petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

И судьбы, как истории планет

18.07.2017 Юрий Бакланов
// Проза

Первая часть воспоминаний Юрия Бакланова опубликована в № 3 за 2016 г. 



Если долго учишься – что-нибудь получится


Откровенно говоря, душа у меня не очень лежала к тому, что после учёбы придётся возвращаться в ту же захиревшую деревню. Высказал свои сомнения новому другу, который был старше на восемь лет, пять лет отслужил на Балтфлоте. Городской, поумнее меня. Ничего, заметил он, давай учись, если долго мучиться – что-нибудь получится. Будешь специалистом, сытым хоть будешь ходить. И я позже убедился, что учеба дала возможность встретиться с интересными людьми и знания, которые пригодились в будущем. 


Начну с уважаемых всеми преподавателей. Завкафедрой кормления Лев Эрнст играл со студентами в баскетбол, заставлял проводить эксперименты в учхозе. Потом и своего сына Константина послал учиться в сельхозинститут, а став пропагандистом науки, приобщил к телевидению. Все его знают как руководителя Первого канала ТВ. Очень уважали мы ректора А. И. Логинычева.


Начальником военной кафедры был генерал Иван Павлович Елин. Он в Сталинграде командовал 42-м гвардейским полком, в котором воевал знаменитый сержант Яков Павлов. Все офицеры кафедры тоже прошли войну. Особенно запомнился подполковник Вертьянов – с покалеченной, бездействующей рукой, преподаватель боевой подготовки. Под его началом я учился стрелять из пистолета. На первых занятиях по разборке-сборке автомата он невозмутимо смотрел, как студент мучается, вставляя затвор в раму не тем концом. Потом задумчиво изрекал: «И каких только мудаков земля-матушка не родит, покажите ему, как надо…». Оригинально выражался и подполковник Нафиков, преподававший тактику. Вместо слова «ориентир» он обычно говорил «аргентин» – «аргентин номер один – сухой берёза, аргентин номер два – три портянки влево – другой сухой берёза».


Декан факультета П. Бояринцев смешил своим выговором: «Смотрите, какие у этого поросёнка большие уши», когда шипящие выговариваются мягко. Так говорили жители ближнего Оричевского района, студентов оттуда дразнили: «Мужик, держи вожжи, машина бежит». Но вот «космонавт 100» Виктор Савиных, тоже из Оричей, говорил правильно. В отряде космонавтов он отвечал за спорт, я играл потом в той же волейбольной команде ветеранов Кирова, в которой и он. Встречались мы с ним на открытии музея космонавтики на улице Свободы, где присутствовал и ещё один космонавт – Александр Серебров, закончивший здесь среднюю школу. На соседней улице Дрылевского в гимназии № 1 учился сам основатель космонавтики Константин Циолковский. Напротив гимназии стоял двухэтажный домик, в котором жил изобретатель знаменитого танка Т-34 Михаил Кошкин. В угловом двухэтажном доме на той же улице несколько месяцев жили предводитель вятского ополчения генерал Пётр Ланской вместе со своей женой Натали, бывшей Натальей Гончаровой, которая вышла за генерала после смерти Пушкина. Именно Ланской добился возвращения из вятской ссылки М. Е. Салтыкова-Щедрина. 


Во время учёбы было много времени, чтобы узнать город с его уникальной историей и выдающимися людьми. Узнать, что земляки осваивали Крайний Север, Сибирь и Дальний Восток. И дали стране знаменитых маршалов Победы И. С. Конева, Л. А. Говорова, главного маршала авиации К. А. Вершинина. Последний, кстати, восемь лет перед войной служил в Липецке, войну встретил в должности начальника лётной школы, выпускал до пяти полков лётчиков в месяц. Затем, по воспоминаниям прославленного аса, тоже маршала авиации трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина, Вершинин первым организовал во фронтовых условиях учёбу лётчиков-истребителей и добился превосходства в воздухе над немцами. Стал Героем Советского Союза, заместителем министра обороны СССР. Его именем названы улицы в Москве, в посёлке Звенигово Республики Мари Эл, где деревенский паренёк начал работать плотником в 14 лет. К сожалению, в Липецке пока не увековечили имя прославленного полководца.


Из аудитории – на разгрузку цемента


Мы занимались спортом, ходили в драмтеатр, на танцы-шманцы по всему городу. Мне кажется, деревенские пацаны стремились больше узнать и освоить из того, что предлагал город. 


Уже на первом курсе меня, как спортсмена-разрядника по стрельбе, назначили тренировать факультетскую команду. Ребята-спортсмены меня и спасли от вылета из вуза, когда я, по мнению секретаря комитета комсомола Костина, в чём-то проштрафился на праздничной демонстрации. В деканате предложили написать заявление по собственному, и тут же – звонок в военкомат. Декан подписал заявление, иду забирать документы. Навстречу мои спортсмены-старшекурсники. Валька Сундырев взял у меня заявление, порвал и бросил в урну. Потом – в деканат. Вышел, говорит: «Учись, никто тебя не отчислит, спортсмены институту нужны».


Я кроме стрельбы ещё начал прыгать с парашютом, учил группу новичков из студентов института правильно укладывать тяжёлый десантный парашют ПД-47, рассказывал, как надо правильно приземляться, на какой высоте срабатывает полуавтомат, если потеряешь сознание...


На следующем курсе я пришёл к волейболистам. Год в запасных, а на пятом курсе на соревнованиях на первенство России среди вузов в Ижевске был признан лучшим игроком. Играл в баскетбол и футбол за факультет. Начал ходить на занятия по боевому самбо в бригадмил. Но после того как тренер мощным захватом сломал мне правое ухо, с самбо я завязал.


К окончанию вуза получил первую почётную грамоту за спорт. Но после четвертого курса снова мог оказаться отчисленным. На трёхмесячной производственной практике в ОПХ «Халтуринское» одноимённого района (сейчас вновь город Орлов) я был бригадиром МТФ, на которую должен был бегать к четырем часам утра каждый день без выходных. И, что интересно, ни разу не проспал. Я ходил, а то и бегал по четыре километра на ферму из деревни Высокое. На ферме приходилось вести индивидуальный учёт продуктивности племенных коров трижды в день, следить, на какое пастбище гонять.


В свободную минуту я обычно принимался читать книги, за чем и застал меня однажды парторг. Когда практика закончилась, он торжественно, с каким-то злорадством вручил мне характеристику, где было написано: специалистом работать не может, во время работы читал художественную литературу, авторитетом в коллективе не пользовался. Оправдываться было бессмысленно, парторг – член РК КПСС. Пошёл к председателю Михаилу Степановичу Безденежных. Тот прочитал, и вот же мудрейший человек: убрал два «не» и исправил одно слово – и всё повернуто на 180 градусов. «Специалистом работать может», читал «специальную литературу», «пользовался авторитетом». Вызвал секретаршу: перепечатай, сам подпишу...


Сразу скажу, нам, студентам из деревни, да ещё безотцовщине было гораздо труднее и учиться, и прокормиться. Прилично приодеться – тем более. У нас была бригада крепких ребят, которые в праздничные дни или ночью шли на разгрузку угля, цемента, леса, кирпича, зерна, соли, тюков с ватой. И везде нужна сноровка. Особенно противно разгружать рассыпной цемент: в удушливой пыли вагона сдираешь маску и потом выковыриваешь этот цемент из носа, ушей, но всё равно он оседает в лёгких. Рассыпную соль без сноровки новичкам вообще невозможно взять из вагона. Зато, когда получали расчёт, заявлялись в любимую столовую напротив главной гостиницы «Октябрьская» на улице Ленина и заказывали себе по пять порций пельменей, которые при нас и лепили вручную. С мясом! Ничего вкуснее я в жизни не едал.


Вечерами садились на пол в коридоре общежития у библиотеки: баян, гитара, кларнет, все музыканты с нашего курса, и мы затягивали «Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета…», «Кончим вуз и по глухим селеньям разлетимся в дальние края. Ты уедешь к северным оленям, в жаркий Казахстан уеду я». Так и получилось. Ребята из Коми и Архангельска уехали к себе на Север, трое – в Казахстан. Двоих взял аспирантами к себе академик Л. Эрнст, одна выпускница распределилась в Минсельхоз. Некоторые остались в институте, сами стали преподавателями. Семь человек, включая меня, уехали «поднимать сельское хозяйство» Калининской области, которая была такой же отсталой, как и многие другие регионы Черноземья.


Бологое – это между Ленинградом и Москвой


Почему на распределении в Калинине (нынешняя Тверь) мы со старостой группы Лёней Бересневым выбрали дальний Бологовский район? Может, потому, что там были две вакансии зоотехников. Мне выпал колхоз с громким названием «Родина». До села Кемцы, где был совхоз, участковая больница и магазины, жили участковый милиционер и ветеринар, и даже парторг нашего колхоза, бывший подполковник запаса Середа, ходил автобус из райцентра. На остановке наш рейс встретили на лошадке два весёлых студента из Бологовского совхоза-техникума, мои коллеги, погрузили мой битый фанерный чемодан на телегу, и мы потихоньку поплелись по полевой дороге в деревню Медведево, в которой на крутой горке над речкой стояла одноэтажная контора, где у председателя не было даже кабинета. Стоял стол в углу большой комнаты, на стене прикручен телефон для связи с районом, в комнатке за перегородкой сидели бухгалтер Борис со счетоводом, крутили арифмометр, щёлкали счётами.


Но, как я понял потом, они не умели составлять главный документ для любого государственного или кооперативного предприятия того времени: промфинплан. И поскольку я был единственным специалистом с высшим образованием в колхозе, председатель Павел Алексеевич Ражев посадил за промфинплан меня. Вникая в дело, я быстро понял, что положение в колхозе аховое. Зерновых сеяли мало, поскольку поля у перелесков были небольшими, минеральных удобрений купить не на что, урожаи – курам на смех… Но план по сдаче зерна выполнять надо было, иначе председатель положит партбилет на стол.


И свиньи ходили у нас горбатые, с выпирающими рёбрами, которых на мясокомбинате принимали только «тощаком», а на свиноферме хозяйничали крысы. Когда их травили, они ползли к озеру, отпивались водой и выживали, заразы. Сено косили вручную семьями, четыре стога семья должна сдать в колхоз, пятый – себе. Во время сенокоса городские родственники нередко приезжали в деревню, помогали своим. Я ходил и обмерял стога, вешал бирки на сено из разнотравья с мелкими листочками, «бронировал» для маленьких телят. Но лугов на всех не хватало, а клевер какой-то учёный дурак придумал закладывать на силос так называемым курганным способом, из-за чего больше половины корма сгнивало.


Люди приспособились косить сено для своих коровёнок и овец по ночам на другом берегу реки Мста, в соседней Новгородской области. Скошенную траву на лодках также ночью перевозили на свой берег, сушили, копнили и развозили по своим сараям. Начальники знали об этом, но закрывали глаза, поскольку у соседей никаких деревень рядом не было, и трава просто ушла бы под снег. Но формально косить «за границей» не разрешалось, могли и уголовное дело завести. Сколько же подобной дури на своем веку довелось насмотреться!


На заседании правления колхоза положили мне «минималку» – 70 рублей в месяц. Пусть себя ещё покажет, рассудили мужики. Да и тех денег с лихвой хватало: продукты стоили очень дёшево, за квартиру с харчами хозяева брали с меня всего 20 рублей в месяц. Я спас их корову-кормилицу, которую вместе с другими неопытный пастух выгнал на клевера утром, когда ещё не высохла роса. Естественно, животные объелись, их раздуло, как бочки. Хозяйка в плач: помогите! Поскольку ветеринара в колхозе не было, пришлось управляться за него. Я приказал отвести корову к пологому оврагу, поставить её передними ногами вверх и залить ей в глотку бутылочку машинного масла, чтобы прекратилось брожение. Потом перочинным ножом проткнул «голодную ямку», и из рубца вырвался фонтан забродившей зелёнки, а из горла, когда в рот просунули соломенный жгут – отрыжка газами. Потом залил в желудок корове полбутылки водки, чтобы не было атонии рубца, и животное через час задышало свободно.


Жизнь в деревне была довольно скучной. Летом, когда во всех домах селились дачники из Москвы и Ленинграда с довольно отвязными дочками-школьницами, разнообразие вносили вечёрки с танцульками. Зимой с винтовкой-мелкашкой я на лыжах выезжал иногда к лесу, пытался подстрелить мышкующих лис. Но бесполезно. Весной, едва сойдёт вода у берегов озера в Хворостово, уже купался в ледяной воде. Вот читать вечерами не всегда удавалось: иногда лампу нечем было заправить, вместо керосина наливали солярку, лампа коптила почти до потолка, зажигали её только в крайнем случае.


В общем-то личное безбедное житьё прерывалось дважды. Но до этого мы с бухгалтером Борисом чуть не погибли. Как всегда, в начале месяца, а это был декабрь, поехали в РК КПСС с отчётом. Председатель с шофёром, естественно, в кабине ГАЗ-51, мы – в кузове с пустыми бочками, которые Иван даже не закрепил. И вдруг на гололёде (тогда никакой шипованной резины не было) газик крутануло, и вот уж повезло, так повезло – не было сбоку кювета, а была стенка замёрзшей грязи, о которую колёса и долбанулись. Машину развернуло в обратную сторону, крутануло и долбануло ещё раз, а потом понесло в лесок, где она благополучно стукнулась бампером о берёзу. Да так, что его загнуло под переднее левое колесо. Пришлось цеплять тросом за ту же берёзу и выпрямлять бампер.


Следующий раз было ещё круче и страшнее. В мае приехали шефы из Бологого с электростанции. Вечером выпили и в нашем новом деревянном клубе стали ломать стулья (в основном-то там были деревянные лавки). Не помню, кто прибежал за мной с просьбой пойти успокоить разбушевавшихся «помощников», я пошёл в клуб, сделал замечание. Когда я пошел домой, за мной увязались трое. Остановили – поговорить. Зная эти «разговоры» и помня правило: «Бей первым, Фредди!», я сбил одного с ног. Потом второго. Пока возился с третьим, первый забежал сзади и ударил меня чем-то в живот. Рукой провёл, что-то липкое. Хорошо, девчонки закричали, соседи выбежали на улицу. Зашёл к ним. Намотали мне на рану с килограмм ваты, дали большую палку, и я в ночь, спотыкаясь о кочки, побрёл за четыре километра в участковую больницу. Медсестра поохала, побежала за врачихой. Та пришла, послала медсестру за шофёром, сделала мне два укола против столбняка. Потом довели меня до автомашины. В районной больнице не было дежурного хирурга. Снова побежали будить. Пришёл невыспавшийся раздражённый Николай Николаевич по прозвищу «Коля-Коля». Буркнул, что наркоза нет, придётся резать под местным.


От момента ранения до начала операции прошло шесть часов. «Коля-Коля» искал, куда пошла рана, что задето: «Твою мать, как кровит, дайте больше тампонов». Он всё искал, наркоз уже не действовал, я начал стонать от боли. Мы с врачом были знакомы, он играл в футбол за район, я –в волейбол, встречались на стадионе. Я сказал, что не могу терпеть, и попросил ещё уколов.


– Не могу, отключишься тогда. Терпи. Дайте ему нашатыря!


Вдохну, минуты три терплю, потом стону.


– Вот она, – закричал, наконец, хирург, – печёночную сумку зацепило. Повезло тебе, хорошо, что не кишки…


Через день – температура. Перитонит. Да уж, «повезло». Санитарка подслушала разговор в ординаторской: наверное, не выживет, возьмите адрес родственников… Родственники приходили другие: отморозков, которые на меня напали. Приносили детей, плакали: пожалей, не говори, что группой напали. Скажи, что был один, который с ножом. Пожалел. Соврал следователю, который всё понял: зря ты их жалеешь, тот, что тебя пырнул ножом, уже срок тянул за то же самое. И брат его такой же бандит.


Но я не спал уже двое суток, впервые начал седеть, и мне как-то было всё равно. Абсолютно всё – до лампочки. Меня-то не будет. Сообщать домой тоже не стал, приедут, похоронят. 


