petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

В прежнюю жизнь

Рассказы
18.07.2017 Андрей Коннов
// Проза
Впервые в «Петровском мосте».
Андрей Коннов родился в 1961 г. 
Работал в милиции, в службе безопасности Елецкого сахзавода.
Автор книги прозы.  Живёт в Ельце.



ДЕНЬ ДЕМБЕЛЯ


Михаил Голицын жаждал увольнения в запас два года и один месяц, без четырёх дней... И за всё время армейской службы он ни на миг не забывал события двухгодичной давности, когда его отчисляли с четвёртого курса университета (правда, с правом восстановления) за «недостойное поведение, порочащее звание советского студента...», ну и так далее. В памяти постоянно жила картина из середины апреля 1983 года, когда он, узнав о том, что готовится приказ, попытался уговорить декана факультета повременить, позволить ему сдать хотя бы летнюю сессию досрочно, ну или зачёты. Голицын хорошо учился, и особой трудности ему это не составило бы. Сдать зачёты декан согласие дал, но насчёт остального остался неумолим. После успешно пройденной сессии Мишка решил попытать счастье ещё раз: пойти к декану с повинной, разжалобить, попросить не отчислять его, потому что это была инициатива самого декана. Но не тут-то было! Старик принял твёрдое решение. Отсвечивая лысиной и поблёскивая залитыми в пластик (чтобы не истрепались) наградными колодками на груди, бывший фронтовик и подполковник в отставке – жизнерадостный крепыш, дерзкий умник, обладающий необычайным чувством юмора и артистическими способностями – в ответ на Мишкины уговоры только сморщился, склонив шарообразную голову набок, и разыграл целую сценку:


– Ну-у-у, молодой человек, – нарочито плаксиво заговорил декан, – сколько же можно безобразничать, буянить и, я бы даже сказал, морды бить? А?! – Выражение страдания и горечи на его лице было так естественно, что студент даже слегка покраснел и растерялся... А декан вдруг проникся дидактическим пафосом и продолжил уже в другом ключе: – Я скажу тебе, Миша, – проникновенным голосом продолжил он, – вот что… Армия пойдёт только на пользу! Уж поверь мне, старому вояке! Там найдёшь выход своей буйной энергии... А на тебя найдётся усмирение… М-да-а-а, – и старик задумчиво поскрёб по гладкой коже на своей голове указательным пальцем. И тут же «отец родной» сменился пламенным трибуном, выкатив свою некогда, несомненно, могучую грудь, поднял подбородок, напыщенно продолжая:


– Силушкой тебя Бог не обидел, умом – тоже… А сдержанности, рассудительности – не дал! Уж больно ты неукротим! М-да! Отслужишь, наберёшься жизненного опыта, горюшка тяпнешь – не без этого, – тут декан хитро прищурился, – и милости просим назад! Но! – Он вознёс над головой короткий и крепкий, как дубовый сучок, указательный палец. – При наличии положительной характеристики с места службы!


Михаил стоял, моргал, не зная, что и ответить. Нужные слова почему-то в голове не рождались. А декан приблизился к нему торжественным шагом, похлопал крепкой пятернёй по плечу и подытожил:


– Иди! Не посрами! – и описал в воздухе перстом дугу по направлению к двери.


В конце апреля, вдыхая весенние ароматы вперемешку с запахами вокзала и поездов, Мишка слушал щемящие звуки «Прощания славянки», звучащие с перрона. Со стареньким рюкзаком за плечами, где на правом карманном клапане была нашивка «ВССО», он вместе с сотнями других призывников грузился в эшелон, поданный без опозданий, строго по расписанию. Неизвестность томила и угнетала…


– Куда едем? – хмуро спросил Голицын у одного из сопровождающих сержантов, который на вид казался проще прочих из-за круглого, веснушчатого, добродушного крестьянского лица.


– На юх... А там каво куды... – сиплым тенорком с белорусским акцентом ответил служивый.


– Ну, хоть это радует, – проворчал Мишка, – не замёрзнем, фруктов поедим! Не в тюрьму же везут, в конце-то концов!


И потянулись неспешным, унылым караваном в пустыне серые, беспросветные армейские будни в древней столице грузинских царей из рода Багратиони – городе Кутаиси, в отдельном войсковом подразделении спецпропаганды, состоящем из одиннадцати солдат, двух офицеров и двух прапорщиков. Дни, похожие один на другой, тягостные и серые. Разнообразие в армейскую жизнь вносили только выезды на учения, стрельбы да на полевые тактические занятия. 


Мишка считал их декадами. Так ему почему-то казалось, что время проходит быстрее… А дни всё не убавлялись, пока срок службы не перевалил за половину. Потом унылые казарменные будни потекли резвее. Вот уже он и его сослуживцы-«старики», по обычаю, побрили гладко головы, отмечая 100 дней до выхода приказа о демобилизации. Вот уже встретили 1985-й, дембельский Новый год… В конце марта вышел этот долгожданный приказ, а в начале мая уволились в запас двое его товарищей, один из них – тоже из студентов, учившийся в Москве и отчисленный, как и Мишка с четвёртого курса, но за фарцу. Сержант Голицын, рядовой Саня Кабанов и их командир – старший лейтенант Гаврилов поехали за молодым пополнением в город Баладжары, что под Баку… 


Когда-то Мишка, подавленный резкой переменой в своей привычной жизни, в длинной колонне новобранцев понуро брёл по перрону этого крупного железнодорожного узла на окружной сборный пункт. Мимо плавно двигалась набиравшая ход электричка в сторону столицы Азербайджана, а из окон её вагонов выглядывали молодые щёголи и щеголихи. Кто-то из парней сочувственно махал рукой, а кто-то глумливо показывал жестом: мол, удавитесь, салаги, – и гадко скалился. И от этого делалось тошно… Здесь, в Закавказье, в начале мая уже совсем наступило лето. Ноги шагавших ребят, сошедших с перрона, утопали в сухом мелком песке, поднимая пыль, а из него каким-то чудом произрастала кое-где вялая травка. В полегчавшем за пять дней пути Мишкином рюкзаке тихо побрякивали две бутылки «Агдама», зачем-то купленные на последний «червонец» у предприимчивых местных ребятишек, окруживших их разношёрстную колонну и продававших в две цены вино, сигареты, семечки… Теперь Голицын прибыл в Баладжары бравым сержантом, и совсем в другом, приподнятом настроении: ведь скоро дембель!


Новобранцев привезли в свою часть, правда, командир остался зачем-то, продлив себе командировку. Но велел передать своему заместителю по техчасти, старшему прапорщику Головатому, чтобы тот ребят не держал, увольнял. С приездом молодых у дембелей, которых осталось четверо, началась маета... Спальные места в кубрике, где они прожили два года, заняли салажата. А ветеранам, ставшим лишними, пришлось ночевать в каптёрке. Там они оборудовали себе лежбище, набросав на пол шинели и бушлаты. С новичками занимались три «деда» – ребята осеннего, 1983 года призыва, дембеля же бродили как неприкаянные по расположению отдельного батальона связи, к которому была прикомандирована их маленькая самостоятельная боевая единица. Старший прапор Головатый от просьб уволить их только отмахивался и исчезал куда-то на целый день. 


И вот, проснувшись утром от топота многочисленных солдатских ног в коридоре за дверью каптёрки, находившейся в казарме батальона, Мишка сказал сам себе: «Всё, хватит! Сегодня я увольняюсь!». Как это произойдёт, Голицын пока даже не представлял, но был твёрдо в том уверен. Ребята тоже заворочались, не спеша, поднимаясь с пола, аккуратно развешивая свои старые шинельки и бушлаты. Неторопливо, без строя, направились завтракать. Но не в столовую, а в солдатскую чайную. После завтрака расслабленно сидели в курилке во дворе перед казармой, ожидая прибытия начальства. Молодые под присмотром «дедов» занимались уборкой кубрика, учебного класса и каптёрки. Командование в лице зампотеха Головатого прибыло к девяти часам. Остальные командиры: прапорщик Игнатьев был в отпуске, а офицер-двухгодичник, диктор-переводчик Иванов в отсутствие командира части вообще болтался неизвестно где. Подразделение построилось. Дембеля встали во вторую шеренгу. На погонах у них были срезаны буквы «СА», а Голицын удалил и свои сержантские лычки. Обутые в шлёпанцы, в измятых, выцветших панамах на головах, в вылинявшей на жарком южном солнце почти добела форме, с лицами, выражающими полное безразличие и наглость… В общем, вид они имели босяцкий и уже мало походили на солдат. А Головатый был служака старый, из потомственных донских казаков, любовь к армейскому порядку носил в генах, оттрубил двадцать три года вместе со срочной службой, побывал в ГДР, Камбодже… Его ребята вообще-то уважали и побаивались за крутой, гневливый нрав, но всё-таки без выпендрёжа обойтись не могли. Ходили с вызывающе небрежным видом, давая понять, что им уже торчать здесь невмоготу… Прапорщик суровым оком оглядел строй. Кроме дембелей, все выглядели по уставу. Затем скомандовал зычно:


– Молодым – тренироваться по строевой подготовке! С ними Сидорков (который из «дедов») – старший. Остальным – в парк. Выгнать из боксов технику. После будем проводить на ней занятия.


Другой «дед» остался дежурить на тумбочке. Сидорков принялся показывать салагам строевые упражнения, прочие лениво поплелись, куда приказано. Лишь Мишка остался.


– Товарищ старший прапорщик, на два слова,– не по уставу обратился он к Головатому.


– Говори, внук, – зампотех называл так всех солдат, хотя ему самому было чуть за сорок…


– Увольняйте меня!– решительно начал Мишка.– Время идёт, а мне в универе надо восстановиться, к сессии подготовиться, дома с родителями побыть.


– Восстановиться ему… – хмыкнул прапор. – Не надо было доводить до того, чтоб выгоняли!


– Так получилось… – кротко вздохнул Голицын.


– Командир приедет… – начал было Головатый, но Мишка решительно перебил:


– Он же разрешил! Со мной вам записку передал! Разрешил увольнять!


Головатый шумно выдохнул, сдвинул на затылок фуражку, выпустив на волю сидящий под головным убором чуб, и стал вмиг заправским станичником – широколицый, горбоносый, крепкий, с гордой осанкой.


– Да понимаю я, Миша, – неожиданно мягко начал он, чем-то неуловимо напомнив Голицину декана, – вы тут всю неделю по вечерам пьянствуете, катушку с полевым телефонным кабелем грузинам загнали, фотоаппарат… Ты свой дипломат – кейс дембельский – продал бабаю какому-то, а молодые на это смотрят… А ты – сержант!


– Катушку эту мы не крали. Я её нашёл на Горийском полигоне, на последних учениях. Фотоаппарат на свалку надо было давно, но нашёлся дурак – купил за десятку. На дипломате сломан один замок, он старый… Я с ним два курса отходил. А мы больше недели на полу в каптёрке спим – это как?


– А какая разница где пьяным ни спать? – пошутил прапор, но как-то невесело. – Ладно! Иди, делай записи в военном билете. Потом приму у тебя твою полевую типографию. Но в политотдел корпуса – за вкладышем в твой военник, и печати в него поставить – не поеду!


– Товарищ старший прапорщик, – умоляюще затянул Михаил, но тот упёрся всерьёз.


– Не поеду! – отрубил он. – Вон Иванова попроси! Он офицер всё же и твой собутыльник. Пусть сгоняет. Пивка ему за это купишь… – и саркастически засмеялся.


– Где же я его искать буду? По всему Кутаиси?!


– К десяти появится! А ты пока давай – хлопочи, если сегодня же хочешь уехать… Я в канцелярии буду.


Старший лейтенант Иванов был ровесник Голицина, но отслужил год из двух положенных, и Мишка по этой причине называл его «салабоном», часто подшучивал над ним, обращаясь исключительно по имени. Потому что в глубине души (не желая признаться самому себе) завидовал. Тот закончил вуз и получил офицерское звание на военной кафедре, а Мишка – ничего не закончил, ничего не получил… Длинный, худой, нескладный, вечно помятый и неопрятный, слабовольный Иванов совсем не походил на настоящего военного, и Головатый ворчливо, за его спиной иногда говорил: «Даже я бы из него солдата не сделал, хотя мне тоже попадались… Вот как Голицын, например». 


Как оказался этот офицер по недоразумению на должности диктора-переводчика, не зная турецкого языка, для всех, кроме командира части Гаврилова, оставалось загадкой. На службе Иванов ничего не делал, только играл в шахматы и куда-то отлучался по приказаниям начальства… Да ещё был большим энтузиастом по части выпивки. Обитал он в офицерском общежитии для холостяков, и там тоже над ним потешались, особенно после того, как один раз, пьяный, не в силах добежать до туалета в конце коридора, справил малую нужду с балкона третьего этажа.


Мишка постоял минуту, как бы собираясь с мыслями, затем кинулся к тумбочке дежурного, где стоял телефон. Назвав пароль, попросил сидящего на коммутаторе соединить его с офицерским общежитием, тоже произнеся условное наименование. Когда подняли трубку на КПП общаги, представился Головатым, твёрдым тоном распорядился найти старшего лейтенанта Иванова и позвать к аппарату. Хитрость его сработала. Не прошло и двух минут, как на другом конце провода унылым голосом отозвались:


– Слушаю, Иванов…


– Володя, – проникновенно начал Мишка, облегчённо выдохнув,– это я, Голицын… Дело магарычёвое… Я сегодня должен дембельнуться. С Головой (так за глаза все называли Головатого) договорились. Я сдаю ему оружие, свою технику – и всё... Твоя задача – прибыть сюда, взять мой военный билет, поехать в политотдел корпуса, поставить печати и забрать там вкладыш к нему!


– О-о-ох, – застонала страдальчески трубка, – тяжко мне, Миша!


– Ничего, не умрёшь! Потерпишь час-два, а потом тебя полечим…


– Мне бы форму подгладить, чтобы начальству показываться не стыдно было…


– Здесь тебе молодой всё сделает. Давай живее... Я хочу сегодня же уехать!


– Ну, хорошо... – покорно и печально согласился Иванов и дал отбой.


– Ну ты и даёшь, Голицын, – послышался в трубке смешок солдата, дежурившего на коммутаторе, – офицерами командуешь…


– Из него офицер, как… – Мишка тоже засмеялся и, недоговорив, положил трубку.


Каким бы никудышным офицером Иванов ни был, но обсуждать его с посторонними не стоило. Таков неписаный армейский закон, и Голицын не имел никакого права его нарушать! 


После разговора уверенность в том, что сегодня он, Мишка, демобилизуется, окрепла окончательно. Голицыным вдруг овладели взвинченность и нетерпение, порождённые двухлетним ожиданием финала армейского бытия – тяжкого, нудного, где всё – по принуждению и через силу, через колено, что совсем не было свойственно его вольнолюбивой и кипучей натуре. Сейчас первым делом нужно было заполнить несколько строчек в военном билете. И тут возникло небольшое препятствие: Мишка писал коряво с детства. А его приятель и земляк Кабанов, обладавший каллиграфическим почерком, ушёл в парк! Но Голицын моментально вспомнил: у «салабона» Марченко тоже хороший почерк! Мишка выскочил на улицу, где по малому плацу старательно маршировали молодые, и зычно позвал:


– Марченко, сюда иди!


От неожиданности тот вздрогнул, замер. Втянул голову в плечи и бегом кинулся на начальственный зов. Он остановился по уставу, в трёх шагах от старшего по званию, взметнул правую руку к новенькой, необмятой ещё, панаме. Головной убор его свободно болтался на стриженой голове, держась только на оттопыренных ушах. Марченко открыл рот, желая доложить как положено и как уже научили, но Голицын нетерпеливо махнул рукой. Взял его за локоть, втащил в класс, усадил за стол, подал свой военный билет, пузырёк с чёрной тушью, ручку и сказал, сгорая от лихорадочного предчувствия скорой свободы, в грядущее наступление которой он до конца ещё и сам не верил, что и где писать...


– Подожди, – предусмотрительно возразил Марченко, – надо сначала перо попробовать на листочке…


Он немного повыводил буквы, тренируясь, потом, сопя от напряжения, заполнил нужные графы в этом солдатском документе и полюбовался своей работой, утирая капельки пота со лба.


– Пойдёт? – поинтересовался скромно.


– Пойдёт! – одобрил Голицын и поощрил Марченко сигаретой. – Далеко не уходи. Ещё нужен будешь! А теперь ступай, занимайся…


Затем Мишка позвал Головатого в парк – принимать закреплённую технику. Нервничал Голицын страшно, полагая, что зампотех будет долго и нудно, сверяясь с описью, требовать показать то да сё… Но Головатый, оглядев КУНГ с полевым бесшрифтовым полиграфическим комплектом, пожелал предъявить ему электроплитку и усмехнулся: «На месте. Цела…». Затем они направились в штаб батальона – брать обходной лист – «бегунок». А Мишке до конца ещё не верилось, что этот день будет для него в армии последним. Слишком всё как-то буднично, обыденно выходило. Не так представлялся ему Великий день дембеля по «салабонке»! И ведь не был он отнятым от мамки «приморозком», ничего толком в жизни не видавшим, когда призывался. Всё же четыре года в студенческой общаге научили многому. Достаточно суровый быт мужского коллектива, хотя и не армейский, конечно же, выработал у дерзкого и сильного от природы парня желание самоутвердиться, лишил его сантиментов. Так Мишке на «гражданке» казалось. Но здесь, в армии, нюхнув, чем пахнет казарма и портянка, Мишка осознал: прошлая студенческая жизнь и все её мнимые тяготы от безденежья, каких-то несерьёзных несбывшихся желаний – всего лишь блажь. Да и жизнь та была какая-то игрушечная, полудетская. Когда все были снисходительны друг к другу и многое прощалось… Армейская действительность оказалась прямым, ошеломляющим джеббом в лоб, и от этого удара нелегко было сразу оправиться. И надо было терпеть, терпеть, до боли в скулах, перебарывая самого себя и надеясь только лишь на то, что всё непременно однажды закончится! И вот свершилось! Сегодня… А торжества в душе почему-то нет, радости запредельной – тоже нет. Лишь одна усталость…


Необходимые подписи он собрал в течение получаса, обегав батальонный начсостав. Не хватало только одной – из библиотеки, где он состоял в читателях. С тремя книжками в руках, топчась у запертых дверей, Голицын угрюмо курил, не зная, что теперь предпринять, и злясь. Проходивший мимо начфин батальона, узнав о сегодняшнем Мишкином увольнении в запас и о том, что подпись библиотекарши в «бегунке» – последняя загвоздка, дружески посоветовал:


– Ты позвони ей домой! Пусть подъедет! Наших ещё трое сегодня демобилизуется – всё равно она нужна будет!


Библиотекарша была девушкой перезрелой, капризной и своенравной. Её отец занимал должность начальника штаба, и она могла себе позволить ходить на работу по желанию. Звали деву Наташей, но она именовала себя почему-то на грузинский манер – Натэллой. Мишка уже и впрямь собрался бежать ей звонить, но тут показалась сама виновница его нервического состояния, близкого к отчаянью. Последняя подпись в обходном листе была поставлена. Голицын помчался снова в штаб – сдавать «бегунок» и оформлять проездные документы. В строевой части велено было прийти за ними к часу дня, и теперь следовало терпеливо дожидаться появления Иванова. От военного городка артполка, где находилось офицерское общежитие и дома с квартирами для женатых, до батальона всего несколько троллейбусных остановок, поэтому, по Мишкиным расчётам, старлей должен скоро приехать… Так оно и вышло! Иванов, по своему обыкновению, прибыл весь помятый, опечаленный и похмельный. Голицын завёл его в каптёрку, велел снять несвежую форменную рубашку и брюки, имевшие гофрированный вид. Позвал Марченко и приказал тщательно всё выгладить. И пока понурый Иванов, сидя в одних трусах, пил, отдуваясь, зелёный чай, Мишка ещё раз тщательно его инструктировал на предмет того, где ставить печати и чтобы не забыл про вкладыш. 


Старлей, отстранённо выслушивая наставления, кивал, потом, одевшись, долго рассматривал себя перед зеркалом. Попросил поодеколонить его и, удовлетворившись своим внешним видом, отправился исполнять порученное дело, предупредив Мишку, что тот одним пивом не отделается… А Голицын, не зная, как скоротать время, без конца волнуясь о том, успеет или не успеет он на поезд «Цхалтубо–Москва», отходивший из Кутаиси в половине третьего дня, решил сходить в баню, помыться перед дорогой. Благо баня – за забором расположения батальона. Он отпросился у Головатого, привычно перемахнул через ограждение и купил билет не в солдатское отделение, а в отделение с парной, и там, наслаждаясь сухим жаром в обществе нескольких грузин, гордо сообщил им, что сегодня демобилизуется и едет домой. Те одобрительно загалдели вразнобой. Один спустился в буфет, принёс четыре бутылки лёгкого шипучего вина «Сахалисо», которым угостили Голицына, горячо поздравляя его, словно он именинник. А Мишка и впрямь вдруг почувствовал себя именинником, но пить много не стал… Так, пропустил для веселья пару гранёных стаканов и вернулся обратно в часть. «Праздновать ещё рановато!» – сказал он сам себе. 


Иванов почему-то задерживался. И в беспокойстве Мишка не находил себе места. Уехать единственным проходящим поездом до Москвы явно не получалось! Опытный Головатый успокаивал его:


– Ничего, не успеешь на цхалтубский, из Самтредия уедешь! Оттуда через каждые два часа проходящие со всего Закавказья в столицу отправляются. На какой-нибудь да возьмёшь билет.


– Да-да, – рассеянно отвечал Голицын и в бессчётный раз перебирал вещи и гостинцы, купленные на дембель, в своей дорожной модной сумке.


Домой он решил ехать не в форме, а в гражданском, чтобы чувствовать себя совсем свободным. Да и устал он от формы невыносимо… Подошло время обеда. Для Голицына теперь всё было в последний раз в армии: построение на плацу, напротив которого у клуба росли магнолии, распространявшие приторно-тошнотворный запах своим цветением, прохождение строем в столовую, невкусный солдатский обед. Такого уже никогда в жизни не повторится! Скоро Мишка переоденется, попрощается с товарищами и Головатым, выйдет за ворота КПП и навсегда оставит в прошлом солдатскую службу и этот красивый, благоухающий пряностями, шумный, гостеприимный южный город, разделённый посредине

своенравной, неспокойной рекой Риони. Даже грустно стало как-то…


На обед он мог бы, конечно, и не ходить, но существовала традиция: демобилизующийся убирал со стола, за которым ел он и его товарищи по службе. В последний раз убирал… А весь батальон с шумом и улюлюканьем тащил и высыпал на стол разнообразные объедки. Дежурный по части офицер, если он в это время находился в столовой, или дежурный по столовой прапорщик на такое представление внимания не обращали – традиция... Мишка предупредил молодых, что сегодня на столе порядок наводит он сам. Те с удивлением на него уставились. Первыми с криками «Демо!» высыпали на столешницу недоеденную кашу и гущу от щей его сослуживцы. Голицын схватил заранее приготовленную тряпку и быстро начал смахивать всё в пустой бачок от первого блюда. Потянулись с посудинами солдаты от других столов, но много навалить не успели. Голицыну удалось всё очистить до подхода основных сил, а значит, больше свинячить не полагалось. Его тормошили, улыбались, пожимали руку, и Михаил наконец-то поверил – дембель уже наступил! И сделалось на душе легко и радостно, словно в детстве... 


В каптёрке его ожидал вспотевший, раскрасневшийся Иванов с растрёпанными жиденькими, мокрыми от пота волосами. Он возбуждённо рассказал, как попался на глаза начштабу их армейского корпуса. И тот долго отчитывал его за внешний вид – нестриженые волосы и измятые погоны. Но важное поручение выполнил. Голицын слушал вполуха, снимая форму и переодеваясь в лёгкую клетчатую рубашечку и джинсы, присланные ему ещё месяц назад родителями. Пахли вещи родным домом… Под жалобные причитания Иванова с наслаждением поменял растоптанные кирзачи на новенькие кроссовки, приобретённые в Тбилиси во время командировки, и позвал взвинченного, явно жаждущего горе-офицера:


– Пошли, Володя! Теперь – гуляем...


Они выбрались из расположения части и направились в сторону знаменитого на весь Кутаиси и его окрестности Пьяного базара, где располагались рядком пивные, хинкальные и шашлычные заведения. Если верить городской легенде, здесь когда-то торговал самым лучшим вином пожилой кацо. Он уже умер, а над его прилавком до сих пор висит колоритная

табличка с надписью в целях рекламы: «Здэсь прадают вино кутаисски Коба! Пиом да гроба и дажи в гроба!» 


Неподалёку от хинкальной, в которую они зашли, тоже была не менее приметная надпись: «Здэс прадаюца мелькие скаты». В заведении Мишка заказал по десять больших, размером в полкулака взрослого человека, хинкали. Острых на вкус, с неведомыми грузинскими специями и свежей зеленью в фарше, бутылку водки и по бокалу пива. Угостил старлея и сам немного принял. Иванов с удовольствием пил и ел, затем, повеселевший и хмельной, попрощался с ним, позавидовал от души тому, что Мишка теперь – человек вольный, и отправился восвояси. А Голицын, взяв билет на автобус до Самтредия, вернулся в часть за вещами. Батальонный пёс по кличке Небритый его строго облаял, не узнав в гражданском… 


Перед тем как уйти уже насовсем, Мишка заскочил в военторг, купил килограмм конфет для молодых и две пачки дорогих армянских сигарет «Аринберт». Одну – себе в дорогу, другую – ребятам, чтобы побаловать напоследок. В каптёрке собрались все: «деды», дембеля и сам Головатый. Присели на дорожку, помолчали. Первым нарушил тишину зампотех:


– Ну, кончай ночевать, станишники! Пора провожать Михаила до автобуса, – зычным донским говорком скомандовал он. 


Все встали разом. Друзья подхватили Мишкину сумку и цепочкой потянулись на КПП. Голицын шёл посредине, отвечая на шутки товарищей, с которыми очень скоро ему предстояло расстаться, и, вероятно, на всю жизнь. Не умещалось в мозгу: ещё несколько часов назад он проснулся солдатом, и вот уже он – человек свободный… А те, кто ещё вчера вечером были армейскими братьями – сегодня просто сослуживцы… На автовокзал топали весёлой, гомонящей гурьбой. Было начало шестого вечера, а отправление – в шесть. Идти недалеко, минут десять. По дороге попался винный магазинчик, и Голицын не утерпел, попросился у Головатого:


– Николай Иванович, разрешите забегу, угощу вас и ребят?


– Я тебе больше не командир, Михаил… – отозвался зампотех и добавил, – давай по-быстрому! В восемнадцать часов гарнизонный комендантский патруль заступает!


Мишка пулей метнулся и вернулся, прижимая к груди шесть больших бутылок местного креплёного вина «Колхети». Их попрятали в сумку, чтобы не было так наглядно, а три плавленых сырка и два лаваша, купленных на закуску, несли в руках. Зашли в скверик, что напротив автовокзала. Мишка извлёк гранёный стакан, прихваченный в дальнюю дорогу на всякий случай. Ребята, уже сорвав с двух бутылок пластиковые мягкие крышки, разливали вино… А Голицын вдруг поймал себя на мысли, что наблюдает за происходящим как бы со стороны и это всё не с ним происходит, а он уже далеко отсюда… Но вот выпит пущенный по кругу первый стакан, наполняется и запускается второй… И Головатый опасливо причитает:


– Ой, внуки, скорее! Арестуют нас здесь!


И Голицын снова в Кутаиси, на месте… Прощается с товарищами по службе, а столь долгожданный день дембеля так быстро заканчивается… Праздник заканчивается…


– Заберите остальное с собой, братцы, – предложил Голицын, – у нас допьёте! – привычно вырвалось у него это «у нас»…


Подан для посадки пассажиров автобус, настала пора окончательного расставания. Друзья-солдаты и Мишка сбились напоследок в круг, обнялись и затянули вполголоса: «Уезжают в родные края. Дембеля, дембеля, дембеля...». Головатый оставался в сторонке и тревожно озирался, всё боясь появления патруля. Патруль в Кутаиси свирепствовал, это было всем известно. Из окон автобуса на них глядели местные. Некоторые грузинки от умиления плакали, утирая ладонями слёзы. Мужчины, жестикулируя, обсуждали прощание. Водитель посигналил и сделал приглашающий жест. Михаил подхватил свои вещи, отвёл в сторону бутылку вина, протянутую ему Головатым, пробормотав напоследок:


– Дядя Коля, это вам и ребятам. Простите, если что не так… Скорого всем дембеля! – и вскочил на подножку нетерпеливо урчащего автобуса, который сразу тронулся. Мимо проплыли улыбающиеся лица тех, с кем разделил он два года жизни. С кем ссорился, дрался, мирился, спорил, делился последним рублём и последней сигаретой, и самым сокровенным – тоже. В армии – всё на виду, как в большой семье. Ребята махали руками в последнем прощальном приветствии. Автобус плавно совершил поворот налево, выезжая на оживлённый проспект, и повёз Голицына в прежнюю гражданскую жизнь. В его душе от ощущения праздника и грусти одновременно невольно зазвучали слова старой солдатской песни, которую он не успел допеть с друзьями:


– Все запоры — долой!


Братцы, едем домой. 


Южный город, прощаюсь с тобой… 


Полностью рассказы читайте в журнале "Петровский мост" №2 за 2017 год,
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 1, 2017 год
Авторизация 
  Вверх