petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Бомж

Повесть
15.10.2016
// Проза

1


Те, кто постоянно рано утром ждет автобус на этой остановке, чтобы ехать на работу, его приметили дня два или три назад. Небольшого роста мужчина, на вид лет шестидесяти, худенький, с заметно трясущейся головой. Одет он, хотя и в мятую, но чистую и когда-то недешевую одежду: черный старомодный бостоновый костюм, белая хлопковая рубашка, поношенные коричневые туфли из натуральной кожи, скорее всего фирмы «Саламандра».


Иногда он то лежал на лавочке остановки, то сидел, разговаривал сам с собой.


– Весной запахло, пора бы им приехать… Я есть хочу… Со следующим автобусом приедут… – Посидит, посидит, пряча зачем-то под лавочку ноги, и вновь: – Приедут, а меня нет… Обидятся, гляди… – Потом вроде бы кому-то рассказывал: – Дочка у меня красавица… В мать вся. Сын умница… Палата ума, а не голова. Но поесть мне принести почему-то не догадается…


Сначала люди на остановке думали, что дед перебрал малость, потому и буровит, а в его голову, видно, белая горячка заглянула. Некоторые пожилые женщины косились на него и думали с горечью, что и их непутевых мужей тоже такая же судьба в скором времени ждет, как и этого алкаша. Были среди мужчин, а как же без них-то, на остановке и те, которые ухмылялись, вспоминая свои похождения, когда и к ним в сильном подпитии, бывало, невидимый собеседник присосеживался. Мысль и у них вспыхивала, что дед после получения пенсии гастроном посетил, а до дома добраться – ноги голову не слушают.


А кое-кто с жалостью думал, что дед, скорее всего, бомж. Если бы у него была квартира, то не ошивался бы тут несколько дней. Заметили как-то, что он в мусорном баке копается, наверное, что-то из съестных отходов ищет.


Молодая женщина принесла ему однажды утром кусок хлеба, покрытый двумя ломтями сырокопченой колбасы. Не взял. Даже вроде обиделся:


– Я сыт. Мне вчера дочь обед привозила. Сегодня сын должен…


Та в растерянности спросила:


– А что же, дедушка, вы их тут ждете? Квартира-то у вас есть?


Но вместо ответа последовало бормотание:


– Она у меня добрая… Мать ее любила… и я… Борщ хорош… У сына башка варит…


Женщина развела руками: мол, ничего она не понимает, странный какой-то дед.


Ей на выручку подошел парень лет двадцати, с кейсом в руках. Видно, студент.


– Дедушка, давайте я вас до дома провожу, – и хотел помочь подняться старику со скамейки.


Дед вскочил на ноги не по годам шустро:


– У Бога дом нараспашку… – и отстранил решительно руку парня.


Молодой человек снисходительно посмотрел в его сторону:


– Тогда пусть вам Бог и помогает…



 


2


Отец не знал, что дочь и сын стали между собой чуть ли не врагами из-за него…


Алла небольшого роста, личико кругленькое, румяненькое. Редко кто в ее глазах грусть замечал – всегда они вроде бы излучали наивную доброту. Грудным мягко-бархатистым голосом она произносила так слова, что, казалось, вот-вот на ее глазах появится влажный бисер. Такие девушки после замужества и рождения детей обычно становятся лениво-медлительными, с пышными фигурами, но Алла унаследовала подвижность отца, хотя никогда худобой, как он, не отличалась. А характер впитала весь до капельки своей матери – Валентины Сергеевны, тихой и скромной учительницы, которая, будучи женой директора совхоза, никогда никому не дала повода сказать о себе, что она «первая леди» села. Стояла в очередях в магазине, как и все односельчане, если надо было ехать в соседний город по каким-то личным делам, пользовалась рейсовым автобусом. Ее за это даже «чудной» называли. Вот и Аллу брат Артем тоже представлял немного чудной из-за ее вроде бы скромности и покладистости. Эта ее чудинка в его душе до определенного момента вызывала особую теплоту.


Сам Артем – зеркальное отражение отца: худой, маленького роста. Его голос постепенно становился грубовато-хриплым, как у много лет куривших мужчин, хотя он, как и отец, Виталий Егорович, не знал вкуса табака. Когда Артем разговаривал, кадык на его длинной, как соломинка, шее ходил вниз-вверх, вверх-вниз, словно регулировал громкость властного голоса. Рядом со сверстниками он, как и Виталий Егорович, высоко поднимал голову, вытягивал до предела в струну свое тело и старался приподниматься на цыпочки, носил только высокую прическу «ёжик». И нравом сын от отца мало чем отличался: резкий, уверенный в своих решениях и действиях. О таких обычно говорят, что они к окружающим их людям относятся снисходительно-высокомерно.


Но заметное внешнее отличие, разность характеров не мешали сестре и брату быть в детстве дружными, заботиться друг о друге, серьезно не ссориться. По крайней мере, такое впечатление складывалось у родителей. Да и пример им было с кого брать. Дети никогда не слышали, чтобы отец и мать по какому-то поводу ругались или спорили.


Алла родилась на четыре года раньше Артема и всегда окружала его заботой вместе с бабушкой Клавой. Родителям-то вечно некогда было детям внимания уделять. Мать в школе, как говорила бабушка, «пропадала»: уроки, внеклассная работа, посещение неблагополучных семей, общественные нагрузки. А отца ребята вообще редко видели. Он, директор совхоза, уходил из дома, когда дети еще спали, возвращался усталый и отрешенный от семейных забот, каких-то детских успехов и неудач. А чаще всего Виталий Егорович перешагивал порог квартиры из ночи, когда Алла и Артем посапывали во сне.


Пошел Артем в школу, Алла ему помогала уроки делать. Она была круг­лой отличницей, все делала, чтобы и у брата дневник не краснел от троек.


Когда сестра поступила в технологический институт мясомолочной промышленности, он скучал без нее. К ее приезду на выходные готовился, придумывал с матерью и бабушкой, какой ей оригинальный, пусть и недорогой, подарок преподнести. А она не переставала напоминать, что самый дорогой подарок для нее – хорошее здоровье брата и его отличная учеба в школе. И он не подводил сестру.


Но в старших классах Артем стал осознавать, какую власть имеет в селе его отец. Иначе почему заискивающе смотрят на него директор школы и учителя? Одноклассницы были не прочь с ним дружбу завести, а там, чем черт не шутит, может, и романтические отношения. Но школьные очаровательницы, уже имевшие в старших классах соблазнительно-рельефные фигуры, к тому же, чуть ли не на полголовы выше, вызывали в нем озлобленность. Он же был вынужден смотреть на них снизу вверх. Потому в школе Артем ни с одной из них даже за руку не подержался.


К шестнадцати-семнадцати годам в его душе стала прорастать обида на сестру и отца. Алла в институте познакомилась с однокурсником Виктором, а вместе с дипломом о высшем образовании получила и свидетельство о браке. Всем своим видом она словно кричала на весь белый свет, что счастливее ее не может быть никого. Это в душе Артема вызывало сначала серую зависть, а потом и скрытно-щемящее недовольство. И в ее ежедневных заботах жены, матери, домашней хозяйки, а позже и руководителя кафе с магазином оставалось все меньше времени на внимание к брату, к его жизненным интересам и проблемам.


А отца Артем скрытно, но болезненно для себя упрекал за то, что тот наградил его маленьким ростом и худобой. И только в учебе он на какое-то время об этом забывал. Учился Артем с жадностью, стараясь всем доказать, что он знаниями превосходит одноклассников. Никого не удивило, что парень окончил школу с золотой медалью, как и сестра. Поступил в политехнический институт. Получив красный диплом, продолжил учебу в аспирантуре.


И только в аспирантуре он почувствовал себя мужчиной, а потом и мужем со своей Ларисой. Она, как и он, тоже была аспиранткой и работала над диссертацией кандидата технических наук. Они походили друг на друга и фигурами, и ростом, и образом мыслей, критичностью восприятия окружающих.


Но неожиданно в семьи Аллы и Артема ворвались одно за другим несчастья. Тихо и незаметно ушла из жизни бабушка, потом от рака умерла мать. А примерно через год после похорон Валентины Сергеевны отца парализовало.



 


3


Неприятный разговор между сестрой и братом начался после посещения больницы, в которой лечился Виталий Егорович. О возврате его на работу пока не могло быть и речи. Около месяца врачи все делали, чтобы поставить его на ноги. Лекарства привозили из областного центра, Москвы, назначали процедуры, какие только возможно было проводить в условиях сельской больницы.


Да, он начал вставать с кровати самостоятельно, но с костылем и большим трудом добираться до туалета, который находился в его одноместной палате (была такая в терапевтическом отделении: с телевизором, холодильником, кондиционером). Но его лицо так и оставалось перекошенным, левая его сторона с расширенным глазом словно просилась полежать на правом плече. Правая рука не могла держать даже ложку. На левую ногу он мог наступать, но вместо обычного шага она волочилась по полу вслед за костылем.


Он понимал, о чем с ним разговаривали врачи и медсестры, но общение с ними не получалось, казалось, что во рту у него какие-то шарики перекатываются. Его бессвязная речь больше напоминала бормотание в бреду.


Виталий Егорович, понимая, что недуг его не отпускает, а может, и до конца дней с ним не распрощается, нервничал. Ему хотелось как можно быстрее покинуть больничную палату. Пусть к нему, известному в районе руководителю, относились медики с особым вниманием, но все же он – пациент, который должен ежедневно оголять задницу перед медсестрой со шприцем в руках.


Все реже и реже медсестра называла его Виталием Егоровичем, а обходилась холодно-канцелярскими словами: «больной, на процедуру» или «больной, давайте в ягодицу сделаем укол», а ему трусы спускать перед ней было и неловко, и не так-то просто, когда половина тела отказывалась повиноваться. Он никак с этим не мог свыкнуться. Сколько лет был всемогущим руководителем крепкого хозяйства, и вдруг в его адрес звучало унизительное – «больной», значит, немощный, не способный за собой ухаживать человек.


Виталия Егоровича угнетал, болезненно терзал нервы недуг не столько физически, сколько морально. Унизительная беспомощность вызывала в нем острое отчаяние. У него вскипала злость на медиков за то, что те, якобы, с равнодушием относятся к его боли. Не мог он и без неприязни воспринимать обстановку, в которую попал, специфический больничный воздух. Нет, нет и нет!


Как только приедут дети, он потребует, чтобы они его отсюда забрали. Куда? К дочери или к сыну? Это для него было неважно. Он относится к ним одинаково по-отцовски, трепетно и заботливо. Потому ехать ему в Воронеж к дочери или в Липецк к сыну – все равно. Только бы подальше от этой проклятой палаты, этих медсестер, которые, как ему казалось, издевательски ухмылялись, когда делали очередной укол в его костлявую и маленькую ягодицу.


Ему недавно исполнилось шестьдесят два. Более сорока лет трудового стажа. Хватит! Когда-никогда, а надо уходить на заслуженный отдых. Болезнь подкосила на рабочем месте, не ждать же смерти где-нибудь на проселочной дороге при объезде ферм или полей. Кого он этим удивит?


Это он объяснил, как смог, дочери и сыну. Те переглянулись между собой, потом, потупив головы, ответили на просьбу отца уклончиво. Мол, надо им с врачами посоветоваться, как бы ему хуже не стало вне больницы. Тут все же и лекарства, и процедуры, и уход профессиональный. А в домашних условиях что?


