Он бросил на диван какой-то глянцевый журнал, закрыл свою каморку и вышел из подъезда, сел на скамейку. Их было две тут, у подъезда, еще весной их поставили вместо старых.


Откуда-то тянуло ароматом поздней московской сирени, и это лишь усиливало у него желание поскорее уехать домой, из-за ближнего угла дома доносился слабый, глуховатый, каким он бывает здесь лишь по воскресеньям, шум улицы.


Входивших в подъезд и выходивших из него в это предвечернее время было мало. Большинство жильцов еще в пятницу утром загрузили в свои машины во дворе пакеты и сумки, чтобы, отработав последний рабочий день, сразу уехать на дачи. Возвращаться, по обыкновению, станут позже, ближе к ночи, а некоторые и вовсе завтра рано утром.


Сейчас двор у подъезда был пуст, если не считать одиноко стоявшую у заборчика детской площадки бордовую «Ниву» с ржавыми дисками и спущенными колесами, под «дворниками» которой постоянно белели бумажные листочки с номерами телефонов и словами «Куплю ваш автомобиль...» – кто-то наперебой хотел завладеть этим раритетом.


Пуста была и детская площадка...


Неожиданно со стороны дальнего угла дома к подъезду решительным, быстрым шагом подошел молодой, лет двадцати пяти, парень, коренастый, широкоплечий, с южными жесткими усиками, стриженый ежиком.


Максим раза три видел его раньше с высокой молодой женщиной, всегда со строгими глазами и молчаливой.


Молодой человек был в отливающем сталью костюме, сидевшем на нем, как показалось Максиму, несколько свободно, в руках у него был огромный букет красных роз. Он держал его перед собой, в вытянутых руках, словно боялся помять лепестки роз, и было видно, что букет тяжелый.


У дверей подъезда парень осторожно переложил букет на сгиб левой руки и набрал на домофоне код нужной ему квартиры.


Квартира не отозвалась. Чуть помедлив, он вновь набрал код, и вновь ответом было молчание. Парень в третий раз набрал код, на этот раз он внимательней, чем прежде, вгляделся в нажимаемые клавиши домофона, но и в третий раз никто не отозвался, и замок двери не щелкнул.


Тогда парень, все так же бережно держа букет на левой руке, достал из кармана пиджака телефон, нажал там на какую-то кнопку и поднес телефон к уху.


Судя по тому, что парень во второй раз нажал на кнопку, повторив вызов, в первый раз ему не ответили. Не ответили ему и во второй раз, и в третий... Телефон неумолимо молчал, и парню стало ясно: молчание квартиры и телефона не случайно!


Максим, глядя на происходящее, видел, как надежда, прежде сиявшая в глазах парня, вдруг погасла и парню стало неприятно, что кто-то чужой застал его в тот момент, когда его душу охватило отчаяние. И Максиму стало неудобно оттого, что он нечаянно стал свидетелем отчаяния парня.


Следом парень положил телефон обратно в карман пиджака, попятился от подъезда и, запрокинув голову, скользнул взглядом куда-то вверх по стене, словно надеялся увидеть кого-то, так необходимого ему в эту минуту. А не увидев, взял букет опять в обе руки, подошел к урне у подъезда и, мефистофельски усмехнувшись, бросил розы стеблями вниз в отверстие воронки…


Мефистофельская усмешка на лице парня исчезла, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабенькая и жалкая. Было что-то театральное в том его последнем жесте, и Максим понял, что парень просто хотел скрыть свое отчаяние.


Он еще раз посмотрел вверх по стене, Максим тоже посмотрел туда, но там были лишь одинаковые окна, одинаково освещенные розовеющим к вечеру солнцем и одинаково безразличные к тому, что происходило здесь, внизу, у подъезда.


Потом парень с каким-то облегчением еще раз посмотрел на букет поверх урны, мельком взглянул на Максима и зашагал прочь от чужого теперь подъезда.


Максим смотрел то на букет, то на удалявшегося парня, не понимая, что же произошло. Была в этом какая-то несуразность: ну, никак не для урны у подъезда, о воронку которой давили окурки, предназначались эти роскошные розы, а для дорогой вазы там, куда только что так стремился попасть этот парень!


Что хотел он? Все исправить? Сказать той, кому предназначались эти розы, что-то важное, после чего этот день станет главнейшей вехой их общей судьбы? Ведь он так надеялся!..


Из этого круга мыслей Максима вырвал подошедший к нему, и тоже со спины, высокий, сухой, едва сутуловатый старик, одетый в джинсы, клетчатую рубашку с короткими рукавами, поверх которой был серый жилет нараспашку с множеством карманчиков.


Поздоровавшись с Максимом, он спросил:


– Вы тут консьержем служите?


Максим поднялся перед стариком и, чуть помедлив, ответил:


– Ну, в каком-то смысле... Вообще-то я числюсь охранником.


Старик взглянул на бейджик на груди Максима и сказал:


– Все равно вы тут главный. Я мог бы показать вам свой паспорт и сказать, что мне нужно в сто первую квартиру, но это было бы неправдой – теперь в эту квартиру мне уже не нужно...


Старик замолчал, потом сказал:


– Я покажу вам другое, – и при этих словах он вынул из одного карманчика жилета маленькую записную книжку в желтой обложке, открыл ее на какой-то, известной только ему, странице и показал Максиму. – Этой записной книжке больше пятидесяти лет. Вот на этой странице – адреса, и первым здесь тот, где мы с вами сейчас. Позвольте мне войти в ваш подъезд и постоять перед той квартирой. Будьте милосердны!


– Вы знаете, на каком она этаже? – спросил Максим.


– Да, конечно, – на пятом, – ответил старик.


Максим магнитным ключом открыл дверь, впустил старика в подъезд и вернулся к скамейке.


Старика не было долго. Выйдя из подъезда, он подошел к Максиму. Максим вновь поднялся перед ним.


– Спасибо, что уважили старика!


– Ну, какой же вы старик? Напрасно вы так о себе, – возразил Максим.


Старик ничего не ответил Максиму на эти слова. Немного погодя, он сказал:


– Сюда приходили мои письма... Отсюда шли письма мне... Здесь меня ждало счастье... Здесь были готовы отдать мне свое сердце... Однажды я не пришел сюда...


Эти фразы старик произносил раздельно: сказав одну, он выдерживал паузу и только потом произносил следующую. Последние слова он произнес каким-то сдавленным, внезапно охрипшим голосом.


Максим внимательно смотрел в лицо старика, испещренное, словно печеное яблоко, морщинами, в повлажневшие, давно выцветшие, а потому казавшиеся прозрачными глаза.


А в подъезде за эти почти пятьдесят лет, к удивлению, ничего не изменилось: все та же мелкая метлахская плитка на полу, уложенная в шахматном порядке, та же синяя краска на панелях, та же вьющаяся вокруг лифта широкая лестница... И тот же черный дерматин на двери... Время тут будто бы остановилось...


Сказав это, старик обернулся и посмотрел на двери подъезда, на табличку поверх их с номерами подъезда и квартир в нем, после чего попрощался с Максимом и пошел в ту сторону, откуда пришел.


Максим стоял у скамейки и смотрел старику вслед. Ему казалось, что старик еще больше ссутулился и сжался. Перед тем как скрыться за углом, он обернулся и долго смотрел в сторону подъезда, от которого только что ушел. Потом серая тень его мелькнула и пропала...


«Человека всегда тянет и будет тянуть туда, где он был счастлив. Неужели у этого старика не было иного места, где он был счастлив, если он через столько лет пришел сюда, когда здесь живут другие люди, и не пришел сюда тогда? Почему его вновь и вновь тянуло к тем, таким далеким теперь, дням? О чем думал он сегодня перед дверью сто первой квартиры? – спрашивал себя Максим, продолжая стоять у скамейки. – Странно как-то получается: одного сегодня в подъезд не впустили, другой когда-то не пришел сюда сам...»



И там, и тут была своя тайна, не доверенная ему, Максиму Изварину, – охраннику подъезда № 4 этого московского дома.


Не знал Максим, что та молодая женщина со строгими глазами не простила парню измены, о которой он сам ей рассказал. Не мог знать Максим и того, что старик с тоской по ушедшему прошлому думал о той, которая когда-то жила здесь, и сейчас память наказывает его тем, что ничего уже нельзя вернуть и повторить...

Загрузка комментариев к новости.....
№ 4, 2016 год
Авторизация 
  Вверх