Но я выкарабкался. Обидчику дали четыре года. Потом его самого где-то зарезали. «И воздастся каждому по делам его…» Но этот подлый, предательский удар здорово исковеркал мою жизнь. Четыре месяца на больничном. Приехал домой в Выползово. В отпуск. И дёрнуло же идти в баню с зятем, мужем сестры Володей! Он увидел свежие шрамы в полживота: это что? Пришлось рассказать, взяв слово, что не будет говорить маме и сестре. А он рассказал. До сих пор помню мамины слёзы и упрёк сестры: как ты мог? А если бы умер? Мы бы приехали, в живых застали.


После продолжительного отдыха в колхозе я подумал, что могу, как прежде, выносить тяжёлые физические нагрузки. Просчитался. Перед самой годовщиной Октября председателю позвонили из райкома: для плана нужно сдать государству ещё 20 тонн зерна. И мы с председателем, поскольку мужики уже отметили праздник, стали грузчиками. Мешки в 70 кг весом я научился легко таскать на одном плече ещё в институте, разгружая вагоны. Когда разгрузили на хлебопредприятии вторую партию мешков, вдруг почувствовал такую боль в животе, что скрючился и упал. От боли тошнило. Через день явился к «Коле-Коле».


– Ты что, совсем дурак?! – закричал он.


– Не дурак, а рожен так, – пробовал я отшутиться.


– Объясняю: кровь – очень клейкое вещество, у тебя мы всю не сумели убрать, спайки кишок образовались. Будешь ещё напрягаться с мешками, непроходимость кишечника заработаешь. А, может, тебе сразу вторую операцию сделать?


Говорю: понял. И прекратил всякие занятия спортом. Через три года вес с 70 кг подскочил до 103, гипертония, сердце, «скорая» по ночам. Эх, надо было тогда убежать от этих пьяных шефов…


Пока ходил на перевязки, отдыхал, подумал: надо менять профессию. Начал писать очерки о людях из своего колхоза в «районку». Там дали направление на заочный факультет журналистики МГУ.


Вышний Волочёк


По состоянию здоровья меня перевели в Вышний Волочёк главным зоотехником межрайонной станции по племенной работе. Но не скажу, что эта работа сразу в трёх районах – Вышневолоцком, Спировском и Удомельском – оказалась легче, чем в колхозе. В каждом – племенные фермы по крупному рогатому скоту, свиньям и овцам, которые приходилось не только посещать по многу раз в год, но и работать там, учить специалистов. Плюс станция искусственного осеменения с элитными быками и баранами английской породы «линкольн» с шерстью длиной в 30 сантиметров. Единственное стадо такой породы из Англии было завезено в совхоз «Победа» Ржевского района, где и приходилось мне закупать этих «англичан». Впервые увидел я там великую реку Волгу, которую можно было перейти вброд. Услышал, что в городе после освобождения от немцев остались целыми только 72 жилых дома. И что здесь полегло с той и с другой стороны больше 1 миллиона человек. Моему отцу удалось выйти из-под Ржева живым, погиб он позже на Кубани.


Но вернемся к основному повествованию. На мне лежало много обязанностей: я должен был составить план племенной работы по всем отраслям. Сделать закрепление быков холмогорской и черно-пёстрой пород за хозяйствами так, чтобы не было родственного спаривания, и у потомства улучшались показатели жирномолочности и экстерьер. Кстати, оценку экстерьера всех быков приходилось делать самому, на племстанции была сплошь женская команда, все боялись заходить к быкам. Какие красавцы это были! Холмогорский бычара Медяник весом 1376 кг, когда его увозили на мясокомбинат, порвал цепь, которой его привязали в кузове машины, и выпрыгнул на дорогу. Потом встал и направился обратно в бычник. Как чувствовал свою судьбу. 


Были и смешные случаи. Приняли мы зачёты у новой группы техников -осеменаторов. На следующий день звонят из крупного колхоза «Верный труд»: приезжайте, ваш специалист запил. Приехали. Наш спец вместе с друганом сидят на ферме в осеменаторской. Уговорили бутылку 96-градусного спирта, которую выдали на 100 коров, а затем выпили и бычью сперму из пузырьков, которые хранились в термосе со льдом. Закусили. Играют на гармошке, поют частушки. Смеху было не только на район, на всю область.


Ну как же без Хрущёва?


Как раз в те годы шло победное наступление кукурузы на поля по приказу Никиты Хрущёва, побывавшего в Америке в 1959 году и посетившего в штате Айова фермера Росуэлла Гарста. С ним Хрущёв познакомился ещё раньше в Крыму, где фермер агитировал Никиту за кукурузу. Вопреки указаниям Госдепа Гарст подружился с генсеком компартии СССР, познакомив того с технологией возделывания будущей «королевы полей». Сразу замечу: бездумное внедрение этой «королевы» от юга до севера, где ей не хватало для развития тепла, разорило многие хозяйства российского Нечерноземья. Как-то приехал в птицеводческий совхоз «Вышневолоцкий», где было и крупное дойное стадо. На порожке местного магазина сидели старики, выпили по чекушке водки и размазывали слёзы по щекам. Спросил: что случилось?


– А ты сам посмотри через дорогу, как клевера распахивают под кукурузу. Ведь 40 центнеров сена с гектара клеверок тут давал. Всех коровушек зимой кормили. А теперь их на мясокомбинат придётся везти. Чем детишек-то кормить будем, одной картохой? Хрущёв – сука!


Много хороших клеверов тогда выпахали, боролись с засильем «травополья». И оставили деревню без кормов зимой. В довольно крепком колхозе «Красное знамя» Спировского района живущие здесь карелы «отомстили» Хрущёву по-своему. На племенной ферме идём по проходу с нашим инспектором Татьяной, я спрашиваю клички бурёнок у лучшей доярки. Она с готовностью отвечает: «Никита». На вторую корову показываю, снова ответ – «Никита», на третью – то же самое. Так всех 13 коров под одной кличкой и записали. Искусственного осеменения на ферме не было. Для случки держали двух быков, тоже с интересными кличками: «Ворошилов» и «Будённый». Спрашиваю вечером председателя: не боитесь, что донесут в Москву? Интересно получается: два быка с маршальскими именами на Никиту прыгают?


– А что с них возьмёшь, с карелов? Упёртые. Двести лет тут живут, а как начнёшь строго спрашивать: мы по-русски плохо понимаем. Но работают хорошо.


Отличными работниками были и эстонцы. Жили они тоже обособленно: в деревнях и на хуторах в дальнем конце Вышневолоцкого района, в Нурмекунде. Благодаря им колхоз «Память Ильича» всегда был одним из лучших. И тоже с кормами: летом и зимой выручали клевера. Когда Никита Хрущёв додумался обложить налогами «лишних» телёнка, поросят, овец, мы получили приказ: провести повсеместно породный переучёт скота. Эстонцы в Нурмекунде попрятали коров в лесу, в амбарах, в которых зимой хранили сено. Председатель Муравьёв (забыл уже его имя) попросил меня закрыть глаза на это, иначе настоящие труженики потянутся в город или на соседний стекольный завод. Я дал команду не ездить по лесу с проверками.


Председатель колхоза «Молдино» Евгений Александрович Петров сделал иначе. Вместо того чтобы выполнить указание – сдать два плана хлеба – он раздал зерно колхозникам, кукурузу посеял только вдоль дороги к ферме, куда ближе было возить перегной. По этому поводу в районном управлении сельского хозяйства собрали большой совет с уполномоченными представителями из области. Петров не приехал на головомойку. Его за глаза по очереди стали клеймить позором: не патриот района и области, ищет дешёвый авторитет среди колхозников, надо не к награде представлять, а подумать о замене. Досталось и мне: был в командировке и не позвонил, что хлеб по домам развозят! Кандидатский срок для приёма в партию надо продлить, пусть осознает. Я пытался сказать несколько слов в пользу председателя, о том, что сушилка не работала после грозы, вот он и раздавал зерно по домам, и сын Саша у него погиб в этот день. Не услышали, зашикали, для них план был дороже всего.


После собрания на другой день поехал к Петрову. Он сидел в темноте один, горевал. Его сын, Сашка-электрик, работая на подстанции, забыл, что она запитана с двух сторон, и получил удар током, упал сверху на металлический забор, сломал позвоночник и умер. Евгению Александровичу уже доложили, что представление к званию Героя Социалистического Труда (а он был кандидатом № 1 в области) отложили за «непартийное поведение». Он молча достал из ящика стола стопку из восьми листов: на, прочитай! Это было письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущёву. В нём Петров возражал против борьбы с травопольем и ускоренного насаждения кукурузы в Нечерноземье. Писал и о том, что надо бы поддерживать село техникой, электроэнергией, строить дороги, жильё для молодёжи. И вообще, создавать в центре страны нормальную жизнь для людей, чтобы они оставались у себя на малой родине, а не уезжали массово в города.


– Третье уже письмо, – пояснил Евгений Александрович. – Первые два не дошли до адресата. Мне позвонили из Калинина, из КГБ, посоветовали: если не хочешь снова на зону, прекрати писать.


Когда-то ему пришлось отсидеть за отца – царского генерала. И вот – напоминание. Петров не испугался угроз.


– Третье письмо, – рассказал, – я передал старому знакомому, писателю Борису Полевому, депутату Верховного Совета СССР, когда он приезжал домой в Калинин. Полевой дал мне слово, что передаст письмо лично в руки Хрущёву. И передал. С глазу на глаз. Никита прочитал, забегал по кабинету и сказал: этот человек видит всё в тёмных очках. Дела у нас в сельском хозяйстве идут хорошо. И ни ответа, ни привета.


Дела шли хорошо как раз у Петрова. Урожаи ржи – лучшие в районе. Надои – тоже. Построив двухэтажное здание ДК на берегу озера, он не стал переводить туда контору, оставил её в деревянном одноэтажном здании, принадлежавшем помещику Василию Андрееву, композитору и виртуозу-балалаечнику, создателю первого в России оркестра народных инструментов.


В новом ДК на втором этаже Петров создал художественную галерею, в которой, в отличие ото всех других руководителей, разместил не фотографии ветеранов и передовиков производства, а их портреты, написанные профессиональными художниками, которых он приглашал как из Калинина, так и с Академической дачи им. Репина, которая располагалась в живописном месте в соседнем Вышневолоцком районе.


В «Молдино» даже тогда ребята занимались спортом. Единственная в районе сельская футбольная команда вынуждена была выступать в первенстве Вышневолоцкого района. Но сколь бы успешно даже в масштабах Нечерноземья ни работал председатель, после писем Хрущёву звание Героя Соцтруда он так и не получил.


Но кого-то кукуруза вознесла на пьедестал. Когда я работал собкором «Сельской жизни» по Кировской, Пермской областям и Республике Коми, довелось мне писать о лаборатории интродукции растений филиала АН СССР в Сыктывкаре. Учёный секретарь филиала Гений Канев рассказывал, как они вырастили кукурузу двухметровой высоты, и он повёз её на совещание в Ленинград, показал Хрущёву. Тот обнял Гения, расцеловал, сфотографировался вместе с ним и кукурузой (этот снимок я видел в книге у Гения Васильевича).


– В общем, поехал я старшим научным сотрудником, а вернулся заместителем председателя Президиума филиала Академии. Никита Сергеевич даже сказал, что с такой кукурузой быть мне предсовмина республики, – смеялся Канев.


Кукуруза должна была резко повысить надои молока и привесы скота. В газетах даже появлялись сообщения о том, что по валовому надою молока мы догоняем Америку. На этот счёт в народе родилась задорная частушка: «Мы Америку догнали по надоям молока, и по мясу бы догнали – хрен сломался у быка».


Хрущёв с кукурузой сильно поторопился. Для грамотного и эффективного возделывания этой культуры не было ни соответствующих климату сортов, гибридов, ни техники, ни кадров.


Незабываемые встречи 


Так случилось, что за время работы в Вышнем Волочке и Бологом мне дважды приходилось сталкиваться с близкими людьми тогдашнего всевластного министра культуры Екатерины Фурцевой. Первый раз меня послали в колхоз «Свободный труд» Спировского района, где в большом селе Выдропужск жила её мать, бывшая ткачиха из Вышнего Волочка. Фурцева возмутилась, что матери не ремонтируют дом, и я должен был убедить председателя колхоза Михаила Зайцева сделать это. Колхоз был лучшим, председатель пользовался авторитетом. Неужто не может найти плотников для ремонта? Но председатель наотрез отказался: «С какой стати я должен ей дом ремонтировать, если она ни дня у нас не работала?»


Взял меня за руку: пойдём, посмотрим. «Видишь, у всех домов палисадники и цветы, а у неё кругом бурьян, даже косу в руки взять ленится… Не буду я ничего ремонтировать, так и доложи». Доложил. Обругали. Потом краем уха услышал, что Калининский обком КПСС нашёл работников для ремонта. Но всё-таки удивительно, что в ту пору председатель колхоза мог осмелиться противиться приказу всемогущего министра. И ничего ему за это не было.


Второй случай имел для меня последствия более серьезные. Я уже работал корреспондентом районной газеты «Новая жизнь» в Бологом. Редактор Александр Евдокимович Смирнов послал меня с письмом родителей учеников, которые жаловались на учительницу. До сих пор хорошо помню две пятиэтажки, которые стоят рядом с переходом на железнодорожный

вокзал. Пацаны из двух пятиэтажек во дворе между домами играли в футбол, громко кричали и спорили. На первом этаже жила учительница литературы. Раздражалась, выходила к ребятам, просила не шуметь, раздавала им конфетки, как барынька дворовым детям. Ну, съедят они гостинцы, дальше-то что? Снова тянет играть, дети без движения не могут.


Учительница написала письмо в милицию, в котором перечислила всех детей – нарушителей тишины. Родителей стали вызывать для профилактической беседы. Они собрались, пошли к учительнице и предложили встретиться. Она отказалась. Мне же заявила во время беседы: я педагог с двумя высшими образованиями, а соседка – малярша, а выше живёт кочегар из котельной, о чём мне с ними разговаривать? Если вы что-то напишите обо мне, я покончу жить самоубийством.


Я к редактору: боюсь писать. Он: пиши. Ну, я и выдал: несмотря на два высших образования, учительница страдает высокомерием, не умеет найти общий язык с людьми и детьми, как педагог-воспитатель слаба. Заодно порассуждал о феминизации школы, нехватке мужчин, с которых бы брали пример ребятишки.


После выхода статьи редактор вручил мне письмо на 17 тетрадных страницах, на которых учительница писала в редакцию, что из-за публикации попала в больницу, находится чуть ли не при смерти. И требование: опровержение и наказание автора, иначе… Среди ночи первого секретаря горкома вызвали на работу, и он получил разнос от самой Фурцевой с требованием отстранить от работы редактора и автора и наказать по партийной линии. Автора – исключить. Ну, хоть это-то – мимо кассы, я был беспартийным. Но в 8 часов утра мы стояли в приёмной первого. Редактор – с пухлым портфелем. В кабинете, где нам не предложили сесть, секретарь ГК начал кричать: «Да вы хоть знаете, кто эта учительница? Одноклассница самой Фурцевой. Что мне теперь делать?» Александр Евдокимович стал молча доставать вырезки из Спировской районной газеты, газеты «Октябрьская магистраль». И ещё откуда-то. В материалах утверждалось, что наша «высокопрофессиональная учительница» по решению педагогического коллектива средней школы за неэтичное поведение, кляузы уволена. И решение женсовета посёлка о выселении из Спирово за то, что соблазняла мужиков, устраивала попойки. Секретарь почесал макушку: «Да-а, идите…».


В Вышнем Волочке произошли и незабываемые встречи. Большой переполох вызвал приезд Юрия Гагарина, в городе он первым делом съездил на чай к знаменитой ткачихе Валентине Гагановой. Она жила в двухэтажном доме недалеко от вокзала, а я снимал комнату напротив – в деревянном.


Не было тогда кортежей с мигалками, даже космонавта № 1 возили в скромной «Волге». По приезде, конечно, приём у начальства. Затем – встреча в драмтеатре с народом. Я туда не попал, постоял у входа, только посмотрел. Зато моя подчинённая Лидка Морозова помахала пригласительным билетом и прошмыгнула в дверь. Утром ходила по нашей большой полуподвальной комнате в старинном кирпичном особняке неподалеку от церкви и хвалилась своим трофеем. Оказывается, ткачихи облепили Гагарина, когда он из президиума сошёл в зал пообщаться, и одна так вцепилась в его мундир, что её оторвали только вместе с пуговицей от этого мундира. Интересно, хранится она в чьём-то домашнем музее как раритет?


Неоднократно приезжал и знаменитый певец Муслим Магомаев. Вспоминал свою юность в здешних краях и свое первое выступление в селе Овсище, где они втроём с одной девочкой и пацаном, взяв гитару, устроили платный концерт. Потом, исполнив две песни, вылезли в окно и убежали в лес. Рассказчик он был замечательный. Мать – Айшет Кинжалова, актриса местного драмтеатра, за хулиганские выходки отправила его в Баку к дедушке с бабушкой. Он приезжал к нам, уже будучи знаменитым, всегда встречался со своей учительницей музыки, потом что-нибудь обязательно исполнял вместе с хором работников просвещения в их здании напротив сквера в центре города. Выходил на балкон, под которым собиралась толпа, и пел по заявкам, причём всегда совершенно бесплатно.


К моей квартирной хозяйке, старой большевичке, заходил на чаёк первый секретарь Вышневолоцкого ГК КПСС Алексей Николаевич Матвеев. В те годы нашелся в Политбюро ЦК КПСС какой-то умник и предложил разделить обкомы и крайкомы партии на городские и сельские, так же как горкомы и райкомы. И Матвеев, сугубо городской человек, стал вдруг сельским руководителем. Он спрашивал меня о сельских проблемах, о руководителях, на которых надо опираться в работе. Матвеев рассказал, как в своё время сделал из ткачихи Валентины Гагановой Героя Соцтруда. Как он ходил к ней на хлопчатобумажный комбинат и домой, уговаривал перейти в отстающую бригаду, но даже такая бойкая девчонка опасалась потерять в зарплате. Но её заверили: перебоев с пряжей не будет. Все газеты от Волочка до Москвы публиковали очерки и её портреты. Бригаду вывели в передовые, Валентину – в Кремль за звездой Героя. Матвееву новая забота – выдать её замуж. Мужичок, который с ней гулял, Сашка-таксист, на голову меньше её, жениться отказывался. Только когда Валентина вернулась героиней и получила квартиру в центре, согласился идти в ЗАГС.


Даже поэт Андрей Дементьев приехал из Калинина, Борис Полевой ещё не перетянул его в Москву, в журнал «Юность», и написал о Гагановой поэму. Матвеев подарил мне эту книжицу, жаль, что пока служил в армии, в личной библиотеке она не сохранилась. Но вот эти строчки, над которыми мы смеялись с Матвеевым, я хорошо запомнил: «И дороги Сашиного ЗИЛа все сходились у её крыльца…» Даже Дементьеву с его большим талантом приходилось тогда писать «заказуху».


Как я стал офицером гвардии Наполеона


Мой однокурсник по МГУ Юра Девочкин, завотделом Волоколамской городской газеты и двоюродный брат известной артистки Ии Савиной, однажды предложил съездить с ним на съёмки фильма «Война и мир» в Теряеву слободу, в Иосифо-Волоцкий монастырь. Оказывается, он уже месяц снимался в этом фильме, заменяя Сергея Бондарчука в эпизодических моментах в роли Пьера Безухова. Например, там, где Безухов едет в пролётке по Москве, или когда французы ведут его на расстрел вместе с другими «поджигателями». Как Юрий попал в кино – да еще в такое! – отдельная история. За месяц до приглашения они с начальником мелиоративной ПМК поехали на объект – подготовить репортаж о передовиках мелиорации. У них с собой было… Две бутылки водки уговорили по дороге. Приехали, техника стоит. Начальник сразу в мат ударился. Разобрались, однако. Экскаваторщик ковшом снаряд из траншеи поднял. И тут Девочкин, откуда что взялось, командует: «Бывшие фронтовики – за мной!». Фронтовик, блин, которому в начале войны исполнилось 4 года. Но пошли. И вручную выкопали на том месте ещё 8 снарядов. Сложили их штабелем, развели сверху костёр. Жахнуло так, что срезало верхушки сосен вблизи. Они в это время лежали в другой траншее. Ну, понятное дело – комиссия: кто позволил, почему не доложили, не дождались сапёров? В КГБ в Москву вызвали героев, писать объяснительные, каяться. Кто виноват? Русский несгибаемый характер, который в иные моменты и делает из простого человека героя. Для Девочкина окончилось строгим выговором с занесением в учётную карточку.


Через месяц Юра пошёл в кафе на обед, за соседний столик сел приличного вида мужик и стал глядеть на Девочкина. Тот удивился, пошёл в книжный магазин, незнакомец за ним. Юрий вышел и специально свернул за угол, и мужчина за ним. Девочкин возмутился: «Что вы за мной ходите? Целый месяц нервы мотали…» Тот ему: «Да вы успокойтесь, я директор фильма «Война и мир», Сергей Фёдорович поручил мне найти дублёра. Прошу съездить со мной, переговорить с главным режиссёром». Бондарчук дублёра утвердил.


Когда мы приехали с Девочкиным на съёмочную площадку, оказалось, что в этот день, чтобы пройти к монастырю, надо было или иметь пропуск, или участвовать в съёмках. Нашли главного оператора Анатолия Петрицкого, тот предложил мне роль офицера гвардии Наполеона. Обрядили меня по полной форме: кивер с большой буквой N и сабля были аж из Исторического музея. «Роль» моя заключалась в том, что в кабачке (подвале монастыря), который грабят отступающие от Москвы французы, пьют и валятся в подкрашенную воду наполеоновские вояки, а я должен висеть на бочке, сжимая в руке бутылку из-под шампанского «Вдова Клико».


Сергей Фёдорович перед съемкой сам с камерой смотрел все мизансцены. Подъехал ко мне на тележке: «Вы не артист?». «Нет». «Видно. Слишком напряжённо держитесь. Учитесь входить в роль, даже маленькую. Дайте ему что-нибудь другое». Дали. Когда выбивают горящую дверь в кабачке, я должен забежать внутрь, схватить караваи хлеба, пару бутылок и быстро выбежать. С этой ролью я справился хорошо. Но бегать пришлось семь раз, пока на дворе не стемнело. И точно так же семь раз мимо проскакали наши кавалеристы сквозь «огнь и дым», который на площади перед монастырём раздували специальные ветродуи, гоняя в воздухе языки пламени и листы горелой бумаги.


Когда Бондарчук скомандовал отбой, мы чуть не валились с ног от усталости. Массовке для сугреву выделили пять бутылок водки, а у нас и с собой было. Караваи с хлебом у меня тотчас вырвали голодные артисты, попросили саблю и нарезали ею с туши барана, которую кто-то тоже таскал семь раз, куски и жарили тут же, на улице.


Мало кто знает, что Сергей Фёдорович снимал в этот день и эротическую сцену. На третьем этаже средней школы, в бывшей монастырской трапезной были чугунные непротекаемые полы. На них тоже наливали подкрашенную водичку. На стульях у буфета восседали французские офицеры-кутилы, а на коленях у них – пять совершенно голых куртизанок (как рассказал нам Петрицкий, уговорили сняться трёх натурщиц и двух молоденьких актрисок, начинавших киношную карьеру). Пьяные офицеры пели нестройным хором, и потом кто-то из них бросал надоевшую куртизанку в «вино». Сцены этой в фильме зритель не увидел – цензура. Но «Оскара» фильм получил по праву – за высокое искусство.


В общем, я за день узнал, как нелегка ноша артиста. Но зато уже к концу съёмок бухгалтер вручил мне квиток на 4 рубля 30 копеек. Юре Девочкину платили по 10 рублей за день съёмок. Большие деньги по тем временам. Получать первый и последний актёрский гонорар на «Мосфильм» так и не поехал. Вернулся к повседневной обыденности. Девочкин помог мне с машиной, и я поехал в лучший совхоз смотреть тёлок (настоящих, не в нынешнем понимании, хотя наполеоновскому гвардейцу приятнее было бы созерцать других)…


Рождество Пресвятой Богородицы


В большом селе Рождество я впервые наблюдал, как верующие встречали день рождения Пресвятой Богородицы 21 сентября. Под горой прямо в речке Граничная стояла небольшая часовня, из-под которой бил животворный ключ. Верующие заходили в воду, снимали с себя все одежды, бросали в воду и совершали омовение под пение псалмов. Потом троекратно осеняли себя крестом, и согласно преданию, очищенные от грехов и исцеленные от недугов, выходили на берег и облачались во всё чистое. Было их человек 300 (а местные говорили, что раньше собиралось здесь по три и более тысячи человек) – из Твери, Ленинграда, Пскова, Москвы, Новгорода и окрестных селений. И, что интересно, совсем молодые девушки раздевались рядом с мужиками, прямо как на нудистском пляже. А с берега райкомовский пропагандист в громкоговоритель вещал о религиозных предрассудках, но его никто не слушал. Люди в чистой одежде поднимались на крутой берег, усаживались в кружок, доставали снедь, а кто-то и бутылочку в честь Рождества Богородицы, не спеша трапезничали.


Много лет пройдёт, прежде чем я, настоящий крещёный русич, отрину атеистическую пропаганду и приду, как многие, к Господу, уверую в силу и всепрощающую любовь Спасителя. Тогда же было просто интересно видеть людей, которые идут против официальных установок.


Интересно было зимой на санях, летом больше пешком ходить в деревеньки на берегах озера Шлино. И названия у них были какие-то ласковые: Софийка, Яблонька, Нескучай. Жили в них животноводы, рыбаки. Посередине озера проходила граница с Новгородчиной, и рыбаки показывали мне то место у деревни Плав на другом берегу, на которое упал самолёт Алексея Маресьева. Мужественный лётчик зимой полз несколько суток по этим глухим лесам, пока на него не наткнулись местные жители. Он потерял обе ноги, но добился, чтобы ему снова доверили самолет, стал Героем Советского Союза. Борис Полевой из Калинина начинал свой путь в литературу именно книгой о Маресьеве «Повесть о настоящем человеке». В начале войны он был просто журналистом «Красной звезды», написал четыре «Письма из города N.», которым тогда шифровали название города Бологое. В этот уютный городок мне снова предстояло вернуться, начать здесь в районной газете «Новая жизнь» карьеру корреспондента, чтобы уже до конца своей жизни оставаться журналистом. Места здесь и впрямь удивительные. Согласно исследованиям петербургских учёных, именно здесь, у озера Валдай, самый чистый воздух в России. Окрестные леса с чистыми озёрами и речками на Новгородчине, в Тверской, Псковской областях можно превратить в большую туристическо-рекреационную зону. Но, кроме озера Селигер, а в Бологовском районе – Киногородка, мало что освоено в этом плане, инвестиции обходили стороной исконно русские земли, через которые проходил путь «из варяг в греки», стороной. Белорусы значительно рачительнее распоряжаются таким природным богатством.


Дальше был переход в районную газету, армия, встречи с интереснымилюдьми, о каждом из которых можно написать целую книгу.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх