petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Бздюх

Повесть
18.07.2017 Татьяна Скрундзь
// Проза

Алёшке исполнилось четыре года в апреле. Через неделю после дня рождения, о котором он не и не подозревал, – какие там подарки, праздник и воздушные шары – его привезли в дом стариков Жилиных. Алёшка запомнил большой автомобиль и постные лица сопровождающих. Время, проведённое в детском доме, осталось в памяти как один длинный день, с драками, кашей, вечным дождём за окном общей спальной комнаты. Родителей он не знал, не знал дома, мыкался по чужих рукам, потом его, что называется, изъяло и поместило в детский приют государство. Отец Алёшки погиб давно, а мать, их единственная дочь, покончила с собой несколько месяцев назад, когда отобрали Алёшку. Узнав о её судьбе, Жилины, наконец, решились забрать внука себе. Алешка стал жить с ними в деревне с церковью (значит – село), недалеко от города, через село проходит федеральная трасса, езды часа на полтора. Старики обосновалась здесь сто лет назад, и почти никуда не выезжали. Да и куда? Огород и куры, да и не на что. Алёшка оказался сюрпризом.


Жилины, конечно, знали о его существовании с самого рождения, но кто мог предположить, что к тому времени из него выросло? Уже в приюте мальчишку прозвали – Бздюх. Он и повадками, и всем своим видом напоминал дикого хорька. Тощий, большеголовый, юркий, маленькие глазки сверкают хищным отблеском. Злая шутка судьбы, ухмылка даже, а мечталось о последней отраде. Не успевшие оправиться от потери дочери, старики почувствовали себя обманутыми. К тому же Алексей оказался туп, зол и скоростью развития не опережал дауна. Радоваться можно было только тому, что он больше молчит, потому как весь его словарный запас состоял из мата и требовательных слов. И одомашниваться не желал. Бесхарактерная, как кисель, бабушка пробовала взять Алёшку то заискивающим тоном, то сладостями, но он не поддавался, дед хлестал хворостиной по поводу и без, но и здесь Алёшка проявил невиданное упорство.


Может быть, родительские пороки питают дух младенца ещё в утробе, по крайней мере, Жилины именно этим объясняли себе натуру ребёнка, мысль о суровых испытаниях первых лет жизни им не приходила в голову. Как многие брошенные дети Алешка был юродив в своем роде, но как и все дети вообще, тонко чуял лицемерие или искреннюю приязнь окружающих его людей. По несчастью, приязни к нему никто не испытывал во всю его короткую жизнь, да и за что – одинокий сорняк с крепким корнем и отвратительными колючками, живучий как сам чёрт. На огороде Жилина от таких всё лето спасала огуречные грядки и нежную фасоль. Если бы он и хотел, вряд ли сумел бы признать в бабке с дедом семью. А с чужаками способы взаимоотношений просты – дерзость, отчаянность, осторожность, ни старики, ни ребятишки – не товарищи.


Деревенская ребятня обходила Алёшку стороной. Ревнивец, как неудачливый забулдыга рядом со счастливыми семьями, точно пьяными насмешками, он бросался камнями издалека, дразнил, никчемные вы людишки – обращался к ним мысленно, иными словами, разумеется, да не в словах суть. Бессильная обида порой пуще ярости разъедает несчастливую душу. А несчастливых все боятся, мало ли что выкинут, люди шарахаются, животные удирают, и было с чего. Карьера палача увлекла Алёшку в пять лет, первая кошка, повешенная на разлапистой ветле позади огородов, первое отмщение за себя, восторг отвоёванной свободы волеизъявления. Но однажды палач был пойман с поличным и едва не казнен сам. Адова взбучка, дед был в ярости. Животных пришлось оставить в покое.


Но страсть к исследованию мира растёт и у даунов. Ум Алёшки, как одинокий ноябрьский лист под порывом ветра, затрепетал перед мучительным вопросом пола, ах эти девочки и игры в прятки, «секретики» из конфетных оберток в густом саду. Юный Дон Жуан везде, где не видно взрослым, заставлял ровесниц снимать трусики, жадно исследовал, и, может быть, ничего особенного и не делал, но к Жилиным однажды пожаловали возмущенные родители одной из пострадавших. Дед взялся за кочергу, не понимаешь, мол, – бойся, – слюна летела на визжащего внука. Кисельная бабушка старалась в такие минуты убегать из дома, защитить нечем, сердце потрясено.


О неисправимости Бздюха заговорили по всей деревне. К шести годам деревенский люд установил ему что-то вроде бойкота, на калитки накидывались щеколды, запирались двери, были бы ставни – и ставни бы закрывали. Сорванцу предрекали если не зону, так раннюю позорную гибель, советовали Жилиным сдать опасного отрока обратно в приют. Но те медлили, сомневались, мучась безысходностью. Родня как-никак. И совесть не позволяла.


– Пускай остаётси, – решала бабушка. – Видать, в наказанье нам дан этот неслух.


– Это ты мне наказание, – парировал дед. – Взяла на свою голову, воспитывай теперь.


Внук приносил одно горе, глядя на негодника солнце могло бы померкнуть. В древние времена такого изгнали бы из племени, чумной, трава при нём жухнет, ничто не родится. Алешка нутром чуял отношение к себе, но не осознавал, он слабо развивался и не поддавался обучению. Говорил плохо, рос медленно. Зато характером делался все более упрям, скрытен, нагл. Жилины запрещали ему выходить куда-либо без присмотра, играй во дворе, мол, и не высовывайся. Но летом Алешка то и дело устраивал побеги, приключения, развлечения, разведку. Рядом – река, где на холмистых берегах паслись коровы и гуси. Простор, природа, умиротворение. За вылазки к реке всякий раз грозило наказание, но кого из детей это может остановить?


Имелся у Алешки один друг, единственное существо, которое он неумеючи, но по-настоящему любил. Маленький кривоногий грязно-белый пёсик с умильной родинкой на левой щеке проводил жизнь в хлипкой конуре в жилинском палисаднике, позади дома, невидимый, неслышимый. Из-за своего неудавшегося роста и лениво-добродушного нрава пёс оказался совершенно бесполезен в хозяйстве, дед скупо кормил пса, но внимания никакого не оказывал. Безымянным он сидел на цепи с самого своего щенячества и отчаянно скучал. Алёшка забавлялся с ним в своём одиночестве, подкармливал ворованными кусками со стариковского стола, тот за такое невиданное внимание прощал всякую жестокость в обращении, а игры были неласковы. Уши, нос, шкура – представляли для Алешки интерес куда больше чем личность собаки, если можно так выразиться. Он колол исподтишка колючками, осыпал репьями, исследовал реакции. Но пёс всё равно привязался к нему, лишь бы не одному, лишь бы хоть какое общение, но и не только. Опытный кинолог мог бы предположить, что животное жалеет Алешку и страдает скорее от неумения научить его своей преданной нежности, чем от незаслуженных обид. Со временем сад возле собачьей будки стал для пацана местом, где можно отсидеться после дедовых побоев, подлечить душевные раны, укрыться от семейных бурь. Пёс чуял боль, подползал, тыкался носом в ладони, скулил что-то утешительное, если б мог, зализывал бы и душевные раны. Но он не мог.


С привязи пса спускать не полагалось, но раз уж Алешка ослушивался, то по полной, к реке пса брал с собой почти всегда, простодушное пёсье счастье веселило его, вдохновляло на подвиги, дарило ни с чем не сравнимое чувство преступного единства – оба были отверженными и оба нарушали запреты – вольно или невольно. После одной из таких вылазок, прошлым летом, пёс был оценен наконец по достоинству, признан, награждён, в общем, получил настоящее имя. У реки ежедневно паслись гуси, Алешка знал об этом, он обожал погонять их, играя в охотника, особенно с собакой. Гуси в жару становились расслабленны, мирны, неповоротливы, они прогуливаясь у самого берега или качались на зеркальной глади стоячей воды круглобокими серо-белыми буйками. В стаю нужно было влететь с разгону, в самую гущу, пока птицы мечутся в панике, от души наподдавать им пинков, а то и поймать гусёнка. Азарт подогревался сознанием риска быть ущипленным.


– Эгегегей! Попались, окаянные!


Алёшка мчался с самой вершины прибрежного холма, размахивая руками, точно мельничными жерновами. Он был герой, не дурак, он был самый настоящий зверобой. В одной руке он крепко держал длинный конец собачьего поводка и вертел им над головой, изображая лассо. Забыв про товарища, он предельно натягивал верёвку. Короткие лапы пса не выдержали гонки, он споткнулся, верёвка резко натянулась, и легкий худой Алёшка опрокинулся на спину и кубарем покатился вниз, прямиком в ложбинку с гусиным помётом возле кромки воды. Стая, недовольно гогоча, улепётывала прочь, птицы отделались испугом и сохранили на сей раз всех до единого гусят, не успев уловить масштабы чудом обошедшей, точнее обкатившейся мимо них опасности. Зато свою неудачу прекрасно осознавал Алёшка. Весь в иле и дерьме, с содранными коленками и ладонями, он приподнялся и обнаружил виновника своего унижения рядом с собой. Верный пёс явно не ощущал за собой вины, сидел на заднице, елозил по грязи хвостом, и, высунув в лицо хозяину красную тряпку языка, как ни в чём не бывало, жизнерадостно улыбался клыкастым ртом. Алёшка рассвирепел, притянул собаку за ошейник, пригнул его голову к земле и наступил на поводок возле самого карабина. Пёс дернулся, скульнул, ещё пару раз вильнул хвостом и замер. Не разжимая стиснутых молочных зубов, Алёшка картаво прошипел:


– Стой смилно, чолтова животина.


И стал со всей силы лупить поводком, жестоко, с наслажденьем. От ужаса и недоумения собака замерла, стараясь только вжаться поглубже в мокрый прибрежный песок, не пытаясь защитить дрожащие от боли бока, голову, зажмуренную морду. Наконец, Алешка убрал с верёвки мокрый сандалий, пнул напоследок собачью ляжку, подражая деду, зло сплюнул и, преисполненный необъяснимым чувством собственного достоинства, пошёл прочь. 


Через некоторое время пёс сам притащился домой. Алёшка сидел возле будки, скрючившись, спрятав лицо в колени, на стриженном затылке – неглубокая, но большая и грязная рана с запекшимися каплями крови, как в мишуре. Дед заметил пропажу собаки. Земля вокруг – вся в следах огромных дедовых сапог и катающегося по земле детского тельца, рядом – увесистое полено с крупным сучком на одном конце. Алёшка не плакал, но всё тело его крупно сотрясалось, точно в лихорадке. Пёс постоял, потянул носом воздух, пахнущий болью, обидой и человеческой кровью, а потом, цепляясь верёвкой о крыжовниковые кусты, подошёл и стал вылизывать рану. С этого дня Алёшка больше ни разу не ударил, не ущипнул, не пнул его. И воспоминание о пёсьем милосердии долго ещё бередило в огрубевшей душе слабый пульс совести. Новообретенного друга Алёшка стал звать Бимом. И гулял с ним отныне без всякой веревки, цепи и ошейника, Бим не терялся, он прочувствовал новый этап в отношениях с «бздюхом» вполне.


К побоям Алёшка со временем выработал мрачное безразличие, да и к всяческому общению со стариками тоже, он застывал и совсем окуклился бы в одиночестве, если б не Бим. Люди начали подзабывать о нём, старики Жилины как будто свыклись со своей участью. Так продолжалось до самой зимы, после которой Алёшке должно было исполниться семь лет.




Наступало Рождество. В тот вечер бабушка уже затемно начала собирать на стол. Она, как и дед, не говела ни разу в жизни, но Христовы праздники чтила и исполняла. Но и в церковь старики не пошли, и по-светски праздновали очень скромно – ёлку не ставили, стихов не читали, бенгальский огонь и прочая мишура тоже казались лишними. Одну сосновую ветку бабушка украсила хилым «дождиком», закрепила над буфетом, где среди книг по кулинарии пряталась единственная в доме икона Богородицы. После обеда громко настроили старенький телевизор и так и не выключали до вечера, приглушённо фонил «Голубой огонёк». Алёшка наблюдал за приготовлениями из кресла в общей комнате, оттуда просматривалась почти вся кухня, крохотная, бабка едва могла развернуться, она потрошила убитую днём курицу, омывала, нашинковывала тушку чесноком, Алёшка слышал едва различимое бормотание:


– Праздники, праздники, кому они нужны эти праздники. Небось, помрём все когда-нибудь, прости Господи. Ужо и скорее бы…


Алешка понял, что бабка сетует на него – утром они снова повздорили, липкая паутина непонимания опутывала обоих. Брошенные явно для него слова достигли цели, впились чёрными, как маковые зёрнышки, крапинами, в душу. Алёшке захотелось уйти, кыш, кыш, чёрные язвы, он встал, решительно прошагал в сенца, надел старый пуховик, на круглую стриженную, всю в шрамах, голову натянул вязаную шапку.


– Куда эт ты, Лёшка, собралси?


Бабушка повернула через плечо широкое лицо, морщины пришли в движение, застыли на миг, снова шевельнулись, она отвернулась. Алёшка увидал, как бабушка запихивает в нутро курицы лимон, яркий цвет цитруса ещё больше оттенял трупную бледность будущей пищи.


– На двол пойду, – бросил мальчишка, обуваясь.


Из кухни послышались нарочитый вздох, ворчание. Без особенной надежды в голосе бабушка попросила:


– Встретишь там деда, подсоби. Дед наш в магазин отправилси. Небось сумки тяжёлые. Понял, Лёська?


Бабка говорила по-деревенски, с ударением на последний слог в слове «понял». Последние слова прозвучали под стук двери, Алёшка их не расслышал. Снаружи снега не было, лёгкий сухой мороз освежал лицо, голая и холодная, как ощипанное куриное тельце, луна торчала над пустым горизонтом. Мальчик засунул руки в карманы шерстяных штанов, постоял немного на открытом крыльце, пошёл к ограде. Дом стоял на пригорке, от забора в хорошую погоду можно было разглядеть автомобильную магистраль, где никогда не утихало движение. Большие, нарядные, в разноцветных лампочках фуры, маленькие юркие легковушки, похожие на тараканов, которым на спины приклеили спичечные коробки и отправили в тараканий забег – чей придет быстрее. Алёшка любил смотреть на них, представляя себе путешествия, других людей, неведомые города и страны, чудесные открытия, славные подвиги. Куда они все едут? Зачем они все едут? Наверняка там, куда они едут, лучше, чем здесь. Однажды он уедет с ними вместе – далеко-далеко…


Тут незамысловатые мечтания Алёшки были прерваны, потому что в калитку навстречу ему ввалился дед, краснощекий, большеносый, с испариной на лице, с растрёпанной клочковатой короткой бородой. На обнаженной голове в разные стороны торчали, как у ежа, смёрзшиеся от пота в крошечные сосульки редкие седые волосы. Борода была смята. В руках деда мальчик заметил большую холщовую сумку, из неё торчала мохнатая дедова шапка, она напомнила Алёшке убитых кошек.


– Ку-у-уда? – выдохнул дед Алёшке в лицо крепким алкогольным паром.


– Туда, – сгрубил Алёшка.


– Ы-ы-ых! – дед замахнулся на внука свободной рукой, но тот проскользнул мимо и выскочил за его спиной на деревенское бездорожье.


– Чтоб через полчаса как штык! Слышь? – крикнул дед вслед. Не дождавшись ответа, гневно крякнул, сплюнул на ледяную грязь и побрёл к дому. С каждым его шагом мерно позвякивало содержимое сумки.


Алёшка отбежал на небольшое расстояние и остановился, вдыхая нечаянную свободу. Удача повернулась, кажется, к нему лицом в этот вечер, полчаса – это достаточно долго, думал Алёшка, не ходить же вокруг дома. Над деревней нависла предпраздничная тишина. Далёкая неполная луна теперь сочувственно кивала сироте, подмигивали сквозь тощую облачность звёзды. Алёшка снова поглядел в сторону трассы, она манила, привораживала движением, фантазией неисполнимого. Чуть поколебавшись, он развернулся, осторожно пригибаясь перед освещёнными окнами, обошёл дом и тихо позвал из-за мертвенно колючих кустов:


– Бим, Бим...


Немедля пёс выбрался из конуры, тявкнул приветственно, восторженно виляя всем туловищем. Мальчик подошёл ближе, приложил палец к губам. Бим инстинктивно понял, что предстоит нечто таинственное и притих. Едва поскуливая, невысоко запрыгал, в приступе восхищения стараясь лизнуть хозяина в лицо. В глухом темном вечере громко лязгнула цепь. Алёшка вздрогнул, присел на корточки, крепко обняв собаку, чтобы та не двигалась, подождал немного, озираясь на желтые окна. Потом аккуратно снял ошейник, уложил вместе с цепью внутрь будки и торопливо стал пробираться на волю, то и дело знаками напоминая Биму о молчании. Бим семенил следом, заискивающе следя каждое движение хозяина.


Едва очутившись за калиткой, Алёшка припустился бегом, прочь от ненавистного дома, скоро достиг конца улицы, за улицей – пашня, безопасно, простор. Там уже отчётливо слышно низкое гудение со стороны трассы. Колючий ветер щипал щеки, пробирался под куртку, вызывал мурашки и желание скакать на месте, вводил в безумие равно открытое как для радости, так и для злобы неопытное детское сердце. Хотелось мчаться и мчаться, гнать по венам и артериям застоявшуюся кровь, Алёшка махнул рукой Биму, и они побежали через поле навстречу великолепным огням.


От трассы поле отделяло ещё полтора ряда старых хижин, сплошь заросших неухоженными деревьями и кустарником – последние жители оставили их несколько десятилетий назад, когда по старому торговому тракту проложили асфальтированное шоссе, потом расширили, придали ему значение федеральной магистрали, запустили поток фур – поднялись вонь, грязь, шум. Многие из пустых развалин были украшены со стороны дороги растяжками с надписями «продаётся», но их никто не покупал, и развалины доживали свой век, постепенно превращаясь в обглоданные ветрами и непогодой скелеты, их плотно обступали заброшенные сады. Алёшка с Бимом оказались перед неприступными зарослями, сбавили шаг, пришлось искать хотя бы остатки тропы, которая могла бы вывести ближе к дороге. Бревенчатые стены, щербатые печные трубы, нагромождения досок и арматуры – бывшие сараи, бани, времянки заслоняли, должно быть, шикарный вид. Алешка хорошо слышал автомобильный рев, по верхам деревьев и конькам проломанных крыш проскальзывали отблески фар. Запах выхлопных газов растворялся в морозном воздухе.


Наконец, нашли более-менее подходящий лаз, Алёшка решительно направился вглубь сквозь вытянувшиеся в струны, окоченевшие побеги, Бим одобрительно взвизнул и последовал за ним. В зарослях стихли звуки трассы, кромешная тьма ненадолго обступила путешественников со всех сторон, но вот они продрались, треща старыми сучьями, нацепив на штаны и шкуру множество засохших репьёв, на открытую, залитую серебристым лунным светом, поляну. Алёшка огляделся и, был бы он посентиментальней, ахнул бы от изумленья. Тишина, как под подушкой, царила и здесь, а вдобавок повсюду сверкал тонкий покров снега, ветра здесь совсем не было, стена замороженных неким волшебством растений сомкнулась позади и впереди, ни единого голого ствола или ветки, даже прошлогодняя листва под ногами – в инее, всё сверкает, переливается, луна играет, и вот-вот появится хозяйка ледяных владений – Снежная Королева. Не хватало только её самой да любящей Герды, впрочем, Герду вполне мог заменить Бим. Пёс, пока Алешка с распахнутыми глазами оглядывался, обегал всю поляну, с интересом обнюхал каждый куст и, явно довольный тем, что меток чужаков не обнаружил, повизгивал и похрюкивал точно молоденький поросёнок.


Алёшка последовал примеру друга и тоже решился пройтись по этому чудесному месту, запечатлеть на нём своё право на первооткрывательство. На опушке, противоположной тому месту, из которого они с Бимом вынырнули, он заметил небольшую постройку – следы рук человеческих. Подойдя ближе, узнал колодец. Старый, с покосившимся бревенчатым оголовком колодец, какими никто уже давно не пользовался в их деревне, но останки которых там и сям ещё можно было увидеть возле самых старых изб. Косая треугольная крыша нависала над оголовком, ни ведра, ни верёвки не осталось.


– Бим, Бим, ко мне! – закричал мальчик.


Пёс шуршал чем-то в глубине сада, застрял или нашёл свой интерес. Алёшка с трудом подобрался к колодцу через валежник, дотянулся до оголовка, он был почти до пояса, высокий. Алёшка заглянул вниз, погукал, из тьмы отозвалось эхо, потом позвал, обращаясь в пустую глубь:


– Бим!


– Им, им, – отразилось в ответ.


В слепой бездне не различить было ровным счетом ничего, Алёшка облокотился о край покрытого инеем оголовка, наступил носком ботинка на полукруг нижнего бревна и перегнулся через верхнее, вглядываясь в черноту. В следующую секунду трухлявый край подломился под тяжестью тела, и Алёшка полетел вниз.


Полностью повесть читайте в журнале "Петровский мост" №2 за 2017 год,
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 1, 2017 год
Авторизация 
  Вверх