petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Любка

Рассказ
18.01.2017 Елена ИСАЕВА
// Проза

Бесконечно нежный женский голос спросил:


– Какую игрушку ты хочешь, Любочка?


И Любка, стыдливо оттянув карманы платья вспотевшими кулачками, хрипловатым басом ответила:


– Машинку…


Женщина за спиной ласково засмеялась, положила теплую ладонь на Любкин лохматый затылок и сказала:


– Держи.


Невыносимое счастье обрушилось внезапным теплым дождем, и Любка открыла глаза.




С похмелья ломило виски. В комнате было неожиданно светло. Любка, поеживаясь, сползла с дивана и подошла к окну. Шел снег, от него и было светло. Круглый будильник показывал 4:45.


Она попила теплой воды из чайника, нашла куртку, кое-как застегнула ее и вывалилась в коридор, тихо закрыв за собой дверь. Соседи еще спали. Кому ж придет в голову подниматься в субботу в такую рань. Это только ее, Любку, гнал на работу стыд. Опять вчера перебрала и, кажется, послала Петровича в «пешеходный маршрут с эротическим уклоном». Ну да, точно. Он ее застукал под лестницей и начал воспитывать. Да ладно… Снег кстати пошел. В этом году что-то рано… Ноябрь только.


Пока шла до больницы, два раза останавливалась, в голове бухал молот и стучали маленькие молоточки.


Зашла в приемник, скинула заснеженную куртку, стряхнула снег с головы и ботинок. В отделении заскрипела тележка, вышли санитарки с ночной порцией подгузников и прочего мусора.


– Ты чего так рано, Любка? Да еще в субботу?


– Да чё… Снег вон, ля. Убрать надо.


– А-а. Ну давай. Ты нам до баков прокопай, ладно?


– Ага. Я мигом.




У лопаты длинная ручка, слишком длинная для Любкиных полутора метров роста. Но привычка – великая вещь. Сколько ей Петрович ни предлагал укоротить лопаты и мётлы под рост, Любка отказывалась: «Чего инструмент зря портить?»


К шести широкая колея до баков была прочищена. Санитарки с тележками потянулись к мусорке. Любка переместилась к воротам – скоро сменные придут, в снегу увязнут, надо поторопиться.


В девять из пищеблока вышла розовая, распаренная готовкой Зоя, крикнула:


– Любка! Эй, Любка-а-а! А ну быстро завтракать, кому говорю!


– Щаа-ас!


– Ты мне не «щаскай». Пулей сюда!


Любка шмыгнула носом, обстучала обувку от снега и спустилась в цоколь пищеблока.


– Где шапка? – строго спросила Клавочка и потерлась потной щекой об круглое плечико.


– Ну, где… – Любка внимательно смотрела в угол. – Болтом накрылась.


– Ага. Как же. У Петровны забери. «Бо-о-олтом накрылась»… – передразнила Клавочка хрипловатую Любку. – Ты чего вчера опять начудила, болтушка ты картонная?


– Мам-Клав, да чего он?..


– Да ничего он. Он начальник, он и так к тебе всей душой, а ты, севрюга полосатая, опять надралась?


– Кто полосатая? – ошарашенно переспросила Любка.


– Кто надо, та и полосатая, – завершила разговор Зоя, взяла Любку за воротник и повела завтракать.


Любка, смягчив преступный свой голос, осторожно зашла издалека:


– Дурнит меня сильно, мам-Зой, – и страдальчески подкатила глаза.


– А ты бы меньше пила, – отрезала Зоя и щедро шлепнула в тарелку пшенной каши.




Вечером Любка сидела на подоконнике, хлебала кипятошный чай и смотрела в окно. Там был снег, изредка проходили люди, запорошенные белым. Пробежала толпа деловитых молчаливых собак. Желтый фонарь на углу общежития горел ярко и почему-то напоминал про Новый год. Любка любила Новый год. Зоя напечет пирогов, Клавочка салатов наварганит. А Петровна нальет рюмочку красного сладенького винца… На душе было хорошо. Так бывало всегда, когда у нее получалось загладить свою вину. А что? Все логично. Напилась – послала Петровича – ударно поработала. Как-то так. Зашел сосед Васяня, позвал пить портвейн. Любка помялась, почесала лохматый затылок и отказалась. Васяня хохотнул, хлопнул Любку по тощей попе, сказал: 


– Ну, как знаешь, старуха, – и убежал.


А Любка заходила по комнате кругами… Глаза у нее стали ласковыми и шальными. Круги все сужались, пока она не остановилась возле старого письменного стола, оставшегося от прежних жильцов. Здесь хранилось Любкино сокровище: несколько карандашей и толстенькая пачка бумаги. Любка с безграничным удивлением посмотрела на свои маленькие грубые руки с обломанными, обкусанными ногтями. Пальцы немного дрожали, но она-то знала, что это не с похмелья. Приближалось счастье.


Это был ритуал. Сначала Любка проверила, заперта ли дверь. Потом помыла руки и насухо вытерла покоробленную полировку стола. Достала карандаши, чистую бумагу. Разложила аккуратно. Принесла табуретку. Положила на нее подушечку. Еще немного походила по комнатушке, вздыхая и стыдливо улыбаясь, пригладила дыбом стоящие волосы… И, наконец, достала из стола папку «Дело». Разом успокоилась, села, развязала тесемки… Еще раз глубоко вздохнула и достала рисунки.


…Дом за редким забором, деревья в снегу. Вдали контур леса. Личико спящего толстощекого ребенка. Легко узнаваемый кругло-литой силуэт Зои: круглые руки, круглая попа, круглая большая грудь. Любка нежно вздохнула: «Мам-Зоя…» Больничная кошка Клюква презрительно щурит наглые глаза с белого листа.


Любка отложила рисунки и снова вздохнула. Но уже удовлетворенно… Лицо ее разгладилось, взгляд прояснился. Она что-то тихо бубнила себе под нос, вскидывала короткие реденькие бровки и шевелила пальцами. Движения стали спокойными, уверенными… Положила на стол большой кусок толстого картона, сверху – лист белой бумаги. Придирчиво повертела мягкий полустертый ластик, зачем-то понюхала его. Потрогала подушечкой пальца карандашные грифели… Потом достала из куртки почти пустую пачку дешевых сигарет, открыла форточку и закурила… А сама все косилась на белый лист бумаги в желтом круге света настольной лампы.


К десяти снег повалил сильнее… «Завтра опять пойду, – сказала в окно. – А то ж застрянут». От перспективы и завтра пойти в больницу чистить снег у Любки в животе стало тепло. Она выбросила бычок, вытерла об себя ладони, утвердилась коленками на табурете, взяла карандаш и провела первую линию по листу…


…К часу ночи, когда наконец затихли Васяня с компанией, из листа на Любку смотрел младший брат Васяни, смешной, добрый и немного слюнявый Мишаня. Близко посаженные глаза в длинных тонких морщинках широко распахнуты, редкие зубы, кустики волос торчат в разные стороны…




Мишаню в общаге любили. Если чужие пытались напоить его в поисках развлечения, а уж какое веселье болящего подпоить, то тут же получали нешуточных люлей от близсидящего местного. Мишане недавно стукнуло тридцать пять, и синдром Дауна был ясно написан на добром улыбчивом лице. Любка все пыталась понять, отчего Мишаню все любят, и она тоже любит. Почему? Он же некрасивый, почти не говорит, все больше помыкивает радостно. А потом поняла. Пару недель назад Любку хотел побить пьяный дед Лапшов. Он становился жуть каким драчливым, когда напьется. Трезвый – душа человек. Ну так этот дед Лапшов шарахнул по Любке металлическим бадиком, попал по коленке. Она сначала с перепугу по-вороньи хрипло каркнула от боли, а потом угнулась, замолчала. Только терла коленку и ждала, когда дед на своей коляске отъедет от подъезда. А дед не спешил, гугниво матюкал кого-то… И тут откуда-то из гаражей вышел вразвалочку толстоватый Мишаня, увидел Любку и залопотал, замычал… Все гладил ее по плечам, по голове, заглядывал в лицо. А Любка его глаза увидела. Они были темно-синие с рыженькими крапками, круглые, распахнутые. И слеза из левого глаза медленно скатывалась по замерзшей Мишаниной щеке. Любка вытерла эту слезу жесткими пальцами и спросила:


– Ты чего ревешь?


А Мишаня наклонился, погладил Любкину коленку и отчетливо сказал:


– Больно тебе, – и она согласно кивнула и опять шмыгнула носом.


Мишаня бросил жалеть Любку и пошел на деда Лапшова. Он размахивал руками, как ветряная мельница, гукал и взрыкивал. Дед Лапшов попятился, растаращил мутные свои бельмы и рявкнул:


– А ну пшёл отседа, пшёл!..


Мишаня как-то ловко зашел за спину Лапшову, схватился за ручки коляски и покатил ее быстро и весело. И все приговаривал:


– Ехай, ехай, катись!


Так и довез деда до соседнего дома, где тот жил, до самого подъезда. Увернулся от лапшовского бадика, отошел на безопасное расстояние и крикнул:


– Тута стой, деда, тута стой!


А у Любки даже коленка болеть перестала – так ладони зачесались, так захотелось карандаш взять и глаза эти крапчатые нарисовать.




Любка придирчиво смотрела на лист. Отложила… прошлась по комнате, взяла сигарету и снова заходила, почесываясь. На лист посматривала искоса… То с одной стороны подойдет, то с другой подкрадется. Мишаня… Как есть Мишаня. Эх, были бы карандаши цветные, замечтала Любка. Или вот еще акварель, например…




В детдоме ей однажды подарили акварельные краски и жесткую тонкую кисточку. Любка выпала из жизни на неделю. Она перестала драться, скандалить, играть, донимать дурацкими вопросами воспиталку Нину. Она почти перестала обращать внимание на то, что ей кладут в тарелку. Закидывала неловкой рукой в рот еду, а сама все косилась в угол у окна на скандально отвоеванный у согруппников и Нинки маленький стол. На столе стояли две плошки с водой, лежали акварельные краски и несколько листов бумаги с переливающимися нежными разводами. Не прожевав как следует, вылив в рот компот или чай, она выскакивала из-за стола, роняла стул, едва не падала сама и бежала к столу, падала на коленки и переставала слышать происходящее в группе. Вторая воспитательница, Серафима Алексеевна, как-то остановилась за Любкиной спиной и долго смотрела на странные цветные разводы, появляющиеся из-под Любкиной руки. Они были похожи одновременно на драконов, на марсианский закат и кошачьи следы на снегу. А чуть выше и левее выступала нежная ягодная ветвь ирги в густом дожде… текла и таяла в листе. Ясно и сильно запахло мокрыми кустами. Серафима тряхнула головой.


– Любочка, кто учил тебя рисовать?


Любка угнулась, задичилась… Но она сильно любила Лексевну и потому перемогла себя и тихим басом ответила:


– Нихто…


Душистая ладошка пощупала Любкин лоб, скользнула по макушке. Воспитательница вздохнула и сказала:


– Рисуй, рисуй, Любаня… Очень красиво у тебя получается…




Навалилась счастливая усталость. Любка осоловело посмотрела на Мишанин портрет. Глаза закрывались, но сначала надо было спрятать сокровище на место…




Любка везла машинку на веревочке. Она погромыхивала на мелких камешках и была приятно ощутима сильным натяжением бечевки, за которую тянула ее Любкина рука.


Вокруг топорщились какие-то странные коротковатые грядки, засыпанные белым теплым снегом. Любка топнула синим сандаликом – остался маленький овальный след. Нестерпимо хотелось обернуться и рассмотреть чудесный подарок. Любка оттягивала этот момент. Момент представлялся тянучим, сладким, как вареная сгущенка… И она не выдержала и оглянулась.


К бечевке была привязана невероятно реальная «буханка», серенькая, с красной полосой и надписью «скорая помощь» на боку. Любка задохнулась от восторга. «уазик» был совершенно настоящий, со стеклами в окнах, с паутинными дворниками, с блестящими ручками на дверях. Только маленький… Любка присела на корточки и увидела, что в кабине даже фигурка какая-то сидит. Она наклонилась еще ниже, стараясь рассмотреть все маленькие подробности.


Фигура в кабине шевельнула головой и положила крошечные руки на руль… Любка вскрикнула и проснулась.




…сердце колотилось где-то в горле. На часах было 5:00. Любка еще немного полежала под теплым тяжелым одеялом, потянулась, повозилась, выставила ногу, пошевелила маленькими аккуратными пальцами.


«Приснится же, – подумала Любка. – А «буханка» прям как у Санька… один в один. Так, подниматься надо». И свесила ноги с дивана. За окном валил снег.




В начале декабря Петрович неожиданно уволился. Кухонные ходили расстроенные, молчали и громко кидали алюминиевые кастрюли в ванну. Диетсестры тихо и подолгу разговаривали друг с другом по телефону. Любка нервничала. Она очень не любила перемен. Петрович был свой, почти такой же родной, как кухонные девчонки. Только немного построже. И с усами…


Зима выдалась на редкость урожайной на снег. От Любки, шныряющей под огромными кусковыми снежинками по территории больницы с противоснеговой лопатой наперевес, валил пар, как от маленького упорного коня.


Вместо Петровича появился Пал Сергеич. Неторопливый, холеный, уверенный такой… Любка его забоялась сразу. Носилась лохматой мышью по двору, скатывалась в пищеблок, грохотала сбитыми ведрами, затаивалась в самом дальнем углу и только глазами молча сверкала…


Потом потихоньку привыкла… Да и кухонные вроде тоже. Что ж делать? Работа.




– Мам-Лёль, а ты куришь, что ли? – Любка оперлась на лопату и шмыгнула носом. Высокая немолодая тетка, курившая у приемника, поглядела не нее поверх дымчатых очков и ответила усмешливо:


– Не, так жую.


Любка хохотнула и покрутила головой. Ольга посматривала на нее спокойно и внимательно, и Любка рискнула:


– А дай папиросочку, а?


– У меня штаны в полосочку, – со вздохом ответила та и вынула из пачки пять тонких сигарет, протянула Любке.


У Любки глаз вдруг поплыл. Она смотрела на засыпанную снегом Ольгу и видела, как карандаш бежит по листу, как выступает из бумаги высокий холодный лоб, жесткий рот, прямые брови, медленные спокойные глаза.


– Любань, ты чего это? – спросила Ольга и неожиданно улыбнулась. Любка аж растерялась и прям так и брякнула:


– Так вот почему…


– Чегой-то?


– Вот почему тебя все Лёлей зовут…


– Почему? – Ольга все улыбалась, глядя на Любку сверху вниз и стряхивая снег с рюкзака и рукавов куртки.


– Ты это… ты улыбайся, мам-Лёль, – Любка застеснялась и начала громко и яростно скрести лопатой по снегу.




А потом наступила пятница, и Любка напилась. Начала она тихонько, украдкой. А потом понесло. Она сделалась угрюма и раздражительна. Покидала лопаты и метлу в угол, сдернула с головы и швырнула в тот же угол шапку. Что-то невнятно рявкнула на Зою. Та флегматично среагировала:


– Тю, дурная. Ты опять? Допрыгаешься, повыдергиваю я тебе ноги, паразитка такая!..


И Любка, утонув в обиде, покинула кухню.


А тут и Пал Сергеич собственной персоной. И началось… Въедливо, тихо, язвительно. Любка лицо свое пьяное воротит, а он все свое гнет – и такая она, и сякая, и разэтакая.


Дальнейшие события из Любкиной пьяной памяти ускользнули. А Пал Сергеич все запомнил.


Полностью рассказ читайте в печатной версии журнала "Петровский мост" №4 за 2016 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх