petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Колодезное эхо

Повесть
03.04.2017 Анатолий РОЩУПКИН
// Проза

От автора


В повести «Колодезное эхо» о политике – ни слова. В центре судьба простого сельского паренька Кости Усачева, который, несмотря на суровую долю, вырос цельным и чистым человеком. Ему бы любить и быть любимым, растить хлеб и радоваться жизни – становиться ее хозяином… 


Но – на дворе «перестройка» – начало развала великого государства, и вместе с тем – сознания людей, переоценка нравственных ценностей. Совсем другие люди становятся у руля – вороватый председатель колхоза со своим великовозрастным сыном – «новым русским», равнодушные обыватели (Агния, Василий Иванович, Светлана), выползающий из нор разнузданный криминалитет, почувствовавший – можно! 


Многое, о чем говорится в повести, довелось увидеть, а то и пережить лично. Мое поколение сполна испытало «прелести» и горбачевского пустозвонства, и ельцинских «реформ», которые нет-нет да и аукнутся в сегодняшней жизни… И все же уверен, что все было не зря. И слезы, и боль, и даже смерть. Потому и живут в повести рядом с Костей Усачевым Дмитрий Евстафьевич и Игорь Антонов, шофер Пашка и жена Игоря Катя, живет память о прошлом, и в сердцах таких людей никогда не стихнет эхо детства, не исчезнут надежда и вера в добро…


 Когда я встречаю на улице курящих и матерящихся пацанов, у которых еще молоко на губах не обсохло, у меня есть большое желание подойти к ним, повырывать из губ дымящиеся сигареты, а из рук открытые бутылки с пивом и со звоном разбить их об асфальт. Но я сдерживаю себя. Поступить так – расписаться в собственном бессилии…


Что же делать? Что? Недавно, в канун Пасхи Христовой, меня осенило: нужно попросить у ребят… прощения! За все то зло и то отупление мозга, которые вселяют в них современное телевидение и бессмысленные лакированные книжонки. За плохих, никчемных учителей, за равнодушие родителей. За то, что много раз они слышали от нас грубые и несправедливые слова, повлиявшие на формирование их сознания. За то, что это сознание уже никогда не позволит многим из них восхититься нарождающимся рассветом над майским лугом, музыкой пушкинских стихов и самой музыкой как таковой, созданной Чайковским и Моцартом, Свиридовым и Пахмутовой… Многих из них, к сожалению, уже никогда не потрясет ощущение первой любви, трепетного отношения мальчика к девочке и – наоборот и, в конце концов, не тронет душу боль за другого человека. А как же тогда жить? 


Часть первая


Костя Усачев, долговязый восемнадцатилетний парень, похожий на молдаванина, с курчавой черной шевелюрой и слегка выпуклыми карими глазами, вторые сутки ехал на юг. Судя по времени, поезд преодолевал последнюю четверть пути, дело шло к концу, поэтому у Кости было хорошее настроение, и он то в сотый раз всматривался в список станций, висевший возле купе проводницы, то выходил покурить в тамбур.


Поезд только что отошел от какого-то поселка, и дверь была еще открыта. Костя высунулся наружу и заорал песню из репертуара группы «Машина времени»: «Вот, новый поворот! / И мотор ревет… / Что он нам несет –/ Пропасть или взлет…»


– А ну, солист, подвинься, – сказала высокая сухощавая проводница лет сорока, оттесняя Костю и захлопывая дверь. В тамбуре сразу стало тише.


– Ишь ты, на волю его потянуло, – проводница начала сметать в угол окурки. – Как тебе не надоест здесь торчать? И хватит курить, а то зачахнешь – девки замуж не пойдут…


– Да кому я нужен, – весело отозвался Костя.


– Поговори мне! Видела я, как они зыркают на тебя. Вон студентка Сима в пятом купе вся сомлела от переживаний…


– Преувеличиваете вы, Анна Петровна.


Костя приложил разгоряченный лоб к стеклу и стал смотреть на надвигающуюся лесополосу и поле за ней. По вагонам зажгли свет, и теперь из тамбура и поле, и лесополоса казались темнее.


Рядом, наводя порядок, суетилась проводница, и чтобы не мешать ей, Костя пошел в свое купе. Там он сбросил черные туфли, надетые вместо тапочек на босые ноги, и, подтянувшись, бросил тело на верхнюю полку.


По радио заканчивали передавать концерт Иосифа Кобзона, потом шесть раз пропикало и пошли последние известия. Ничего нового. Опять про Горбачева, туда-то он поехал, там-то сказал… Краем уха Костя ловил надоевшие слова «перестройка», «гласность»… Мысленно он уже был там, на солнечном морском берегу.


Первые сутки пути Усачев, измученный непредвиденными событиями, спал как сурок, так что соседи снизу, пожилые супруги из Новосибирска, стали беспокоиться: не случилось ли чего с парнем. Теперь он чувствовал себя бодро и думал, что сегодня ночью, наверное, не заснет.


Время шло, а он и впрямь лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, освещенный маленьким тусклым светильником. Потом, когда в вагоне улеглись, свет отключили.


Поезд летел сквозь ночь, ровно и четко стучали колесные пары, Костя Усачев вслушивался в эту ритмичную мелодию и думал о своей жизни, вспоминал все, что произошло с ним за последние дни и часы…


* * *


В тот августовский вечер завершалась уборка. Комбайны ровным строем пошли по пшеничному полю на последний круг, и радостный, возбужденный этим обстоятельством Павел Савельевич Гуров стоял на взгорье и, сложив мощные волосатые руки на груди, ожидал торжественного момента.


Солнце еще не успело опуститься за кромку березовой рощи, как почти разом, один за другим, смолкли моторы комбайнов, и на освобожденное от пшеничных колосьев поле навалилась тишина.


– Все! – зычно крикнул комбайнер Игорь Антонов, высокий, стройный мужчина, бывший «афганец», и выпрыгнул из кабины «СК-5» на стерню. – Закончили! Ай да мы!


Игорь положил загорелую руку на узкое плечо своего молодого помощника Кости Усачева, также спрыгнувшего с подножки комбайна, и широко улыбнулся.


– Есть упоение в труде, – перефразировал помощник известную фразу и тоже счастливо засмеялся.


Костя всего год назад вернулся из города в родное село на жительство к тетке Агнии. Хотя и было у него свидетельство об окончании технического училища и права механизатора широкого профиля, сажать его на комбайн Павел Савельевич, председатель колхоза, поначалу не решался. «Ладный вырос парень, думал он, да неопытен, пусть, как и мы в свое время, в мастерской пообвыкнет, в слесарях походит»…


Но перед началом жатвы Костю вдруг затребовал к себе в помощники лучший колхозный комбайнер Игорь Антонов. Председатель попытался было спорить, но вскоре махнул рукой: авторитет Игоря был непререкаем…


* * *


– Несовременный у меня племянник, беспонятный, – вздыхала иногда на завалинке широкобедрая, со следами былой красоты на круглом лице Костина тетка Агния. – И надо было ему из города, – тетка поднимала над головой розовый палец и нараспев повторяла: – из го-ро-да в нашу тьмутаракань ехать! Устроился бы, как другие, там на каком-нибудь заводе, да и заколачивал бы денежки…


– Не скажи, Семеновна, парень на родину приехал – это хорошо, – возразила Агнии одна из баб, – кому-то ж надо и у нас работать…


– А может, он из-за Ксюшки Прохоровой вернулся, – предположила другая. – На Успенье в лесу их видели… 


– Нужен он Ксюшке, как прошлогодний снег, – вздохнула Агния, поудобнее усаживаясь между товарками и кидая в рот очередную порцию семечек.


И как в воду глядела. Разговор тот был осенью, а в начале зимы Ксения Прохорова вышла замуж за Николая Гурова, сына председателя колхоза. 


* * *


Когда Косте было четыре года, его отец, бригадир тракторной бригады, и мать, сельская почтальонка, погибли в автокатастрофе. Дождливым ноябрьским вечером трехколесный мотоцикл, на котором они возвращались из райцентра, сбил на грузовой машине пьяный водитель.


Из близких родственников у маленького Кости остались только больная бабушка Людмила да тетка Агния. Бабушка вскоре умерла, а Агния, хотя и была еще не стара, да и хат у нее теперь было две – своя и покойной сестры, – племянника у себя не оставила. Сначала, правда, чин чином оформила опекунство, а через полгода отвезла Костю в город и устроила в интернат. Своим товаркам пояснила:


– Здоровье-то у меня никудышное. Вчера опять в медпункте Надька-медсестра давление мне мерила – высоченное, ужас! Голова болит – хоть ложись и помирай… Нет, не смогу Коську поднять. Пусть – в городе. Там под приглядом ему лучше будет. А подрастет, милости прошу, я завсегда рада родственнику…


Шло время. Агния по-прежнему жила одна, изредка с оказией навещая племянника. Вопреки жалобам, здоровье ее не подводило: и огород держала, и поросенок в закуте хрюкал, и кур было не меньше, чем у других. Была она в той поре, когда говорят: «Баба ягодка опять».


Два года назад (откуда только взялся) поселился у Агнии рыжеватый, совсем еще не старый мужик Дмитрий Евстафьевич, которого на селе почему-то сразу прозвали Макушкой. Может, из-за вечно закрученных на затылке волос, а может, из-за медленной речи, похожей на старческую, рассудительную, обстоятельную…


Поначалу жили ладно. Макушка здорово управлялся с колхозным электрохозяйством. Да и вообще оказался человеком деловым, ловким. Залатал стену сарая, перестелил полы в горнице, начал было чистить старый колодец в саду, построенный еще дедом Кости. Да не успел. Что-то не заладилось у них с Агнией.


Собрал как-то утром Макушка свой потертый коричневый, еще довоенный чемодан с металлическими уголками, снял с вешалки старый ватник – и был таков. Никому ничего не пояснил Дмитрий Евстафьевич, но бабы утверждали, что все дело – в Агнии, а вернее, в ее стервозном характере.


Так оно и было на самом деле. Нравилась Дмитрию Евстафьевичу Агния, но ее придирки да упреки надоели до зарезу, вот и исчез он в утреннем тумане, будто растворился, будто и не было его вовсе…


Однако на селе о Макушке жалели. Нужный он, Макушка, человек. Бывало, кто попросит исправить электропроводку – не откажет и денег не возьмет, не говоря уже о магарыче. Дмитрий Евстафьевич был непьющим, чем несказанно изумлял деревенский народ… Поэтому, сердечно относясь к нему, ударение в его прозвище чаще стали делать на первом слоге – Ма/кушка.


Любил Макушка дни, когда приезжал на выходные детдомовец, а потом учащийся профтехучилища, племянник Агнии Костик. И на рыбалку вместе, и по грибы, и огород под зиму в две лопаты поднимали… 


С Костей Макушка изменял своей традиции вечно держать язык за зубами. Встречаясь с юношей, он охотно рассказывал ему о себе. Выходило, очень уж его, Макушкина, молодость походила на Костину. Также – детдом, ремесленное училище. Только было это не в районном городе, а в шахтерском поселке во время войны, с которой не вернулись ни отец, начальник пожарной охраны шахты, ни два его брата-проходчика. Мать Макушки умерла сразу же после войны от туберкулеза. 


Отслужив положенный срок в армии, Макушка пошел учеником проходчика на ту же шахту, где когда-то работали отец и его братья, хотя мог устроиться, где полегче...


Однажды на танцах в шахтерском клубе его пригласила на дамское танго огненноволосая, разбитная табельщица Зоя.


– По цвету выбирала, – улыбнулась Зоя, потрепав рукой вихры Дмитрия. – Ох, как от тебя пахнет, как от девушки! Ты, видимо, не куришь, поэтому от тебя и не пахнет мужчиной?


Макушка покраснел. Стараясь не наступить табельщице на ногу, он думал, что бы сказать в ответ. И сказал:


– Разве курение – единственный способ стать мужчиной? 


Зоя поняла и захохотала, крепче прижавшись к парню большой теплой грудью…


Вскоре они поженились. Табельщица была на пять лет его старше и имела от первого брака трехлетнюю девочку. 


Макушка любил приходить после работы в маленький деревянный дом с яблоневым садом, где Зоя жила с дочкой, возиться по хозяйству, играть с пацанкой, а по ночам обнимать упругие плечи своей жаркой и опытной супруги. Но иногда безо всякой причины он вдруг остро ощущал, что думает она о ком-то другом… 


Все кончилось одним весенним вечером, когда за открытым окном удушливо цвела черемуха, а на ветках в саду суетились птицы. 


Вернувшись с работы, Макушка застал на кухне раздетого до майки лысовато-белесого, крепко скроенного мужика. Он одиноко сидел за столом и неторопливо ужинал. Стояла начатая бутылка водки, от свежесваренной картошки шел пар, тут же в тарелке лоснилась селедка, политая постным маслом и обсыпанная белыми полукольцами лука. На кухне суетилась Зоя. Оказалось, это был ее первый муж. 


Поздно ночью, когда начали третью бутылку водки, о многом переговорили – и о нужном, и ненужном, – бывший муж в упор посмотрел на Дмитрия Евстафьевича остекленевшими глазами и ударил кулаком по столу. Две пустые бутылки подпрыгнули, одна за другой громко свалились на пол. 


– Так что будем делать? – спросил гость, который вновь хотел стать хозяином. 


Зоя зарыдала, закрыв лицо маленькими худыми ладонями, и выбежала в соседнюю комнату, где спала дочь. 


Макушка мрачно посмотрел ей вслед, подумал и молча начал собирать свои пожитки в коричневый чемоданчик – единственное, что осталось ему от родителей. Он на минуту зашел в спальню, где досматривала очередной сон Зоина дочка, постоял возле ее кленовой кроватки, сделанной им, Макушкой, и, вздохнув, вернулся в комнату. Первый муж по-хозяйски вновь начал разливать водку по стаканам, но Дмитрий Евстафьевич накинул пиджак и ушел в ночь.


Что-то заело у него в сердце после того вечера. Рассчитавшись с шахты, поехал куда глаза глядят. Работал на стройке в Сибири, там же валил лес, был матросом сухогруза в Охотском море. Зарабатывал хорошо. Побывал в разных странах. Повидал много чего всякого. И женщины у него были получше табельщицы… 


А потом потянуло в родные места, да так сильно – хоть убей. Однажды Макушка в считанные дни оформил расчет, снялся с места и поехал на поезде через всю страну с востока на запад…


* * *


…Испуганная после того, как Костя без предупреждения шумно зашел в хату и бросил на лавку под образами все свои пожитки, привезенные из города, тетка Агния долго не могла прийти в себя.


Она понимала, что день этот, когда заявится на постоянное жительство племянник, рано или поздно придет, но старалась не портить себе настроение и не думать об этом. Уж больно не вписывался Костя в ее обустроенный сельский рай. Однако цепкая к жизни и неглупая Агния понимала: погнать со двора племянника вот так сразу она не может. Есть у нотариуса бумага об опекунстве, а кирпичный дом Костиных родителей давно продан. 


Чуть позже тетка поняла, что поступила разумно. Костик оказался для нее не очень-то большой обузой. На работе – с утра до вечера. Ест мало. Одевается – за модой не гонится, все больше в одежду цвета хаки, видно, к армии готовится. Не пьет. Курит, правда. Попросишь помочь по дому – вмиг все сделает. Да и разговоры по селу идут такие, что сердце Агнии греют: «проявила заботу о сиротинушке», «кормит его, стирает для него»…


Но все же устоявшаяся с годами и затвердевшая в душе, как цементный раствор, привычка к одиночеству нет-нет да и колола, словно иголкой, сердце Агнии Семеновны. 


Тетка никогда и нигде, кроме своего огорода, не работала. Сначала была домохозяйкой при почитаемом на селе муже – заведующем колхозной фермой. Когда он внезапно умер от инфаркта, жила на накопленные им деньги. Потом стала сдавать в аренду большой кусок земли, доставшейся ей от отца, участника Сталинградской и Курской битв, сразу же с началом перестройки активно занявшегося фермерством. Отец умер через год после мужа от рака легких – всю жизнь без остановки курил махорку. А потом – автоавария, и Агнии вновь привалило наследство в виде усадьбы покойных сестры и ее мужа. 


В селе стали поговаривать: на смертях близких выстроила свое благополучие Агния Семеновна. Тетка знала о слухах, но старалась, как говорится, не брать в голову, не думать обо всем этом. 


Но иногда она ничего не могла поделать и думала. Нехорошие мысли мучили ее, а кошмарные сны, в которых она видела обиженные лица ушедших из жизни родственников, довели до врачей. Но медицина не помогала. Тогда Агния ударилась в религию. Стала частенько ходить в церковь, восстановленную в соседнем селе каким-то меценатом.


Агния ставила свечи за упокой родных перед иконой, долго шептала слова молитвы, заглядывая в бумажку, спешно, неумело крестилась.


Это не мешало ей каждую весну скрупулезно и дотошно составлять договора, передавая в аренду участок, на котором корейцы выращивали лук, морковь и другие овощи. Расплачивались они с Агнией за отцовское поле не только деньгами, но и частью урожая. 


* * *


Домой Костя пришел поздно, когда медленная тяжелая луна по-хозяйски выкатилась из-за темного марева внезапно набежавших туч. 


Костя закрыл за собой деревянную калитку, задвинул чугунный засов и шагнул в сад.


– Что-то долго. Ай выпивали? – спросила, позевывая, тетка, стоящая на дощатом крашеном суриком крыльце в махровом халате.


– Ага, немного было, – оживленно отозвался Костя, но Агния почувствовала в ответе натянутость, – обмывали всей бригадой завершение жатвы. Как положено…


– Рано тебе еще к водке-то прислоняться, – миролюбиво проворчала тетка, – ты лучше подумай, что после уборки делать будешь. Комбайны – они не круглый год кормят. Да и поломанных из них больше половины. На ферме чуть ли не всех поросят под нож пустили – кормить нечем. Доперестраивались, мать их так!


Тетка помолчала, прислушиваясь к далекому лаю собак, и продолжала:


– Ехал бы ты, Константин, в город, устраивался там и не губил бы свои молодые годы. Ведь они ох как быстро промелькнут, мигнуть не успеешь. 


– А кто же хлеб будет растить? – спросил Костя. – В городе без хлеба не проживешь…


– Так-то оно так, – вздохнула Агния, – да от правды этой легче не становится!


Она зевнула, поплотнее захлопнула полы халата и, не дождавшись от племянника больше никаких слов, ушла в избу. Костя еще долго сидел на скамейке в саду, переваривая слова Агнии и вспоминая только что состоявшуюся встречу с Ксенией.


* * *


Час назад он встретил ее возле сельмага и остолбенел. Видимо, она приходила за продуктами.


– Вот к матери в гости приехала, – улыбнулась Ксения. – А ты как? Говорят, в передовиках ходишь…


Он замялся, не сразу нашел, что ответить, ощущая, как сильно забилось сердце.


– Стараюсь… 


– Ну ладно, пока, – сказала она, заметив его смущение, и пошла, придерживая одной рукой заметно округлившийся живот, а другой – сумку с продуктами.


 Ноги сами понесли его за Ксенией, и вряд ли он мог бы вразумительно ответить на вопрос, зачем он идет за молодой женой Николая Гурова.


На село опускались сумерки. За поворотом под старой размашистой ивой Ксения остановилась и повернулась к Косте.


– Мы же с тобой договорились, – сурово сказала она. – Зачем ты идешь? Хочешь, чтобы по селу сплетни поползли?


– Да нет, я просто так, – очнулся он, отворачивая лицо в сторону.


 В нем словно что-то щелкнуло и выключилось. На сердце вновь навалилась давняя горькая тоска, сразу заглушившая и радость окончания жатвы, и хорошие слова, сказанные полчаса назад подвыпившими комбайнерами в его адрес.


…Теперь Костя сидел под луной на скамейке возле теткиной избы и вновь переживал ту боль, которую принесла встреча с Ксенией. Потом невольно вспомнил события прошлой осени, когда он насовсем вернулся из города.


* * *


Ксения не была красавицей, похожей на артисток и фотомоделей из глянцевых журналов. Она притягивала к себе тихой деревенской улыбкой, скромной одеждой, совсем не похожей на пеструю полуодежду многих курящих городских девчонок, и чем-то еще, что Костя не мог объяснить самому себе. Он полюбил Ксению сразу и навсегда.


Просыпаясь рано утром в городском общежитии, он начинал думать о ней, считать дни, когда вновь поедет в село и увидит девушку, дороже которой никого не было на белом свете.


…Тогда под ногами шуршали поблекшие, желтые березовые листья, холодный ветер лихачил над верхушками деревьев, но всего этого Костя как бы не видел и не слышал: рядом шла Ксения.


В глубине рощи они остановились у большого камня, похожего на круглый стол, расположенного прямо на лесной тропе. В селе этот камень и звали «столом». Здесь было место встреч влюбленных.


– Сколько лет лежит этот камень – никто не знает, – задумчиво сказала Ксения и присела на пористую, выбитую дождями поверхность «стола». – Пройдет еще сто или двести лет, сюда опять придут люди, и какая-нибудь девушка спросит: «Сколько лет лежит этот камень?»


Она подняла голову и посмотрела на узкую полоску предвечерней зари, свет которой пробивался сквозь просеку, по которой Костя и Ксения пришли к камню.


Он хорошо помнил ее глаза – голубые, широко открытые, с веселой, какой-то нездешней грустинкой. Они стояли у камня и, взявшись за руки, о чем-то говорили. О чем – Костя плохо помнил, как будто та встреча была тридцать или сорок лет назад. Кажется, она спрашивала, насовсем ли он приехал и когда его призовут в армию…


Костик взял в ладони милое лицо и осторожно поцеловал Ксению в холодные губы. Это был их первый поцелуй, но Ксения не оттолкнула его, а лишь глубоко вздохнула и положила свою голову в белых кудряшках ему на грудь.


На другой вечер, как было условленно, он вновь ждал ее у камня-«стола». Но миновал час, другой, а Ксения не шла. Костя не выдержал и побежал к дому, где она жила. Его встретил высокий деревянный забор и такая же высокая железная дверь. Костя долго стучал по ней костяшками пальцев, пока дверь не открылась и не вышла полная светловолосая женщина, мать Ксении, колхозный ветврач Валентина Сидоровна. Ответив на приветствие, она молча протянула Косте листок бумаги.


– А Ксения? – спросил он машинально.


– Она не выйдет. Читай записку, – мать повернулась и исчезла за высокой калиткой. 


«Нам не надо больше встречаться, – писала Ксения. – Пойми, это нужно и мне, и тебе! Прости. Я не думала, что у нас будет так все серьезно. Ничего не требуй от меня и не ищи встреч».


Он выполнил просьбу Ксении, не искал встреч, лишь тоскливо глядел ей вслед, когда она потом, через несколько дней, в окружении подруг проходила по улице или проезжала в красной «Ниве» местного кооператора Николая, сына Павла Савельевича Гурова.


Вскоре многое стало ясно. Комбайнер Игорь Антонов рассказал Косте то, что слышал от своего двоюродного брата Петьки, работающего у Николая водителем. 


Оказывается, сын председателя давно положил глаз на Ксению. На другой день после ее свидания у камня-«стола» с Костей он встретил девушку в райцентре и предложил подвезти до села. Ксения согласилась. В дороге они много болтали, Николай сыпал анекдотами, даже пел. Перед переправой через ручей Гуров предложил Ксении остановиться и сходить к роднику испить ледяной водицы. Там, в лесной чаще, и случилось то, что круто изменило жизнь и Ксении, и Николая, и Кости Усачева. 


Домой она пришла непривычно тихая, словно отрешенная. Едва успела закрыть за собою дверь, как в ворота постучался Николай.


– Вот это сюрприз,– обрадовался гостю отец, Иван Андреевич Прохоров, бывший школьный математик, а ныне главный бухгалтер Гуровского кооператива. – Проходите, Николай Павлович, будем рады…


– Надеюсь, будете, – оглядываясь в доме, напряженно сказал сын председателя колхоза. – Я, Иван Андреевич, по серьезному делу.


– Что, в отчетах напортачили? – встрепенулся Прохоров.


– Да нет, там все в порядке. В общем, некогда мне подходцы искать. Пришел я с просьбой: отдайте за меня Ксению…


Валентина Сидоровна всплеснула руками.


– Да ты в своем уме? Ей же еще учиться надо, а ты и Крым, и Рим прошел! Тебе что, девок райцентровских мало? Давно ли от тебя Верка Хохлова аборт делала? Ни стыда, ни совести у тебя, Николай! Ты лучше иди, не нервируй нас тут всех… 


– Зря прогоняете, – сказал гость. – Я вам дело предлагаю, так как дочь вашу люблю и беречь буду как зеницу ока…


Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял растерянный отец.


– Николай Павлович, но вы простите – а если она вас не любит? – смущенно спросил он. 


– Полюбит! Я сделаю все, чтобы полюбила. Вы же знаете, Иван Андреевич, я человек не злой, но своего привык добиваться. Сегодняшняя поездка с вашей дочерью – не простая была прогулка: мы уже стали фактически мужем и женой! Да и о наших дальнейших служебных отношениях с вами вы тоже подумайте. Зачем нам воевать, давайте дружить!


Целую неделю Ксения не выходила из дома, какие там разговоры велись – никто не знал, а субботним утром во двор Ивана Андреевича и Валентины Сидоровны въехал целый кортеж сватов…


* * *


Из густых зарослей черемухи Костя внезапно увидел красную «Ниву». Как и предполагал, машина остановилась возле бревна, которое Костя, чуть не надорвав живот, час назад выкатил на дорогу. 


Из кабины, расправляя широкие плечи, вылез Николай, потрогал рукой коротко стриженную круглую голову и вразвалку подошел к препятствию. Наклонив свое массивное тело, он легко приподнял тяжелое бревно и, словно пустой картонный ящик, отбросил его в сторону. 


И тут на дорогу вышел Костя. В руках у него была старая отцовская берданка, последние годы неизменно висевшая на стене в кладовке теткиной избы. 


– Вон как? – улыбнулся узкими губами Николай. – Партизаны у нас появились! Мстители! Ай правда стрелять будешь? 


И своей матросской походкой двинулся навстречу Косте, который дрожащими руками поднимал ствол ружья. 


– Ты – сволочь, подлец, гад! Убью! – фальцетом закричал Усачев, и по его лицу покатились слезы, перемешанные со струйками легкого моросящего дождя.


Николай, тем не менее, приближался, улыбаясь и не выпуская дымящуюся сигарету изо рта. Он был уже близко, и Костя почувствовал: сейчас решится многое в его судьбе. У него вдруг исчезло дрожание рук, он обратил внимание, что не взвел курок, и уверенным движением сделал это.


Щелчок курка остановил Николая, и улыбка медленно сползла с его красноватого лица. 


– Ты что, всерьез, что ли? За что? – спросил он, быстро белея.


 – За Ксению! – тихо, почти шепотом ответил Костя.


– Да ладно, Константин, кончай базар, – испуганные глаза Николая перебегали с ружья на лицо Кости и обратно, – не обижал я Ксению! Да если и обидел, покаялся. Ведь люблю я ее, люблю! Ты это хоть понимаешь?


Ружье уже находилось на уровне широкой груди Николая, но выстрела не было. Такое важное, такое желанное слово «люблю», которое он, Костя, так и не успел сказать Ксении, вдруг отрезвило его. Он начал опускать берданку, но в это время из чуть приоткрытого окна «Нивы» раздался пистолетный хлопок, и Костя Усачев упал лицом в мокрые березовые листья. В автомобиле Николай ехал не один… 


 * * *


В районной больнице его поставили на ноги быстро. Докопавшийся до истины Павел Савельевич сделал для этого все возможное. Рана, к счастью, была сквозная, и уже через неделю Костя вернулся домой, а на селе лишь прошел слух о неосторожном обращении с отцовской берданкой, зарядом которой Усачев случайно поранил плечо. То же самое парень говорил и тетке Агнии. 


Игорь Антонов, заглянувший к нему в каморку, сообщил, что Николай с молодой женой собираются на жительство в город. На прощание спросил:


– Я намедни с доктором беседовал – давним приятелем, с тем, кто тебя оперировал. Так, оказывается, ранение-то пулевое. Откуда? 


Увидев, как Костя, лежащий на кровати, вздрогнул и тяжело вздохнул, отвернувшись к стене, Игорь сказал:


– Впрочем, я догадываюсь, откуда. Но то, что ты сгладил это дело, видимо, правильно. С ними, бандюками, связываться – себе дороже. Но если что – скажи. В райцентре трое моих сослуживцев живут. Вместе с душманами воевали, мужики хоть куда. Так что в обиду тебя, малец, не дадим…


Так было прошлой осенью. Иногда ночами Костя скрипел зубами, думая о мести, но все решила встреча у старого колодца. 


Ксения пришла сама, без предупреждения. Видно, она долго ходила по улице, ожидая Костю. Когда он в промасленном ватнике появился на тропинке, возвращаясь из мастерской, быстро подошла к нему и остановилась напротив – продрогшая на декабрьском морозе. 


Они долго молчали. Потом Ксения сказала: 


– Прости меня, если считаешь, что я виновата в чем. Уезжаем мы из села – от греха подальше. Ничего менять не надо. Видно, такая у меня судьба, может быть, и не самая плохая… Ну а ты… Постарайся забыть тот случай с Николаем. Ты ведь сам первый ружье поднял…


Косте хотелось сказать, почему и ради кого он поднял ружье, но ничего не сказал и молча опустил голову. Он вдруг понял, что пришла она не ради него, а ради Николая и своей судьбы…


Ксения повернулась и почти побежала по морозной улице, уже озаренной светом окон близлежащих домов. На фоне бледнеющего неба был виден движущийся силуэт девушки, и Косте на миг показалось, что бежит она не от него, а к нему, как тогда, по лесной просеке. Но фигурка становилась все меньше и меньше…


Прощай, Ксения!


* * *


…Костя очнулся от воспоминаний, вздохнул и пошел в свою маленькую комнатку, которая раньше, до его возвращения из города, была кладовкой. Берданки на стене уже давно не было – после того случая Агния продала ее заезжим шоферам.


Он разделся, быстро до пояса помылся под пластмассовым рукомойником. Потом вытерся вафельным полотенцем и, щелкнув выключателем, лег на старую, заскрипевшую под ним ржавым железом кровать. 


Закрыв глаза, он долго не мог заснуть: слишком насыщенным был день. Когда сон все же сморил его, в сознании еще жили голоса комбайнеров, стрекот моторов, хрипловатый басок Павла Савельевича, ускользающие голубые глаза Ксении…


За несколько часов до этого, когда на полевом стане подвыпившие механизаторы, закончив свою трапезу, стали расходиться по домам, к Косте Усачеву подошел тоже немного хмельной председатель. Положив руку на плечо парня, сказал: 


– Молодец! Умеешь слово мужицкое держать. Поработал на славу, да и тот уговор наш про «случайный» выстрел не нарушаешь – умеешь держать язык за зубами, – Павел Савельевич почему-то вздохнул и продолжил: – Антонов тебя хвалит, говорит, пора в комбайнеры выводить. Да что меня убеждать, я и сам не слепой. Вижу твою хватку. Так в следующую жатву и сделаем, если в армию не заберут. Да и заберут – не беда, ждать будем. А пока пойдешь в мастерскую механиком. А что – училище ты на «отлично» закончил, рекомендацию в сельхозтехникум на заочное мы тебе сварганим. Ну как? 


Костя пожал плечами, ошарашенный таким поворотом дела. 


– Нормально! – подытожил разговор председатель и полуобнял парня, посчитав молчание за согласие. – И вот еще что… 


Павел Савельевич своей могучей пятерней залез в карман светлого, но изрядно помятого за день пиджака и вытащил цветную плотную бумагу, похожую на открытку.


– Это – путевка в дом отдыха, в Сочи. Не стану брехать – не для тебя она предназначалась, хотел свою благоверную Марью Степановну к морю отправить. Да недосуг ей нынче – скоро бабкой станет, поедет в город молодым помогать. Так что бери и дуй, Костя, на юг. Ты там хоть раз-то был?


– Нет, не был, – машинально сказал Костя, подумав в этот миг о Ксении, и вздохнул, не ощущая радости от выпавшей удачи. 


* * *


Утром Агния засобиралась в райцентр на рынок. Зная, что у племянника выходной, выдала наряд: чистить старый колодец в саду. Костя, сидя в трико на скамейке возле дома и еще толком не проснувшись, кивал: понятно, мол. 


Тетка шумно собралась и вскоре вышла со двора, глухо стукнув тяжелой калиткой. Костя посмотрел на старый колодец, который Ма/­кушка успел слегка разобрать, сняв навес и тяжелый дубовый барабан с заржавелой цепью, и вздохнул – не хотелось ему ничего делать в это раннее солнечное утро. Он закрыл глаза и вспомнил, как в детстве чуть не упал в этот колодец, пытаясь спрятаться между бревнами сруба от гнева тетки. 


Когда-то в глубине колодца весело ворковали чистые родниковые ключи. При жизни матери и отца за водой сюда ходило полсела. Костик помнил, как люди крутили железную ручку барабана, весело переговариваясь между собой. Женщины и девушки приходили к колодцу чаще. Их звонкие голоса запомнились Косте, остались в нем как память о детстве. 


Потом, когда не стало родителей, тетка отгородила сад от улицы большим деревянным забором, и люди стали приходить все реже и реже, а вскоре и вовсе перестали появляться. Воду теперь брали из другого источника, вырытого всем миром возле колхозного пруда.


Старым колодцем пользовалась Агния да живущая рядом бывшая доярка, старушка Авдеевна, у которой болели ноги и ходить к новому колодцу у нее не было сил.


– Ну и хорошо, что никто не ходит, – услышал как-то Костя ворчанье тетки, – меньше будут траву в саду топтать да яблоки воровать.


– Да кто их у тебя когда воровал! – отозвалась Авдеевна, опустив ведра около колодца. – Все тебе не так, Агния, и за что ты не любишь людей…


– Они меня больно любят! – огрызнулась тетка. – А ты, старая, коль недовольна – иди отсель, иди в новый колодец, там, говорят, вода вкуснее…


– Злая ты, Агния, – вздохнула старушка Авдеевна, – ведь знаешь, не дойду я до пруда, а гонишь. Грех так поступать!


Через год Авдеевна умерла, а еще через два теткин колодец стал портиться от переизбытка застоялой воды. 


– Чистить его надо, – догадалась Агния, – а одной разве осилить! У, народ! Как брать воду – все тут, а как работу справить – никого, небось, не докличешься…


Она причитала, словно забыв, почему перестали ходить к ее колодцу люди. Костя ясно помнил то время, когда он, держась за юбку матери, ходил с ней за водой. Мать ставила ведра на приступок, прислоняла к срубу горбатое коромысло и доставала бочонком, прикрепленным к цепи, свежую воду.


Несколько лет спустя, после смерти родителей, в первый раз приехав к тетке на выходные из интерната, он подошел к колодцу. Помнится, была осень, ветер срывал и кружил над головой желтые листья, высоко в небе журавлиный клин тянул к югу. Внизу, в колодце, били ключи, и Костик слышал их воркованье, как и тогда, когда приходил сюда с матерью. 


Он вдруг тоненьким голоском крикнул в темноту:


– Ма-ма! 


«Ма-а-а-а…» – звонкое эхо, отозвавшееся из глубины, долго звучало в ушах мальчика. Слезинки навернулись на его глазах и друг за другом полетели к журчащим ключам, вдогонку за погасшим в глубине эхом.


* * *


Костя вышел из дома и, окончательно отогнав сон, подошел к колодцу. Из мрачного квадрата дубового сруба ударил застоялый запах прелых водорослей и перегнивших листьев, загнанных туда ветрами. Он было начал прикидывать, как начать работу. Но тут вдруг вспомнил о путевке, переданной ему вчера Павлом Савельевичем. 


Костя видел море лишь в кино. Ему всегда казалось, что море – это далекая и недоступная для него реальность, словно другая планета. 


И он решился. Вернувшись в свою комнатку, достал из кармана путевку и, изучив ее, понял, что ехать надо немедленно. Начал собирать вещи. Затолкал в рюкзак кроссовки, аккуратно сложил новый коричневый костюм, купленный на первую зарплату, и стал считать деньги, которые откладывал на черный день. Львиную долю зарплаты Костя отдавал тетке, а все, что оставалось, копил. Так как тратил он мало, за год сумма скопилась достаточная, чтобы съездить к морю. Так, во всяком случае, считал Костя.


На круглом деревянном столе, стоящем на веранде, Костя оставил записку для Агнии. «Дорогая тетя, меня премировали путевкой в Сочи. Приеду через 10 дней. Тогда и колодцем займусь. Так что вы не беспокойтесь и не сердитесь на меня. До свиданья! Костя».


Вторую часть повести читайте в печатной версии журнала "Петровский мост" №1 за 2017 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 1, 2017 год
Авторизация 
  Вверх