petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

И судьбы – как истории планет…

15.10.2016 Юрий БАКЛАНОВ
// Проза

Долго размышлял, прежде чем браться за эти заметки: всю жизнь писал о героях, а тут вдруг – о самом себе? Будет ли кому-то интересно читать про наше поколение? Вспомнил высказывание Лермонтова о том, что порой судьба одного человека бывает не менее интересна, чем судьба страны. И стихи Евтушенко «Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы – как истории планет. У каждой всё особое, своё, и нет планет, похожих на неё…»


АХ ВЫ, КОНИ, МОИ КОНИ...


Начну с прадеда по матери, который был зажиточным мужиком, имел две тройки лошадей и трёх крепких сыновей, которые летом растили хлеб, а зимой возили рыбу из Архангельска и свечи из Вятки. Не сидели лежебоками на печи. Но пришли большевики, и прадед, чтобы не раскулачили, сам отвёл коней в коммуну. Потом тосковал по своим коням и, как его ни стерегли, повесился в конюшне. Двух сыновей, простых кузнецов, за церковные книги арестовали; где они сгинули, неизвестно. Выжил только мой дед, тоже кузнец Игнат Павлович Петунин. Он воевал на Первой мировой, домой вернулся израненным инвалидом на костылях. Мужики поставили ему кузню дома, и, забегая вперёд, скажу, что он отработал в ней до 78 лет, почти до самой смерти. К его дочери, красавице Дуняше, посватался парень из соседней деревни Выползово Михаил Бакланов. И родились в результате мы с сестрой.


Мама читать и писать кое-как научилась лишь в 30 лет, когда уже осталась вдовой. Работала в колхозе, заработав пенсию в 8 рублей, потом повысили до 20. Двадцать лет не верила, что муж погиб, так как по малограмотности считала, что если на «похоронке» печать «вверх ногами», то она – ненастоящая. Пока старшая сестра не отыскали братскую могилу в станице Красноармейской (ныне Полтавская), в которой похоронен отец, старший лейтенант М.А. Бакланов, за последний бой в марте 1943 года посмертно награждённый медалью «За отвагу». Его отца, другого моего деда, я не помню, знаю, что за грамотность его звали «Калининым», он помогал организовывать колхоз, писал прошения и жалобы от мужиков и баб, за что и поплатился – угодил в тюрьму. Хоть сидел недолго, вышел больным и вскоре умер. Такова коротко моя родословная.


Детские воспоминания всегда наиболее ярки, прочно врезались в память, и, что удивительно, радостны до такой степени, что вновь и вновь встают живыми картинками перед моими глазами и не отпускают от себя. Особенно когда тяжело на душе, «в минуту душевной невзгоды».


Что же помнится из такой огромной, давно уплывшей в небытие дали? Первое тяжёлое испытание. Мне 6 лет. На поле за оврагом по дороге к деревушке Сосново я веду под уздцы лошадь. Кажется, спокойного Воронка, который идёт, понурив голову, иногда всхрапывает, вскидывается, дёргая мою слабую руку, косится на меня блестящим глазом-сливиной: не пора ли, мол, остановиться? Но бредёт дальше по борозде, едва тянет однолемешный плуг, на чапыги которого наваливается сам бригадир, Серёжка Аринин (мать его звали Ариной, и у нас обычно молодых мужиков и пацанов звали по имени матери). Он кричит на нас с Воронком: «Ровно идите!» И мы стараемся слушаться, хотя босые ноги колет стернёй до крови. Но я уже тогда знал, что свои полтрудодня заработаю, и, возможно, пойду в первый класс в белых парусиновых тапочках, которые надо чистить мелом. Правда, в итоге пошёл босиком и ходил до холодов.


Можете не верить, но я до сих пор считаю себя виноватым перед этим безотказным конём-работягой. Когда мы гоняли коней на речку, я скакал на нём галопом три километра. А он, запаленный в поле, напившийся холодной воды после тяжёлой работы, хрипел больными лёгкими. Но плавал, мне казалось, с удовольствием, и подставлял свои бока, когда я тёр их скребницей или жгутом соломы. На Воронке я, шестилеток, отвёз на кладбище в село Городище и свою бабушку Аграфену, которая водила меня в здешнюю церковь и учила молиться Богу. Я тогда не понимал, что случилась трагедия, и был горд тем, что сам везу гроб, не осознавал, что бабушки уже никогда не будет, и могила её зарастёт и окажется в забвении, как и захоронения тех односельчан, на месте которых много позже построили какое-то помещение для маслозавода.


