petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Сельский учитель

Документальная повесть
15.10.2016 Анатолий НЕГРОБОВ
// Проза

ПРЕДИСЛОВИЕ


После окончания школы передо мной не стоял выбор – куда пойти учиться и кем быть. Я вырос в семье учителей, и другого образа жизни не представлял. Видел, с каким уважением на селе относились к моим родителям. В доме всегда были книги. Вечерами их нередко читали вслух при свете лампы. Чтение было главным увлечением в семье в свободное время. Отец преподавал в школе химию и биологию, мать – русский язык и литературу. На уроки к матери часто приезжали учителя из других школ перенимать опыт её работы. Она имела звание «Заслуженный учитель Российской Федерации». Словом, атмосфера в семье не могла не повлиять на выбор моей профессии: в 1963 году я окончил историко-филологический факультет пединститута.


В восьмилетней школе, куда я попал по распределению, обучалось около 130 учеников. В первую смену – старшие классы, во вторую – начальные. В старших классах работали учителя-мужчины, в начальных – женщины. Учительский коллектив был очень дружный, со своими маленькими традициями и правилами. Если у кого-то возникали проблемы, их старались решать вместе. Все учителя были местные. Они выросли на глазах односельчан и пользовались у них огромным авторитетом и уважением. Агитаторы и пропагандисты, они организовывали и проводили все выборы депутатов – от местного Совета до Верховного. Жили – как все на селе: огороды, скотина. Когда наступала осень, составляли график забоя свиней, чтобы у каждого можно было побывать на печёнке.


Плохо было только то, что школа находилась на отшибе, в стороне от дорог и цивилизации. Радио и телевидение в селе отсутствовали. Наглядных пособий почти не было, не было и библиотеки. Отсутствовали спортинвентарь и оборудование. Так называемый кабинет физики и химии был примитивен; имевшиеся там приборы можно было сосчитать по пальцам. За два года работы я так и не увидел никого из роно или облоно. Задачи до школы доводились на августовских учительских конференциях, совещаниях с директорами школ.


О новациях в образовании мы узнавали из прессы – и пытались им следовать. Мы читали о том, как отдельные учительские коллективы в районах принимали на себя обязательства полностью ликвидировать второгодничество, не допускать отсева учащихся. В 1964 году в областной газете вышла передовица «Семья, школа, общественность», где сообщалось: «Слава липецких учителей-новаторов шагнула далеко за пределы нашей области. Их методы перестройки урока изучает вся страна, у них учатся мастерству педагоги братских социалистических стран…» Видимо, эта слава перешагнула и через нашу школу, не оставив следа.


Когда я читаю архивные материалы за 1915 год о нашей школе, в то время земской, я понимаю, что по сути единственным отличием стало электричество, которое пришло в село в конце пятидесятых. Конечно, изменились предметы и методика обучения, но нужды остались прежними.


Проблема была ещё и в том, что от нас требовали резкого повышения успеваемости. Между школами развернулось ненужное соперничество, и в результате дело дошло до абсурда: школы рапортовали о 99 процентах успеваемости учащихся. Процентомания была такая же, как и на выборах депутатов всех уровней, – не ниже 99 процентов. Надо же было показать всему миру, как мы едины! В погоне за процентами терялось качество обучения, развивался формальный подход к нему. Традиции советской школы, признанные действительно лучшими в мире, постепенно размывались.


В этих рассказах я ничего не приукрашиваю и не выдумываю. Мне хотелось запечатлеть бытовую, повседневную сторону жизни и работы сельского учителя, со всеми его слабостями и трудностями, житейскими невзгодами и радостями.


Имена и фамилии изменены, хотя почти никого из героев нет в живых, да и школа – закрыта. Остались одни воспоминания о добрых, хороших людях, преданных своему делу, несмотря ни на какие трудности.


ЗДРАВСТВУЙ, ШКОЛА!


Получив направление на работу в школу, я отправился в военкомат, чтобы сняться с воинского учета. В военкомате капитан сказал:


– Ты поезжай в школу и получи трудовую книжку, чтобы стаж пошёл, а недельки через две мы призовём тебя в армию.


С таким настроем я и пришёл в школу. Познакомился с учителями. Встретили меня настороженно.


В стране действовал эксперимент по переводу пединститутов на четырёхгодичное обучение, так что выпустился я досрочно, в ноябре. Первого декабря приступил к работе.


Через три дня я вёл урок истории в восьмом классе. Ребятишки с интересом разглядывали меня.


А посмотреть было на что. Перед ними стоял совершенно не похожий на учителя человек. Парень двадцати одного года, метр восемьдесят два, с пышной шевелюрой, в брюках – не то синего, не то зеленого цвета, зауженных до предела. На ногах были жёлто-красные туфли на толстой подошве. Пиджачок и рубашка. Я искренне поверил капитану военкомата и думал, что две недели как-нибудь переживу.


В классе 36 учеников. Много переростков из бывших двоечников. Они вынуждены были посещать восьмой класс, чтобы получить свидетельство об окончании восьмилетки. Без него нельзя было поступить в профтех­училище. Позднее из них вырастали замечательные мастера своего дела – строители, электрики, водители, слесари, механизаторы и т.д. Их руками и созидалась страна.


Приоткрылась дверь. Из соседнего пятого класса заглянул преподававший там русский язык Иван Максимович.


– Выйди на минутку, – сказал он мне, поманив пальцем.


Я вышел.


– Давай, – говорит, – покурим.


– Иван Максимович, да у меня с собой ничего нет, – удивился я, – в учительской оставил.


– Сейчас покурим, – убедительно сказал он и снова приоткрыл дверь. – Иван, выйди из класса!


– Что, Иван Максимович, опять закурить дать? – произнес Иван, устало поднимаясь с задней парты.


– Как ты со мной разговариваешь! – рассердился Иван Максимович. – А ну выходи!


Иван вышел и послушно протянул Ивану Максимовичу сигарету. Делать нечего!


– Давай ещё одну! – приказал Иван Максимович. – Николаю Васильевичу!


– А он тоже курит?! – удивился Иван, чувствуя, что его разоряют.


– Не задавай лишних вопросов! – ответил Иван Максимович.


Иван обиженно посмотрел в пол и глухо произнёс:


– А можно я с вами покурю?


– Сопляк! – возмутился Иван Максимович. – Молоко ещё на губах не обсохло, а ишь чего задумал! Иди на место!


– Пора уже свои сигареты иметь, Иван Максимович, – побрёл Иван за парту, бормоча на весь класс. Шёл ему семнадцатый год.


Больше я на перекуры не ходил, но знакомство со школой состоялось.


В армию через две недели не призвали, и я отработал до конца учебного года.



Война постоянно напоминала Ивану Максимовичу о себе ноющей болью в раненой ноге. По его словам, от боли отвлекали уроки, общение с детьми. Он их любил, хотя был строг, и ребятишки даже побаивались его.


Сидеть за столом ему было трудно и неудобно, и Иван Максимович подставлял под себя трость, садился на её ручку и объяснял урок. Посидев на трости, он проходил между партами и смотрел, как ученики выполняют задание. Однажды он обнаружил, как две девочки, спрятав свои головы под крышкой парты, о чем-то увлеченно разговаривают. Продолжая объяснять урок, он подошёл к парте. Согнувшись так, что его голова оказалась почти на уровне парты, он тихо спросил:


– Может, вам чем-то помочь?


Девчонки, увидев его лицо почти под крышкой парты, так перепугались, что завизжали во весь голос.


Ивана Максимовича дети любили, иногда шалили на его уроках. К баловству он относился снисходительно, но если делал замечание, всё сразу прекращалось.


Дети часто просили его рассказать о войне. Особенно когда не выучили домашнее задание. И он рассказывал о войне, сделавшей его инвалидом, без прикрас, рассказывал о подвигах солдат, настоящих патриотов своей Родины. В эти минуты в классе стояла абсолютная тишина.


Авторитет его в селе был непререкаем. В основном к нему приходили за советом, но чаще всего разговоры велись, конечно, о детях.


Спасался от болей в ноге Иван Максимович и алкоголем. Уроки в школе, подготовка к ним дома, работа по хозяйству, да и недостаток денег не позволяли прибегать к этой возможности часто. Но самое главное, что сдерживало не только его, но и других учителей, – это боязнь потерять своё достоинство и авторитет среди односельчан.


ГЕРОИ РАССКАЗОВ


Утро. В учительской собрались учителя: Иван Максимович – рост под метр девяносто. Худощав, узок в плечах, длинная шея с сильно выпирающим кадыком. В сорок первом, под Москвой, ему, восемнадцатилетнему, пуля угодила в пятку. После войны прошло двадцать лет, а его рана превратилась в незаживающую язву. Ходил Иван Максимович с тростью, стараясь не наступать на больную ногу, перенося вес тела на здоровую. Преподавал он русский язык и литературу.


Напротив сидел Иван Борисович – друг и сосед Ивана Максимовича. Он был невысок – как говорят в народе, метр шестьдесят с кепкой. Худощавый, очень подвижный. Иван Борисович преподавал математику, физику и химию. Был строг с учениками. Имел на всё своё мнение.


На диванчике расположился Фаддей Александрович – учитель труда. Тихий, всегда задумчивый, неразговорчивый. Десять лет, проведенных в сталинских лагерях, оставили на нём неизгладимый след.


В углу учительской, прислонившись к стене, стоял Иван Павлович – учитель ботаники и зоологии. Скромный, слабохарактерный. Ребятишки на его уроках этим пользовались. Не в силах порой утихомирить подопечных самостоятельно, он прибегал к помощи учителя из соседнего класса.


День рождения Иван Павлович всегда отмечал в январе – в январе мы и проводили его на пенсию. При её оформлении выяснилось, что – по документам – родился он в феврале. Узнав, что надо работать ещё месяц, он заплакал. Пришлось нам взять уроки на себя – побоялись за его сердце.


Жил Иван Павлович с женой. Родных никого не было. Любил читать газеты, книги из сельской библиотеки. На подворье – куры, поросёнок. Летом у него было редкое для учителей увлечение – рыбалка. Он шел на речку с удочкой, маленькой скамеечкой и бидончиком из-под молока под рыбу. Главным была для него не собственно рыбная ловля, а как бы встреча с самим собой. Сидя в одиночестве, он вспоминал свою прошлую жизнь, в которой с избытком было всякого горя: война, похоронки с фронта, голодовки, потеря близких… С рыбалки – еще далеко от дома – его встречала кошка. Ей он и отдавал свой улов.


Вошел Степан Васильевич – импозантный, всегда в костюме, застегнутом на все пуговицы, полноватый, среднего роста, слегка раскосый. В пиджак его можно было смотреться как в зеркало – настолько он лоснился от засаленности на животе. Преподавал он русский язык и по совместительству физкультуру. Дав ученикам самостоятельную работу, любил подремать. Ребятишки побаивались его строгости и отдыхать ему не мешали.


Урок физкультуры начинался всегда одинаково. Степан Васильевич выходил на крыльцо и бросал ребятишкам мяч со словами: «Ну вы поиграйте, а я пойду у поросенка навоз почищу». Кроме мяча, никакого спортинвентаря в школе не было. И неудивительно, что после уроков физкультуры в учительской иногда стоял запах навоза. Все привыкли.


Активного участия в общественной жизни села Степан Васильевич, в отличие от коллег, не принимал: больше внимания он уделял своему хозяйству – скотине, огороду. Супруга Степана Васильевича сменила директора школы, когда тот ушел на пенсию. В годы ее директорства на их огороде иногда можно было видеть учеников на прополке и уборке картофеля. Никто не обижался и не жаловался, хотя другие учителя этого себе никогда не позволяли.


Иван Михайлович – завуч, математик. Сухонький, подтянутый, всегда, в отличие от остальных, хорошо выбрит. Чисто одет, аккуратен во всем. Он был доволен, что все учителя пришли и что ему не придется ломать голову над тем, как найти замену. Ивана Михайловича называли великим семьянином. В семье было трое детей, престарелые родители и жена. Работал он один. Успевал делать всё и в школе, и дома. А ведь он держал корову, поросенка, бычка, кур, гусей, имел большой огород.


Всё это требовало напряженного каждодневного труда. Летом семья заготавливала сено корове, работала на огороде. Корову доил сам Иван Михайлович. Трезвенник. Много лет он был бессменным депутатом сельского Совета. Когда в семьях односельчан бывали ссоры, за помощью бежали к нему. Если он шел по улице, то все не просто здоровались с ним, а кланялись. Иван Михайлович хорошо играл на баяне и к праздникам готовил вместе с учениками небольшие концерты. Его старенькая мама заговаривала у маленьких детей грыжу.


Подъехал директор школы, преподаватель истории в пятом классе Влас Егорович. Высокий, крупный. В роду его, очевидно, пересеклись гены русские и африканские. Возможно, кто-то из предков был из Африки. Голову его покрывала густая шевелюра с мелкими кудряшками-завитушками. Нижняя губа сильно выдавалась вперед.


Директор был хорошим хозяйственником. Ранее работал председателем небольшого колхоза. Фронтовик. В школе держал порядок: пришкольный участок, само здание, инвентарь – всё было в идеальном состоянии. Вовремя завозились уголь, дрова. В качество преподавания он не вникал: учебным процессом занимался завуч.


После войны учителей катастрофически не хватало, и были организованы курсы подготовки. Хотя просуществовали они недолго, все учителя школы прошли эти курсы. Однажды мне в руки попало заявление директора в роно на предоставление отпуска. В двух строках я обнаружил четыре орфографические ошибки, и мне стало грустно…


Но как руководитель директор был на высоте. Относились к нему с уважением. Влас Егорович жил в соседнем селе, откуда завхоз Егор каждый день привозил его на бричке.


Егору – завхозу и по совместительству конюху – было под сорок. Именно Егор и озвучил тем утром волновавший всех вопрос:


– Педсовет будет? Если да, то не буду распрягать лошадь.


Все посмотрели на директора. Иван Максимович судорожно сглотнул слюну – дернулся его кадык.


– Погода-то вон какая… – произнес в воцарившейся тишине Егор.


Директор промолчал. Все горестно вздохнули. Прозвенел звонок. Пошли на уроки.


ПЕДСОВЕТ


Помню мой первый педсовет – недели через две после того, как я пришёл работать. Загрузили меня на две ставки, даже не спрашивая моего согласия. Каждый день шесть уроков: история, русский язык, литература, география, немецкий. Через месяц меня назначили классным руководителем. Я был старшим пионервожатым, комсоргом, председателем профкома и родительского комитета. Коллеги мои думали, что я не выдержу нагрузку и сбегу. Мне был всего двадцать один год.


Не сбежал.


– Николай, – подошёл ко мне Иван Максимович, – после второго урока будет педсовет. Пусть ребятишки идут домой.


– Хорошо! – ответил я и пошёл на урок в восьмой класс.


Минут через десять мимо окон на санях промчался Егор.


– Наверное, педсовет будет… – вслух заметил Иван, сидевший на последней парте.


Урок закончился. Когда я объявил, что педсовет действительно состоится, Иван радостно закричал на весь класс:


– Я же говорил!


Ребятишки разбежались по домам, а я побрёл в учительскую. Все были в сборе, кроме учителей начальных классов, которые работали во вторую смену.


– Да мы без них проведём! У них и так домашних забот хватает, – пояснил Влас Егорович.


Посмотрев в окно, директор добавил:


– Егор приехал – можно идти!


«Куда идти?! – думаю. – Можно и в учительской провести».


– Пошли в мастерскую, – сказал мне Иван Максимович, увидев, что я замешкался.


Мастерская находилась в здании школы – в помещении, которое служило пристройкой к бывшему дому священника. Посередине мастерской на двух табуретках стояло корыто с изумрудной зеленью. Я даже зажмурился от неожиданности, увидев эту зелень среди зимы.


Участники педсовета встали вокруг корыта. Когда Егор принёс бидон литров на пять, я начал догадываться что к чему. С одного торца корыта стоял Иван Максимович, с другого – Влас Егорович.


В корыте был зелёный лук. В то время внедрялась гидропоника. Делался раствор из удобрений и разных химикатов, а затем – торфяная подстилка в корыте. Высаживался лук-сеянец, и всё это поливалось раствором. Через десять дней лук был готов к употреблению. Про нитраты ничего не слышали.


С лёгкой руки Ивана Борисовича «директором корыта» стали в шутку называть Ивана Павловича. Тот руководил юннатским кружком, в задачу которого входило выращивание лука.


– Лучок-то на закуску сегодня лучше, чем в прошлый раз! – сказал Иван Павлович.


Иван Максимович резал небольшой шмат сала – тонко, чтобы каждому досталось хотя бы по два кусочка. Кадык Ивана Максимовича усиленно работал вследствие обильного слюноотделения. Хлеб был уже порезан.


Рядом на табурете стояли бидон и синяя эмалированная кружка. Все молчали. Ждали. Иван Борисович нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Нервничал и стоявший рядом с Иваном Максимовичем Степан Васильевич.


Наконец, окинув присутствующих строгим взором, Иван Максимович произнес:


– Пьём как всегда.


Педсовет начинал напряженную работу.


Выражение: «Пьём как всегда» означало следующее… Иван Максимович брал кружку – было там граммов сто пятьдесят – и молча выпивал её. Затем он черпал из бидона и передавал её изнывающему от жажды Ивану Борисовичу. Кружка шла по кругу и возвращалась к Ивану Максимовичу. Всем по одной, а ему – две!


Но был ещё один персональный смысл в его словах: «Пьём как всегда». Степан Васильевич не мог выпить всю кружку разом. Он задыхался, захлёбывался, самогон струился по его отполированному пиджаку, и он вытягивал руку, как бы умоляя: «Не отбирайте кружку!». На мгновенье Степан Васильевич отрывал её ото рта, делал вдох и с невероятным трудом, обливаясь, допивал. А ещё одним из условий было: не допил – пропало! Все справлялись, кроме него.


Но и не справиться было нельзя. Со стены сарая на всё происходящее смотрел генеральный секретарь Брежнев. Пока ещё без звёзд Героя, но всё же. Больше в школе его портрет не висел нигде.


Тосты не звучали.


– Ляпнешь что-нибудь не так – затаскают! – мрачно пошутил на сей счет Иван Максимович, глядя на портрет.


Увидев, в каком состоянии я вернулся домой, мать ахнула: «Как же ты к урокам подготовишься?!» Ничего, подготовился. Не мог я её, заслуженную учительницу России, подвести!



Читатель, естественно, обратит внимание на то, что почти во всех рассказах присутствует тема алкоголя. Однако употребляла его мужская половина педколлектива вовсе не каждый день, а по случаю.


Зато по случаю собирались нередко. Развлечений каких-либо на селе не было. Культуру представлял только сельский клуб. Старые фильмы да танцы с пьяными драками. Телевидения не было, радио тоже. Всё это и заменяли встречи с рюмкой и бесконечными разговорами о жизни и событиях на селе, воспоминаниями о минувшей войне, участниками которой многие были.


А вообще пили на селе так, что можно было иногда слышать рев недоенных коров на фермах. Доярки пили по два-три дня, не выходя на работу. К тридцати годам почти все они начинали страдать от радикулита, ревматизма, артрита. Каждое утро надо было вставать в четыре часа и идти на дойку. Коровники не отапливались, навоз убирался не всегда. Без резиновых сапог нельзя было обойтись ни летом, ни зимой. И никто из них не желал своим детям идти работать на ферму. То же самое было и с механизаторами.


И уже в 60-х годах начался массовый отток молодежи из села в город. Город принимал всех. Требовались строители, монтажники, прокатчики, водители и т.д. Всем троечникам и двоечникам находилось место в проф­техучилищах.



В восьмидесятых годах прошлого века в селе, о котором я пишу, построили новую школу, но было уже поздно. Спустя лет пятнадцать ее закрыли, ибо некого стало учить. Нескольких ребятишек школьного возраста возят автобусом в соседнее село.


А ЧЕМ МЫ ХУЖЕ?


Завершался учебный год. Директор собрал вех учителей:


– Как будем отчитываться перед роно? – задал он вопрос. – На совещании директоров школ нас предупредили, что успеваемость должна быть не ниже 98 процентов. Вы по своим предметам посмотрите, и завтра обсудим.


На следующий день вновь собрались у директора.


– Влас Егорович, 98 процентов что-то не получается, – сказал завуч. – Только 80, и то с натяжкой.


– Но мы не можем выглядеть хуже всех! – возопил Влас Егорович. – Решения XXII съезда КПСС надо выполнять!


– Но вы же знаете, что в каждом классе двоечников человек пять – не меньше! – ответил завуч.


– Значит, плохо работали. Даю вам два дня, чтобы успеваемость была не ниже 98 процентов.


Через два дня напряженной работы успеваемость составила 98,5 процента. Журналы тщательно заполнялись положительными оценками, двоечники превратились в троечников, сами того не ведая.


Подводя итоги проделанной работы по повышению знаний учащихся, директор удовлетворенно заметил:


– Умеете вы, оказывается, работать. Даже Рая Семенова из восьмого класса может учиться на «удовлетворительно». С такими процентами не стыдно будет отчитываться в роно!


– Влас Егорович, а кого же мы на второй год оставлять будем? – спросил Иван Максимович. – Классы сольются. Вместо двух седьмых будет один. Нам же нужно, чтобы шестые в полном комплекте перешли в седьмой класс. А чтобы не слили их, надо бы в седьмых человека четыре оставить на второй год. Если этого не сделать, то из двух шестых получится один седьмой. Количество часов уменьшится, и ставки станут меньше. А это минус в нашей зарплате.


– Да, действительно, – задумался директор. – Седьмые классы у нас сегодня малокомплектные, из них получится лишь один восьмой класс, а седьмых должно быть два… Даю вам еще два дня! С одной стороны, нужно оставить кого-то в седьмом классе на второй год, с другой стороны, не понизить процент успеваемости. Думайте!


Учителя снова погрузились в работу. Определили трех кандидатов. Новоявленных троечников пришлось снова перевести в двоечники. Но всё равно на звание второгодника не хватало еще одного ученика.


– Постойте, – встрепенулся завуч, – ко мне недели две назад приходила Мария Николаевна, бабушка Виталика Нестерова из седьмого «Б». Пришла с просьбой – оставить внучка на второй год. Дочь у нее вместе с мужем уехала работать на Север, и вернутся они только через два года. А Виталик, мол, пусть еще один год посидит в седьмом, потом закончит восьмой класс, а там и родители подоспеют. А то сейчас, говорит, он окончит восьмой и уедет в город. А одной ей без него будет плохо. Некому по хозяйству помочь.


– Но учится он хорошо. Как же мы оставим его на второй год? – наивно возмутился я.


Посовещавшись, мы решили, что Виталика нужно уговорить еще один год поучиться в седьмом классе. Директор провел с ним беседу. Виталик, как оказалось, даже обрадовался возможности побыть с бабушкой до возвращения родителей.


С одной проблемой разобрались.


Возникла другая.


Наступили выпускные экзамены в восьмом классе, в котором было много переростков и двоечников – за два дня они стали успевающими или хотя бы троечниками. Оставлять на второй год никого нельзя. Иначе решения съезда КПСС и указания роно не будут выполнены. Смущало только одно – будет ли на экзаменах представитель роно? Если будет, то непросто сделать на экзаменах круглого двоечника хотя бы троечником… К счастью, пронесло: никто не приехал. Составили график экзаменов, утвердили экзаменационную комиссию.


Договорились, что после каждого экзамена один из учителей накроет стол. Экзамен по русскому языку затянулся. Класс большой – тридцать шесть учеников. Иван Борисович, учитель математики, попросил меня объявить перерыв на пять минут. Ребятишки вышли из класса.


– Николай Васильевич, нельзя ли побыстрее? Обед-то уже стынет…


Экзамен пошел быстрее. Осталась одна ученица – Рая Семенова.


– Не будете ли вы возражать, если она станет отвечать на мои вопросы без билета? – обратился я к членам комиссии. – Она хорошо подготовлена…


Возражений не последовало. Я попросил Раю подойти к доске и нарисовать восклицательный знак. Задумавшись, она нарисовала вопросительный. А потом, наоборот, восклицательный.


– Замуж тебе пора, а ты всё экзамены сдаешь! – воскликнул Иван Максимович. Рае было шестнадцать: красивая, статная, с косой до пояса. И мысли на уроках у нее были, конечно, не об учебе.


– Предлагаю поставить Рае удовлетворительную оценку, – вновь обратился я к членам комиссии. – Знания показаны хорошие!


Все дружно согласились.


Через два года Рая и вправду вышла замуж, родила трех ребятишек и была довольна своей жизнью.


Решения съезда на ниве просвещения усиленно выполнялись.


БАЛКИ


Середина августа. Скоро новый учебный год. Вся мужская половина педколлектива в сборе.


Был солнечный день. В школьном дворе лежали обтёсанные брёвна. На них и устроились – кто в майке, кто в шароварах, кто в чём. Отпуск у всех закончился.


Я поздоровался. Учителя сидели хмурые, озабоченные. Денег ни у кого не было, а чего-то хотелось. Это нереализованное желание было написано на их постных лицах.


На бревно подсел завуч Иван Михайлович.


– Ну, как у тебя стройка идёт? – помолчав, спросил он Ивана Павловича.


– Остановилась, Иван Михайлович…


– Почему?


– Балок нет… – грустно сказал Иван Павлович, который строил сарай.


Все молчали. Думали только об одном.


Вдруг радостно вскочил Иван Максимович и в полной тишине застучал по брёвнам костылём:


– А это что такое?


– А что?! А как?! А директор?! – засуетились все в ответ.


– Но мы же должны помочь другу! – сказал Иван Борисович.


– Влас Егорович в шестых классах хотел балки менять, – заметил Иван Михайлович. – Потолки сильно провисли.


– А мы столбы поставим, подопрём потолок – он и не рухнет! – предложил Степан Васильевич.


Решение приняли быстро.


Степан Васильевич побежал за тачкой. Сам же он в неё и впрягся – вместе с Иваном Борисовичем. Иван Максимович, подпирая тачку костылём, шёл сзади. Завуч как бы сопровождал процессию. В четыре захода все брёвна переправили во двор Ивана Павловича.


– Ну что, накрывай стол! – сказал ему Иван Максимович.


– Да хозяйка уже хлопочет!


Жареная картошка, яичница, свежие овощи, сало и, главное, трёхлитровая бутыль самогона – всё это вскоре оказалось на столе. Пить не стал только я – домой мне предстояло возвращаться на велосипеде. Коллеги были довольны.


Пока обедали, плотники уже подпилили балки и уложили на сарай.


На следующее утро я увидел всё те же лица, только мятые, припухшие, жаждущие и страждущие. Брёвен не было, так что сидели на травке. Форма одежды та же.


На дрожках подъехал директор:


– Что, мужики, невесёлые? Давайте балки положим – сейчас плотники придут. А потом всех угощаю…


У Ивана Максимовича дёрнулся кадык, а Иван Борисович засуетился:


– Егорыч, да ты знаешь… балок-то нет… – сказал он и замолк.


Только тут директор заметил отсутствие брёвен.


От неожиданности он открыл рот и взмахнул рукой:


– А где же они?


– Да мы их отдали Ивану Павловичу, – сказал Степан Васильевич. – Он сарай строит – надо было ему помочь…


Директор долго соображал: балки не вернуть, ремонт шестых классов накрылся, а наказать… Да как их накажешь?!


– Магарыч-то он хоть поставил? – произнес, наконец, Егорыч.


Все дружно загудели:


– А то! Ещё какой! Молодец Иван Павлович!


– Егор! – обратился директор к завхозу. – Сбегай-ка за Иваном Павловичем!


Через десять минут Иван Павлович явился.


– Ты магарыч-то им поставил? – спросил его Влас Егорович.


– Да!


– Да?! Ну я-то не знаю… Меня-то не было… А балки-то хорошие?


– Да… – понуро согласился Иван Павлович.


– Так накрывай стол, как вчера, – сказал Влас Егорович. – Через часок подойдём!


Все оживились, разговорились. А там и к столу позвали.


Мудрый директор был.


А ремонт перенесли на следующий год.


Окончание повести читайте в журнале "Петровский мост",
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 4, 2016 год
Авторизация 
  Вверх