Примерно об этом они разговаривали и с врачом, лечившим отца. Тот однозначно не рекомендовал забирать больного домой, но если дети на этом настаивать будут – выпишет его. Но пациент может продолжать курс лечения и в областном реабилитационном санатории. Хотя пояснил, что медикаментозное и процедурное лечение в ближайшее время вряд ли поставит его на ноги. Чудеса, конечно, случаются, но уж очень редко. Потому надо готовиться к тому, что последствия инсульта еще долго будут давать о себе знать. А дальнейшая его судьба будет зависеть от того, остались ли силы у Виталия Егоровича, чтобы перебороть коварный недуг или нет…


Когда Алла с мужем и Артем с женой пришли из больницы в родительский дом, долго не заговаривали о просьбе отца. Они, каждый по-своему, пугались главного вопроса – кому и куда его забирать из больницы.


Алла под предлогом, что пора бы и перекусить, хлопотала с женой брата на кухне. Артем и Виктор в гнетущем молчании зачем-то осматривали дом и усадьбу вокруг него, вроде бы их раньше никогда не видели.


Особняк стоял в живописном месте, где раньше по весне буйно пенился в бело-розоватой дымке совхозный сад. Плодовые деревья, когда Виталий Егорович облюбовал этот уголок под личную усадьбу, под предлогом их безнадежной старости вырубили, выкорчевали на площади около гектара. Участок тщательно спланировали, перемешав жирный чернозем с перегноем. После постройки двухэтажного дома (а еще был этаж подвальный), двух гаражей, бани и рядом с ней бассейна, летней крытой беседки, сарая, посадки фруктовых деревьев и устройства дорожек из тротуарной плитки остальной участок засеяли газонной травой. Усадьбу огородили высоким забором из бетонных плит, по периметру которого поставили мощные фонари. Не поскупился Виталий Егорович и на отделку, и на приобретение модной по тем временам мягкой мебели и бытовой техники…


– Ребята, обед готов! – позвала громко Артема и Виктора Алла.


Те с удовольствием закончили прогулку по усадьбе. Ведь каждый с беспокойством думал: «Если что-то случится, как быть с домом? Кому он достанется?» Артем точно знал, что отец завещания не составлял, Виталий Егорович даже не думал об этом по простой причине – внезапную болезнь он не ожидал, думал, что ему и сносу никогда, по крайней мере, в ближайшие лет двадцать, не будет.


Когда закончился обед, Алла спросила:


– Что будем делать, Артем?


– Что ты имеешь в виду?


– Отцу, яснее ясного, уход нужен. Не вечно же ему в больнице или санатории оставаться.


– Ты дочь, женщина, в конце концов, тебе сам Бог велел за отцом ухаживать, – постарался как можно спокойнее ответить брат.


Лицо сестры налилось краской:


– У меня две маленькие дочери, а у тебя детей пока нет. Вот и пусть у тебя поживет, а дальше видно будет.


Артем чуть ли не подскочил со стула, резко отреагировал на слова сестры:


– Мне или Ларисе надо аспирантуру бросить и про кандидатские диссертации забыть? Ты это предлагаешь?


– Тогда мне, что ли, с работы уйти? Или Виктора в няньку превратить?


– Тебе и без работы бабла хватит…


– Ты свои деньги считай, Артем! – вмешался в разговор Виктор. – А в наш карман заглядывать нечего.


– Я не с тобой, дорогой зятек, разговариваю. Ты кто тут есть-то? – зло огрызнулся Артем.


– Он мой муж! – чуть ли не взвизгнула Алла. Ее глаза округлились, губы чуть подрагивали: – А ты память свою ученую растерял, да? Не тебе ли папа четырехкомнатную квартиру в центре города купил? Не ты ли от папиной автомастерской, как ты выразился, не хилое бабло стрижешь?


– Ой-ой! А тебя отец вроде бедной сиротой оставил? Магазин и кафе в центре Воронежа он разве не на тебя оформил?


Сестра зло смотрела на брата, он со злорадной ухмылкой уставился на нее. И она, и он были в одном правы – им отец обеспечил безбедную жизнь. Да и такой враждебно-резкий разговор между ними вспыхнул впервые. А что если болезнь не отступится от отца? Кому родительский дом достанется? Есть что и кроме дома делить…


Неловкое молчание за столом прервала Лариса, которая никогда раньше не вмешивалась в деловой разговор мужа, с кем бы он ни происходил:


– Давайте успокоимся. Алла и Артем, вы же самые близкие люди. И мы с Виктором вам не чужие. Прекратите споры и ругань. Никто Виталия Егоровича еще из больницы не выписывает, тем более его направляют в специальный санаторий. А когда деваться будет некуда, что-нибудь придумаем в спокойной обстановке…


– Да, с твоим мужем придумаешь что-то, – огрызнулась Алла.


– И ты, как оказалось, далеко не ласково-пушистая…


Виктор решил поддержать Ларису:


– Дело вам человек говорит. Погасите свои страсти.


Лариса загадочно сказала:


– У меня предложение есть. Но его надо хорошенько обдумать…


– И что же это за предложение? – с недоверием спросил жену Артем.


– Я пока не готова вам его озвучить. – Родня разъехалась, так и не погасив обиду друг на друга.


По предложению той же Ларисы решили встретиться в родительском доме через недельку-другую и окончательно определиться с судьбой отца.



 


4


В палате санатория его все угнетало, раздражало: мебель скрипучая, свет от светильника мертвенно-рыжий, шторы на окнах линялые, грязно-розовой расцветки. Не холодильник, а неотрегулированный трактор – гудит громко и вздрагивает нервно, когда отключается. Дверь из палаты в коридор настолько тонкая, что через нее шарканье шагов больных слышно.


Но самое главное, что Виталий Егорович Водопьянов оставался пока (а что если навсегда?) унизительно беспомощен. А в непривычной для себя бездеятельности он начинал разговаривать, спорить, ругаться с самим собой.


Доволен ли Виталий Егорович прожитой жизнью? Этот вопрос, когда он работал главным агрономом, директором совхоза, ему и в голову не приходил. Зато теперь… Доволен ли он жизнью? А черт ее знает.


Человеку всегда чего-то мало, что-то не так, ненасытные желания и норовят оглобли судьбы в более заманчивую сторону повернуть. Но и обижаться на то, что он имел и имеет, Виталию Егоровичу грешно.


У него была любимая и заботливая жена, которая родила ему дочь и сына. Алла подарила двух очаровательных внучек. Нет сомнения, что и сын осчастливит его потомками. Он обеспечил безбедную жизнь себе и детям. А в последние полтора десятка лет являлся одним из авторитетных руководителей в области. Что еще-то нужно?


Здоровье сбой дало? Так и железные механизмы из строя выходят. Ничего, болезнь он сумеет одолеть своим упорством и неутолимой жаждой жизни. И он еще на многое способен. У него такие задумки зреют!


Но не пора ли на покой, на пенсию уйти, а то ведь немудрено и под каток борьбы с коррупцией угодить. Вроде бы и спрятал он концы в воду, и тем не менее…


Он никогда и ни от кого не требовал взятку. Сами несли. А у него не хватало духу, а потом и желания перед соблазном устоять…


…В первый же год работы директором ему в начале октября бригадир строителей, которые все лето занимались ремонтом животноводческих помещений, сделал подарок. И повод для этого внимательный армянин нашел самый подходящий – день рождения Виталия Егоровича. Подарок, на первый взгляд, уж очень скромный – книга Чернышевского «Что делать?» После веселого застолья в столовой водитель Водопьянова собрал все подарки, привез на квартиру директора (дом-особняк тогда существовал только в директорских мечтах) и передал их Валентине Сергеевне. Для нее, учителя русского языка и литературы, самыми ценными подарками были книги. Она-то первым делом и ухватилась за роман Чернышевского. Но когда открыла книгу, руки у нее задрожали, она с ужасом воскликнула:


– Витя, что это?


Тот, смотревший новости по телевизору, вздрогнул от неожиданности. Повернул голову в сторону жены и с раздражением спросил:


– Ну что там стряслось?


Валентина Сергеевна выронила раскрытую книгу из рук. Она упала на пол, и из нее, словно разноцветные и большие бабочки, закружили по комнате денежные купюры.


Виталий Егорович вскочил с дивана, поднял книгу. Он увидел, что в ней на толщу всех листов вырезан прямоугольник, который был заполнен деньгами.


– Ничего не понимаю! – искренне удивился Водопьянов.


– Кто ее тебе подсунул? – В глазах Валентины Сергеевны метался испуг.


– Бригадир строителей…


– Он тебя за что-то купил?


– Что ты чушь несешь? Я об этих деньгах знать не знал. Завтра разберусь во всем… Успокойся…


А сам грешным делом подумал: «Деньги – не баба, всегда нужны» – и в глубине души даже улыбнулся этой внезапно налетевшей мысли.


Когда на следующий день он сделал попытку вернуть бригадиру армян деньги, тот поднял руки и сделал обиженное лицо:


– Обижаешь, дорогой! Это ваша доля от строительства. Такой раньше был уговор с вашим предшественником. Мы же от чистого сердца…


Виталий Егорович подумал: «Что я из себя недотрогу строю? Подарок он и есть подарок. Как говорится, дареному коню в зубы не смотрят». Но предупредил бригадира:


– Ты когда в следующий раз надумаешь подобные подарки дарить, со мной посоветуйся. Договорились?


Тот с облегчением выпалил:


– Конечно, конечно, дорогой!..


…А разве мог он проигнорировать предложение директора спиртзавода? Тот случай из его памяти никакой инсульт не сотрет.


«Спиртовой» директор появился в кабинете руководителя совхоза «Победа» неожиданно в середине декабря.


– Можно войти, Виталий Егорович? – Николай Михайлович вкатился в кабинет. Он был среднего роста, лицо полное, всегда красное и с прочно приклеенной улыбкой.


Водопьянов быстро поднялся из-за стола и шагнул навстречу гостю:


– Встрече с вами, Николай Михайлович, всегда рад!


– Взаимно, Виталий Егорович! Привет!


– Здравствуйте! Какими ветрами в нашу глушь занесло?


– Не скромничайте, Виталий Егорович. Если ваше хозяйство – глушь, то что о других говорить...


Директор завода лет на семь-восемь был старше Водопьянова. В районе руководители хозяйств к нему относились с уважением, а иногда и заискивающе. А как же иначе? Начиная с осени и до поздней весны с завода завозили на животноводческие фермы барду. Коровы пили ее с удовольствием, молока больше давали. Но для всего поголовья района барды не хватало. Ее отпускали по разнарядке, которую утверждал Николай Михайлович.


Выручал директор спиртового завода руководителей совхозов и колхозов и тогда, когда в разгар уборочной страды заряжали дожди, зерно на токах серо-зеленым налетом гнили покрывалось и становилось непригодным для отправки на хлебоприемные пункты. Но в переработку на спирт шло. Вот тут-то и кланялись в пояс руководители Николаю Михайловичу, чтобы то зерно сдать на завод. И таких челобитчиков оказывалось немало. Но производственные мощности были невелики, и кто окажется среди счастливчиков – зависело опять же от Николая Михайловича.


Что греха таить, «нужда» заставляла иногда руководителей хозяйств и за спиртом к Николаю Михайловичу обращаться. И вот такой большой по районным масштабам человек оказался в кабинете Водопьянова. Он заговорил как-то загадочно:


– Вижу, Виталий Егорович, не голодает у вас скот.


– Пока не жалуемся, – не без гордости ответил Водопьянов. И тут же настороженно спросил: – А что это вас, Николай Михайлович, наши буренки беспокоят?


– Да так… Проезжал возле вашей центральной фермы и обратил внимание, что все емкости патокой переполнены. Вы что, ее в рацион скоту не включаете?


– Почему вы так решили? Мы патоку обязательно даем. – Но вопрос директора завода ввел в замешательство Виталия Егоровича. «Что-то тут не так. С каких это пор спиртовой бог рационами скота начал интересоваться?»


– И вы всю патоку с сахарного завода выбираете?


Водопьянов ответил откровенно:


– Урожай сахарной свеклы в этом году, сами знаете, у нас хороший. Почти полтора плана выполнили. А поголовье по сравнению с другими хозяйствами небольшое, мы же совхоз семеноводческий. Так что всю патоку не выберем.


На какое-то мгновение в кабинете повисло неловкое молчание. Видимо, Николай Михайлович еще раз что-то обдумывал, чтобы продолжить странный, по мнению Водопьянова, разговор.


– Виталий Егорович, у меня к вам есть одно предложение. Но я его вам озвучу с одним условием… – Он замолчал, наверное, еще и еще раз что-то взвешивал: – Если посчитаете, что мое предложение для вас неприемлемо, то этого разговора не было. Договорились?


– Откровенно говоря, я не понимаю, к чему вы клоните…


– Вы не ответили на мой вопрос.


– Договорились… – растерянно произнес Водопьянов.


– Я вам очень серьезное и выгодное дело хочу предложить. – Директор завода был спокоен и сосредоточен.


– Слушаю вас внимательно.


– Я предлагаю патоку возить мне на завод. А я ее на спирт переработаю. Вы знаете, что из тонны патоки получается примерно около двухсот литров спирта?


– Откуда мне это знать? – признался Водопьянов.


– Я выделю вам специальную технику для вывозки патоки с сахарного завода. Все транспортные расходы беру на себя. Выработанный из вашей патоки спирт я реализую по своим каналам, выручку делим пополам.


Озвучить свое предложение директору завода, видимо, все-таки было непросто: на его полном лице выступили капельки пота. Он немигающими глазами смотрел на Виталия Егоровича.


Тот отвел взгляд в сторону.


– Но ведь это… – он даже испугался продолжить свою мысль.


Николай Михайлович, как умелый рыбак, сделал «подсечку»:


– Все будет нормально. Поверьте мне! – В его голосе чувствовались уверенность и твердость.


«А чем в принципе я рискую? Патока совхозу не нужна. Все равно сахзавод ее кому-нибудь отдаст. Не соглашусь с предложением Николая Михайловича – врага себя наживу».


Директор завода постарался успокоить Водопьянова:


– Мы с вами, на всякий пожарный случай, договор заключим, что вы мне за транспортные услуги оплачиваете патокой. Взаиморасчет получается. Так что все будет законно. Ну кто в этом разбираться будет? Да и о нашей сделке мы знаем только двое. Ну, как? По рукам?..


Виталий Егорович робко протянул руку…


И эта взаимовыгодная переработка патоки в спирт продолжалась до начала девяностых годов – пока спиртзавод не обанкротился. Николай Михайлович уехал в другую область, и все концы ушли в воду. А Виталий Егорович «с божьей помощью», как он сам выражался, купил Алле в Воронеже четырехкомнатную квартиру, такую же, только в Липецке, – Артему. Потом сына превратил во владельца авторемонтной мастерской, а дочь сделал хозяйкой кафе с магазином.


И это согревало его душу, когда он боролся с болезнью и в больнице, и в санатории лежа на койке в бессонные ночи и в бесконечно длинные дни, надеясь, что в ближайшее время поселится у кого-либо из детей.

Окончание повести читайте в журнале "Петровский мост",
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 4, 2016 год
Авторизация 
  Вверх