С лошадьми связано несколько ярких событий из детства и юности. Хотя самостоятельную работу в колхозе мне пришлось начинать на быке Борьке. Его уважали сородичи со всех окрестных деревень. Когда я зимой приезжал на нём, впряжённом в сани с большой бочкой, за бардой на пивзавод, то он сразу направлялся к крану, из которого ее наливали. Другие быки расступались, а одного, кто не уступил дорогу, он перевернул вверх копытами вместе санями. Могучий был бычара. Один раз чуть меня не убил. Случайно. Летом возил я на нём клевер на волокуше. И неосмотрительно встал рядом с бычьей головой. А он резко отмахнулся от овода – и рогом мне в голову. Я – кувырк. Но хорошо, что рог ударил плашмя, только шишка осталась. А если бы острым концом? Считаю, Господь спас, как бывало много раз в жизни.


На лугах, когда возил копны к стогам, мама подкладывала мне подушечку, набитую соломой. Но это не спасало: все две недели сенокоса вся задница была стёрта до крови. Каждый вечер мать смазывала натёртые места гусиным жиром, и утром я в раскоряку снова забирался на своего Борьку. А что делать, если по килограмму кускового сахара на год выдавали только сенокосчикам? А нас было трое: мама с вилами, сестра Зина – с граблями, я – верхом на Борьке. 3 кг на всех – и можно вечером после субботней бани пить чай с сахарком вприкуску (в остальные дни недели – с сушёной свеклой). Потом мне (за какие заслуги, не знаю) бригадир вручил самую быструю лошадь, не помню, Аниту или Аэлиту, привезённую из Латвии. Ох как она боялась грязи! После дождя на покосе только попала ногами в лужу и понесла, да ещё взбрыкнула, и я кубарем полетел вниз. Но, видно, какое-то природное чутьё заставило сгруппироваться в этом полёте, и я отделался парой синяков.


Потом уже сам виноват, когда работали студентами в колхозе на уборке урожая, решил выпендриться перед местными девчонками. И сел на необъезженного жеребца, на которого боялись садиться даже местные парни. Сунул ему мундштук от уздечки, разжав зубы, и понёсся по селу. Нормально так, в намёт, девки завизжали и врассыпную. Только конь мой буланый споткнулся, а я, падая, не успел выпустить повод, и получил копытом в живот. Позже доктора сказали мне, что произошло опущение какой-то ободочной кишки. Ах вы, кони, мои кони…


В сельхозинституте хотел записаться в конную секцию на ипподроме. Не взяли, брали только маловесных, до 63 килограммов, которые в детстве, видно, ещё больше недоедали, чем я. И я пробился в основную волейбольную команду института, на пятом курсе был признан лучшим игроком. До сих пор горжусь. И вспоминаю греющие душу стихи С. Есенина:



«Счастлив тем, что целовал я женщин,


Мял цветы, валялся на траве,


И зверьё, как братьев наших меньших,


Никогда не бил по голове».


Я, к сожалению, бил. Как единственный мужичок в семье, рубил по осени головы гусям и петушкам. Когда уже работал зоотехником в колхозе, пришёл как-то в дальнюю деревню, где за рекой Мста начинается Новгородская область. Здешний бригадир почему-то обрадовался, вышел с ружьём и своей собакой. И взмолился: «У неё бешенство, оно заразное и для человека, и для скотины… Пристрели её, выпил вот стакан самогонки, но все равно не могу. Понимаешь? Пристрели, Богом прошу».


Он отвёл своего верного друга к бане, я взял двустволку с картечью и крупной дробью, собака смотрела в сторону хозяина преданными глазами. Он отвернулся. И я выстрелил. Быстро, два раза. Бригадир подошёл, и я, кажется, впервые, увидел, как здоровый мужик плачет, вытирая рукавом слёзы. Потом сказал: пойдём, выпьем… С той поры я всегда отказывался от охоты на зверей, ездил с другом только на уток.


ЧЕЛОВЕК С ПАСПОРТОМ


Не знаю, почему, из каких книг (других источников информации, кроме радиотарелки, у нас не было, и песня о том, что «мы геологи оба с тобой, мы и в жизни умеем руду дорогую отличать от породы пустой», ещё не родилась) что-то в детстве интересное вычитал, но захотел стать именно геологом. В мыслях представлял, как хожу по горным перевалам и по таёжной глуши, ночую в палатке под звуки говорливой речки, и шум сосен над головой, пение птиц… И потом десятки, может, сотни километров, с рюкзаком, оттягивающим плечи, но наполненным чем-то драгоценным, что удалось найти только мне на бескрайних просторах Родины. А потом, в награду, мне дадут если не орден, то хотя бы медаль. За открытие.


Наивные романтические мечты. Но я пытался претворить их в жизнь. Закончил школу без троек, по географии и химии, которые могут пригодиться геологу, учился на пятерки. Но ближайшим к нашей вятской деревушке городом, где был геологоразведочный факультет, был Свердловск (ныне Екатеринбург). Посчитали наши копейки, и оказалось, что даже на дорогу в один конец мне не хватит. Ведь в колхозе нашем с громким названием «Аврора» давали на трудодень не более 300-400 граммов ржи и никаких денег, можно было рассчитывать только на небольшую пенсию за погибшего на фронте отца. Но из неё надо ещё выкраивать деньги на покупку дров на зиму, на одёжку и обувку, покупать молоко, не для себя, для сдачи на маслозавод, поскольку каждый двор обязан был сдать государству 300 литров. Коровы нет, хоть сам доись. Да ещё заплати из этой же пенсии так называемый «добровольный налог», который назывался самообложением. И обязательно подпишись на государственный заем. Когда агенты по займам ходили по деревне, бабы прятались кто в погреб, кто на чердак, и сидели там тихо, как мышки. Но никто ни разу не сумел избежать этих «добровольных» взносов деревни на развитие города.


Так что мысль о Свердловске пришлось оставить. А тут двоюродный дядя Виктор на «ГАЗоне» должен был везти металлолом аж за триста с лишним вёрст – в Киров, и взял меня в качестве грузчика. Дело это знакомое, после девятого класса мы с одноклас­сником всё лето в лесу по дороге грузили то дрова, то брёвна. Вот работка, доложу я вам, особенно в июле, когда жара. Несёшь двухметровочку берёзовую вдвоём, руки до земли отвисают от тяжести, а в тебя десятки оводов сквозь штаны и рубаху впиваются. И не отмахнёшься, руки заняты. Как только закинем дровину в «Студебеккер», обеими руками хлоп по бокам – сразу полные ладоши раздавленных слепней и крови. Пытка. А если дождь пройдёт – вообще хана. «ГАЗоны» буксуют, даже американский «Студебеккер» порой зарывался в глине. Дровишек и сосновых веток в колею набросаем и потом раскачкой взад-вперёд, упершись в борта, пытаемся вытолкнуть машину из болотистой западни. Двигаемся вперед метров на 20-30. И снова за лопаты или топоры. Бывало, выезжали на твердую дорогу только под утро. В райцентре грязные, мокрые заваливались в ресторан, вместе с шофернёй – по 100 граммов водки и по пельмешкам...


Я заработал за то лето в лесу на подержанные часы «Победа», которые по дешёвке продал мне троюродный брат, вернувшийся после службы шофёром у генерала в Австрии, и на мечту всего детства – велосипед. Сколько же не сотен, а тысяч километров я на нём намотал! И до того насобачился, что на этом дорожнике перепрыгивал через ямы, проезжал по узким досточкам, а раз забрался со своим железным конём на перила моста через старицу речки Мамокша и хотел проехать по ним. Но покачнулся, и хорошо друганы успели меня свалить с велосипедом на мост. Но вот потом на другом мосту, через Кокшагу, навернулся знатно. Разогнался и не проскочил между брёвнами, завезёнными для ремонта, и с размаху ногой с педалью врубился в торец. Летел метра три, правая рука – кровавое месиво, большой палец выскочил, смотрит назад. Дошёл до своей деревни, где в крайнем домике жила старушка-костоправ, она сказала: отвернись и, резко дёрнув, поставила палец на место – охнуть не успел.


Впрочем, я отвлекся. Так вот, в Киров мы с Виктором добирались на «ГАЗоне» полтора суток. Так далеко от дома мне ещё не приходилось уезжать. Да и не положено было без вызова, поскольку мы, колхозники, были прикреплены к своим деревням и сёлам, почти как крепостные. Одно слово «беспаспортные». Интересно было проезжать по незнакомым местам. Как говорили на Вятке, когда далеко куда-нибудь надо добираться: уеду «за Тужу, за Пержу и за Вою». На полпути заночевали в Доме колхозника, который стал первым «оте­лем» в моей жизни. Здесь впервые за день поужинали котлетой с настоящим белым хлебом и чаем с сахаром. Наконец приехали в Киров. На задворках какой-то металлобазы разгрузились, надрывая пупы, перепачкавшись ржавой пылью, и в таком виде я прибыл в приёмную комиссию Кировского сельхозинститута. Вместо геолога решил стать сельским инженером.


Но с факультетом механизации я пролетел: по математике получил «трояк». Может, потому, что каждый вечер, вместо того, чтобы сидеть над учебниками, как другие, играл в волейбол. В общем, когда стал забирать документы, посоветовали отнести их на зоотехнический факультет, там проходной балл низкий. Иначе паспорт не получить, так и останешься «невыездным» из района. На собеседовании сам декан спросил: спортсмен? Да, отвечаю, разряд по стрельбе имею. Хорошо, говорит, будешь тренировать факультетскую команду, у нас тир новый построен. Так я, уже первокурсник, стал сразу тренером.


Но для того, чтобы зачислили окончательно, надо было ещё пять дней отработать на стройке. Нам вдвоём с первокурсником с мехфака выдали лом, кувалду, лопату, брезентовые рукавицы и отправили в подвал котельной у берега Вятки, чтобы мы пробили в бетоне и кирпиче отверстие для трубы. Только денег на еду не дали. А последнюю пятёрку, чтобы уехать обратно домой, я берёг как зеницу ока. Утром брали буханку хлеба и вперёд в свой подвал. Откопали с двух сторон землю, и по очереди бухали кувалдой по лому. Рукавицы – в клочья, мозоли – до крови. Не знаю, выдержали бы мы целых пять дней? Но зато были уверены, что окровавленные руки не выдержат раньше. И напряглись так, орудуя ломом почти без остановки, что уже к концу второго дня пробились к свету. Помогла закалка грузчика!


Получили устную благодарность, справку о зачислении в вуз, и к обеду следующего дня я, сунув мятую пятёрку шофёру, в кузове покатил домой. Прямо в центре города с меня сдуло любимую армейскую фуражку, и покатилась она вместе с моей прежней детской жизнью в прошлое.


Ночью остановились в лесу, шофёр расположился в кабине, я на голых, ошкуренных, приготовленных к отгрузке брёвнах обочь дороги. Снова пожалел фуражку: под голову бы подложил вместо затекающей онемевшей руки. Глядел на звёзды и мечтал о небе, о том, что сам полечу.


В своем райцентре сдал справку и свидетельство о рождении в паспортный стол. И вот, когда мы, студенты-первокурсники, уже работали в одном из хозяйств, сестра прислала телеграмму: приезжай за паспортом. Радости не было предела. Бригадир отпустил, поскольку наша дружная команда (все спортсмены) на скирдовании соломы установила районный рекорд: 13 человек зарабатывали 100 трудодней в день. И я, тщательно намотав портянки, чтобы не стереть ноги, отправился пёхом за 50 вёрст. Дорогой только пил студёную воду из колодцев. Такой переход совершал впервые. Когда до родной деревни Выползово оставалось километров восемь, почувствовал, что идти не могу. Сел на скамейку со старушками, они принесли кусок хлебушка и воды. Позже у замечательного русского поэта Николая Рубцова прочитал: «Хлеб, родимый, сам себя несёт». Дошёл я-таки до своего дома и свалился без ног. Ни есть, ни пить, только спать. Но уже на другой день держал в руках «серпастый» и «молоткастый». Теперь я вольная птица, лечу, куда хочу.


Сколько я людей видел, которым паспорта давали только тогда, когда уедут в город в ФЗУ, или по оргнабору поднимать целину, или в шахты Воркуты рубать уголёк. Соглашались на любую работу, лишь бы не чувствовать себя крепостными крестьянами, хотя крепостное право, как известно, было отменено ещё в 1861 году. Но большевики, введя диктатуру пролетариата и провозгласив практически нищих крестьян мелкими «буржуа», по сути возродили его.


Уже будучи корреспондентом газеты «Сельская жизнь», я приехал в знаменитый колхоз «Красный Октябрь» к лучшей доярке. Оказалось, что моя героиня в своё время уехала на целину, там тоже работала дояркой в совхозе, получила награду, но, главное, паспорт. И вернулась вновь в свой колхоз на ту же «должность». Вся деревня удивлялась: ну, мол, и учудила, могла бы остаться в любом городе, женщина боевая и грамотная. Я тоже спросил её, почему вернулась? «А мне нравится моя деревня и работа. Зато я с паспортом и в Киров и даже в Москву могу съездить».


Много лет спустя я посетил родную деревню Выползово. Из всех моих ровесников в живых оставался только один сосед Вася Бакланов. Когда-то пацаном он в отцовской рубахе растапливал подтопок, уголёк попал в широкий рукав, и правую руку его обожгло так, что сухожилия стянули пальцы к локтю. Но он и искалеченный на всю жизнь стал трактористом, мог починить любую технику. Кто знает, как бы сложилась его судьба и жизнь тех наших пацанов, которые сгинули в детских колониях, а потом и в лагерях, если бы они были свободными людьми. И что самое горькое, они, дети вой­ны, попадали туда чаще всего за то, что воровали с голодухи.


ТЫ ИГРАЙ, ГАРМОШКА НАША…


Выпивка, к которой меня, как и многих сверстников, приучили с детства, попортила мне многое в жизни. Все мы, как говорится, родом из детства. И хорошие или дурные привычки – тоже оттуда. Впервые рюмку водки мне налил дядя Вася, младший брат мамы, когда мне было шесть лет. Он только вернулся с войны, которую закончил старшиной миномётной батареи. Когда немцы пошли на прорыв, а мин уже не осталось, батарею выручили подоспевшие морпехи. Дядя Вася пошёл с ними в контратаку. Очнулся – несут в санбат. Командир морпехов за храбрость вручил дяде свой именной кортик, которым тот очень гордился.


После той рюмки я чуть не умер, тошнило, выворачивало. Я убежал домой, и мать посадила меня в тёмный погреб на исправление. На другой день с головной болью опять к дяде, он говорит: вот тебе полрюмки для опохмела.


Мне и правда полегчало, я поплёлся в детский садик. Там залез на печку и исполнил несколько частушек. Плясать под гармошку и петь частушки научил меня опять же дядя Вася. Две запомнил на всю жизнь. «Ах, девчоночки на ять, зачем вы ходите гулять? У вас юбочки коротеньки, коленочки видать». И ещё «Тере-тере, тере-тере, купил ботинки матере, а ещё тере-тере, пошёл к такой-то матере». Аплодисментов от воспитательниц не услышал, поймали, за ухо – и в подвал. Второй раз за два дня.


Думаю, в шутку, конечно, тогда я в первый раз был «репрессирован» за свободу слова. Потом наказывали за более серьезные проступки: в шестом классе мы с ребятами сорвали пионерское собрание: заколотили двери класса гвоздями и сбежали играть в футбол. В восьмом классе я отказался нести на демонстрации портрет какой-то важной особы. Классный руководитель заявила: «Действуешь как американский шпион. Кто был твой отец?» Я психанул: «Мой отец погиб на фронте, а вы здесь сидели…»


В десятом обматерил физрука. Директор школы Н. Крылов, бывший руководитель детской колонии, вызвал в кабинет и сразу начал: «Если бы ты мне такое сказал, я бы тебя…», – и, побагровев, взял со стола графин. Я схватил стул. Он остыл и дал мне задание: узнать про тех-то то-то и то-то. Через две недели я пришёл к нему и доложил: «Николай Фёдорович, я ваше поручение не выполнил». «Молодец, иди, учись». Видимо, так он проверял на вшивость воспитанников в колонии и вербовал стукачей. Меня мой характер от этой доли отвёл.


Но вернёмся к частушкам, которые мы, ученики 5-6 классов, бродя ватагой, хором исполняли по деревням на вечерних гуляниях. Обязательно в каждой деревне был свой гармонист, и компании старались друг друга перепеть. Мы крутились под ногами у старших, шкодили, ну и, конечно, слушали частушки. Приведу самые безобидные. Наши обычно начинали с такой: «Ты играй, гармошка наша, мы чужую разорвём, вы гуляйте, девки наши, мы чужих домой пошлём!» Или: «Нас побить, побить хотели, нас побить пыталися, а мы тоже не зевали, того дожидалися». «Из-за леса выезжает конная милиция, поднимайте, девки, юбки, будет репетиция». «Я иду, она стирает белу комбинацию, повалил её в корыто, сделал операцию». Повторюсь: это – из самых безобидных, а были и такие, что неловко вспоминать…


Но моей любимой песней была: «Позабыт, позаброшен, с молодых ранних лет я остался сиротою, в жизни счастья мне нет…». Я так жалобно её научился петь, входил в роль, а в институте еще подыгрывал на баяне, что уверен: если посадить меня где-нибудь в подземном переходе, я бы обеспечил себе безбедную жизнь. Иногда я пытаюсь исполнить этот шедевр дома, но родные сразу останавливают: хватит, а то соседи прибегут...


Может быть, эти заметки получились фрагментарными, но ведь и память человеческая избирательна. Я из поколения детей войны, с младых ногтей познавшего и голод, и нищету, и тяжелый труд. А в правительстве и Госдуме всё ещё размышляют: надо ли нам давать какие-то надбавки к пенсии. Кстати, в побеждённой нами Германии повышенные пенсии получают все, кто был ребенком в военные годы.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 4, 2016 год
Авторизация 
  Вверх