petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Самолёт Василь Егорыч

Рассказ
18.07.2017 Елена Исаева
// Проза

Самолёт звали Василь Егорычем. Он был немолод… Честно говоря, он был стар.


Последние пять лет Василь Егорыч стоял на самом дальнем краю взлетного поля межпоселкового аэродромчика. С этого поля он больше тридцати лет взлетал опылять посевы окрестных деревух. Ещё раньше, до деревенского аэродрома, они с пилотом Андреем Кузьмичом пять лет перевозили пассажиров между тремя соседними областями. Они бы, может быть, и по сей день опыляли поля, раз в неделю привозили почту, по необходимости – врача из области, если бы тихий Кузьмич после быстрой смерти жены и заграничного убытия сына внезапно не запил и не замёрз в первые ноябрьские морозы на крыльце осиротевшего своего дома. Отпели-похоронили Кузьмича тихо, с неделю пообсуждали непонятную радостную улыбку, которая не сошла с побелевшего расправившегося лица и в гробу, да и занялись своими делами.


Зиму Василь Егорыч еще держался, хоть и сильно тосковал. А к апрелю понял, что про него забыли, как и про пилота Кузьмича. И самолет впал в спячку. Поначалу, первый год, он ещё выныривал из ржавого сна, если слышал рядом человека, поскрипывал полуоткрытой дверью, постукивал чем-то металлическим внутри. Во вторую зиму Василь Егорыч уснул глубоко, смертно.


Деревня в трёх километрах от взлетного поля, где беспробудно спал Василь Егорыч, называлась несколько загадочно – Большие Козы. Это притом, что ни больших, ни малых коз тут отродясь не бывало. Было аккуратное дружное стадо небольших, тощих в спине и приятно-округлых в вымени молочных коров, пара громадных оголтелых, как будто вечно подвыпивших, красно-чёрных быков, по пригоршне кур на каждый двор, колхозно-фермерский свинарник с бело-розовым чистеньким и визгливым населением и гордость фермера Полосухина – белый орловский рысак Князь.


Колхозный мор, прокатившийся в недоброй памяти девяностые, большекозовского «Рассвета» почти не коснулся. Как-то дружно на месте колхоза выросло фермерское хозяйство и бодро пошло скупать все видимые в окрестностях земли. Потом, крепко подумав, фермер Полосухин таки понял, что большой и слишком сытный кусок может в горле застрять, и шустро уступил по выгодной цене добрый шмат земли свежеорганизованному садоводческому товариществу с наследственно-романтическим именем «Заря». Несмотря на удалённость от областного центра (а, может быть, и благодаря ей), нарезанные «Зарёй» садовые участки разошлись по только-только начавшим обновляться русским, как горячие пирожки с повидлом.


В ту пору Василь Егорыч еще блистал фюзеляжем, а пилот Кузьмич по воскресеньям разрешал сыну Вовке сесть за штурвал… Всё ещё было. А потом перестало быть. И остался только ржавый сон, медленно перетекающий в смерть.


Василь Егорычу не снилось небо. Никогда-никогда… От этого он сильно мучился даже в забытьи. Ему снился Кузьмич, маленький рыжий Вовка, взрослый рыжий Вовка, снились поля и шлейф удобрений, выпадающий по команде пилота на эти поля, снилась врачиха Сонечка, которая так приятно пахла эфиром и в крошечный васильегорычев салончик всегда входила в белом шуршащем халатике, вся такая промытая, свежая, как новорождённый поросёнок, которого они с Кузьмичём однажды перевозили в район к ветеринару. Василь Егорыч тогда сильно нервничал… поросёнок слабенько повизгивал, свинарка Любочка ревмя ревела от жалости к породистому слабенькому заморышу. Поросёнок и Любочка тоже снились. А вот небо – никогда.


Ещё с лётных времен Василь Егорыч очень не любил гроз. Проще говоря, он их боялся. Когда сверкало, грохотало и впивалось в землю электричеством, Василь Егорыч вздрагивал всей электропроводкой, норовил втянуть шасси. Поэтому летом самолёт умирал медленней, спячка становилась более хрупкой… И если начиналась гроза, Василь Егорыч всплывал замедленным сознанием к самой поверхности керосиновой плёнки, отделяющей его от жизни, и забыто вздрагивал и пожимался, роняя под себя лохмотья старой краски и хлопушки ржавчины.


За пять нелётных лет взлётное поле заросло травой. В июне на взлётный теперь уже луг приходил фермер Полосухин с двумя изредка пьющими мужиками и за три дня выкашивал его начисто. Сено шло на прокорм Князю. Василь Егорыч чутко прислушивался к свисту литовок, редким дневным и долгим ночным разговорам, вспоминал Князя нескладным пепельным жеребёнком, почему-то жалел его и ждал грозы.


Он чуял её приближение раньше собак, людей и кур. Электропроводка вдруг начинала лениво и мелко искрить, в почти пустом баке становилось как-то неуютно и вязко. Василь Егорыч отчаянно хотел проснуться и укрыться под полуразрушенным деревянным навесом на противоположном краю поля. Но проснуться он не мог и только поскрипывал дверью, изредка безопасно посверкивал проводами.


А потом падала гроза.


Этим летом всё было так же, как прошлым, позапрошлым и позапозапрошлым… Так, да не совсем. У Василь Егорыча случился Гость. Мало того, Гость заговорил с Василь Егорычем. Правда, назвал он его безлично-уменьшительно «самолётиком». Сначала Гость сказал восторженным шёпотом: «Ух ты-ы-ы! Самолётик!» Василь Егорыч вздрогнул и напрягся. Босые ноги протопали по ступенькам, теплая ладошка потянула скрипнувшую дверь, и кто-то маленький быстро взобрался в кресло пилота. Следующим словом было: «Настоящий!» Василь Егорыч хмыкнул во сне и впервые за пять лет подумал словами: «Да уж известное дело – не игрушка…»


Гость ёрзал в истёртом кресле, гладил облупившийся штурвал, трогал маленькими горячими пальцами приборы и тумблеры – осторожно, боясь поранить такой хрупкий от старости и перепадов температуры самолёт. А потом Гостя прорвало:


– Давай с тобой поиграем, самолётик?! Давай, как будто война, а я лётчик, а ты… а ты… а ты – «Ястребок», а?


Василь Егорыч от неожиданности почти проснулся. Ну кто сейчас помнит про «Ястребки», скажите на милость? А Гость между тем продолжал:


– И мы с тобой отправлены маршалом Жуковым на боевое задание! Мы полетим на разведку в тыл к фашистам! Мы должны узнать их секретные планы про наступление и ещё… и ещё сбросить на парашюте рацию нашим партизанам.


Василь Егорыч занервничал. Он был трудяга Ан-2, «Кукурузник»… Он не мог в тыл к фашистам… Рацию выбрасывать? На парашюте?! Василь Егорыч точно знал, что у него нет парашюта. Может быть, у Гостя есть? Ну хорошо, допустим, есть. Но к каким фашистам? В какой тыл? Какие партизаны? Василь Егорыч почувствовал, что он сейчас либо сойдёт со всего своего оставшегося ума, либо проснётся. Просыпаться было страшновато.


Спасение пришло неожиданно. Совсем рядом раздался встревоженный женский голос:


– Комарик! Комарик, ты куда подевался?


Гость рассерженно забормотал:


– Ну сколько раз повторять, никакой я не Комарик. Я – Макар, – и уже громче:


– Чего раскричалась? Тут я, тут…


Босые пятки простучали по полу, потом по ступенькам, дверь скрипнула и закрылась. Женщина тихо и укоризненно выговаривала Макару:


– Ты вот только подумай, как мы с папой будем жить, если ты потеряешься?


– Да куда я потеряюсь, ма?


– А вдруг ты заблудишься? – Комарик презрительно хмыкнул. – А вдруг тебя укусит змея? Да мало ли что… Мы же договорились, что ты не будешь от меня убегать…


Голоса удалялись и вскоре стихли.


Василь Егорыч понял, что проснулся.


Над Большими Козами, над деревенским аэродромом, над районным и областным центрами стояла душная ночь. С востока шла гроза. Туча, проглатывая куски звездного неба, добралась до почти полной луны, проглотила и её. В предгрозовом безветрии отчётливо слышался короткий треск разрядов в электропроводке неспящего Василь Егорыча. Скрипнуло и слабо провернулось маленькое колесо под хвостом самолёта. Стукнула дверь. Василь Егорыч отчаянно пытался сдвинуться с места, но полуразвалившийся навес на противоположном краю поля был всё так же недосягаем. Колеса шасси Василь Егорыча увязли в земле, заросли травой, запутались в ней безнадёжно. Сильный и резкий порыв ветра заставил самолёт затаиться и затихнуть. Ещё раз жалобно скрипнуло заднее колёсико, стукнула, пытаясь плотнее закрыться, дверь. Если бы у Василь Егорыча были глаза, он бы их зажмурил, если бы у него были руки, он бы прикрыл ими голову… Но ведь и головы, в общепринятом смысле слова, у него тоже не было. Ветер толкнул самолёт в левый бок, под самое крыло. Василь Егорыч от неожиданности издал резкий, какой-то куриный звук. Искры из проводки посыпались фейерверком. Ветер подкрался и толкнул Василь Егорыча в правый беззащитный бок, опять под крыло. Корпус самолёта вздрогнул и накренился влево. Освободившееся от травяного плена правое шасси дёрнулось, колесо со скрипом вращалось под порывом ветра. Со скрежетом проползла по металлу и сочно упала в грязь лестница, приставленная к правому боку, громко захлопнулась дверь. Большие тяжёлые капли ударили в стекло, забарабанили всё быстрее и быстрее по крыльям. У Василь Егорыча случилась паника. Ему очень хотелось бежать по взлётному полю. Бежать всё быстрее и быстрее, реветь мотором, рубить податливый воздух четырёхлопастным винтом, вздрагивать от напряжения и радости, а потом сильно толкнуть колёсами землю, прыгнуть вверх, поймать двойными, неуклюжими на первый взгляд, крыльями воздушный поток и взлететь прямо в чёрное грохочущее небо, навстречу такой страшной грозе. И пусть уже всё сразу закончится… Оказывается, Василь Егорыч очень устал бояться и устал быть один и зимой и летом. Василь Егорыч устал долго умирать.


Дождь лил сплошной стеной, земля под брюхом самолёта быстро напитывалась водой и раскисала. Василь Егорыч потянул левое шасси и чуть не завалился вправо, – колесо с влажным чмоком освободилось от земли и корней размокшей травы. «Свободен, – подумал Василь Егорыч, – а толку? Куда я без Кузьмича? Или без Вовки на худой конец… Сам-то я не взлечу». А ветер толкал сильно и резко прямо под малые хвостовые лопасти, под крылья, толкал и бил дождем. И Василь Егорыч сдался. Он перестал цепляться старой потрескавшейся резиной за размочаленную землю, вздохнул, подумал что-то вроде – «будь, что будет» – и позволил ветру катить себя вперёд.


Радость от движения была такой острой и неожиданной, что Василь Егорыч забыл бояться. Проводка уже не искрила, и совсем не хотелось зажмуривать несуществующие глаза. Василь Егорыч незаметно подставил под порыв ветра левое крыло, и ветер послушно развернул его вправо, лопасти винта вращались и разбрасывали в стороны потоки воды с неба. «Вот бы Комарика сейчас в кабину, – неожиданно вспомнил Василь Егорыч о своём госте, – ему бы понравилось. Ух, как он бы сейчас верещал!» И самолёт подставил под ветер правое крыло, чуть присел на левое шасси и плавно завернул влево. О спасительном навесе он уже совсем не думал. Ему было весело и молодо, как много-много лет назад, когда они с Андреем Кузьмичом впервые попали под ливень перед самым заходом на посадку. Василь Егорыч тогда специально пробежал «восьмёркой» по мокрой взлётке, пассажиры испуганно пискнули, а Кузьмич строго сказал: «Но-но! Ты мне тут не балуй!» – как будто лошадь одёрнул.


И тут загрохотало. Огромные небесные камни ворочались и пересыпались прямо над взлётным полем, по которому самозабвенно катил, выписывая круги и восьмёрки, старенький Василь Егорыч. Синяя хвостатая молния с хрустом ударила где-то за лесом, в Больших Козах. Камни в небе опять стали переваливаться и грохотать, набирая силы для разряда. Вторая молния расколола темноту и дождь и впилась в землю на самом краю поля. Василь Егорыч неожиданно понял: «Как же это красиво! Светящийся разряд…» И тут третья молния ударила прямо в васильегорычеву спину.


Самолёт остановился. Электрические разряды метались, текли по стальному корпусу. «Ну вот сейчас я умру», – подумал Василь Егорыч и  почувствовал короткое и острое сожаление. В кабине вдруг включилась рация, зашипела, забормотала на чужом языке. Судорожно подёргиваясь, скрипела хвостовая лопасть. Смерти всё не было.


Вместо смерти Василь Егорыч вдруг почувствовал острый запах мокрой смятой травы. И услышал паническое лошадиное ржание.


На поле вылетел взмыленный, заляпанный грязью по самое брюхо, Князь. В отблеске дальнего разряда молнии Василь Егорыч увидел скошенные, налитые кровью, безумные глаза коня. Князь носился по полю, увязая в размокшей земле по бабки, с трудом выдёргивая из грязи тонкие длинные ноги, и истерично ржал. Василь Егорыч подумал-подумал и двинулся к перепуганному аристократу.


Увидев самолёт, медленно катящийся навстречу, Князь резко осел на задние ноги, попятился, захрапел. Василь Егорыч тихонько, успокаивающе поурчал мотором и остановился в трёх метрах от коня. «Ишь ты… как грозы испугался. И как же он один так далеко от конюшни оказался?» – подумал Василь Егорыч и ещё на метр катнулся навстречу Князю. «В конюшню ударила молния. Я выбил дверь и ускакал», – это была лошадиная мысль. Василь Егорыч удивился, сосредоточился и подумал уже целенаправленно: «А ты не бойся теперь. Ты ж не один. Вместе мы грозу переждём. В меня сегодня тоже молния попала, и ничего, как новенький», – и самолёт ещё немного продвинулся навстречу конику. Князь поочерёдно выдернул задние увязшие ноги и сделал два осторожных шажка... потом ещё два... и остановился рядом с Василь Егорычем. «Я тебя помню», – подумал Князь. – Хозяин приводил меня на это поле, когда я был совсем маленький… давно…». «Точно», – ответил самолёт. Князь подумал: «Ты тёплый. Можно я к тебе прислонюсь?»

«Да сколько хочешь!» – отозвался Василь Егорыч и плотнее упёрся в скользкую землю колёсами. Вздрагивающий конский бок прислонился к облупленному фюзеляжу. Гроза укатилась на запад. Сыпал мелкий тёплый дождь. Князь, вздрагивая тонкой шкурой, дремал, время от времени долгоного переступая по жирной грязи.


Утром на поле пришёл фермер Полосухин с племянником Макаром (домашние звали пацанёнка Комариком из-за его детской привычки менять местами буквы в словах). Они долго молча смотрели на странную картину – стоящий прямо посреди поля, стальным блеском в утреннем солнце блестящий самолёт, с которого напрочь облезла вся краска, и Князь, прислонивший большую белую голову к самолётному боку между плоскостями крыла.


– Видишь как… – многозначительно и невнятно высказался фермер Полосухин. – Грозой его напугало.


– Кого? Самолёт? – понимающе поинтересовался Макар.


– Какой самолёт? – медленно удивился фермер. – Князя. Князюшку моего грозой напугало. Молния прямо рядом с конюшней шарахнула, он и утёк. Всю ночь мыкался по округе.


– Ага. А потом его самолёт спас.


Полосухин задумчиво поскрёб чёрную недельную щетину на круглых щеках, посмотрел сверху на льняную макушку племянника и пробурчал:


– Фантазёр ты, Комарик…


Князь пошевелил бархатными ушами и призывно заржал, услышав родной хозяйский голос.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх