Ср, 22 Мая, 2019
Липецк: +21° $ 64.54 71.97

Дон Кихот у мольберта (ФОТО)

Исаак Розенфельд | 18.07.2017

Кажется, в Китае художник, достигший известности, мог, приближаясь к зрелому возрасту, сменить имя, чтобы доказать себе и другим: он не живет, так сказать, на проценты от былых молодых своих успехов. Ему надо было заново привлечь к себе внимание и любовь публики. Не знаю, менял ли он вместе с именем манеру письма, стараясь уж наверняка стать неузнаваемым и неузнанным.

Но вот наш земляк и современник Вячеслав Канищев, не прячась под псевдонимом, сделал именно так. Прожив немалую часть жизни, он, художник-реалист, автор лирических пейзажей, чуть приглушенных, наследующих традиции русского импрессионистического письма, неожиданно для многих поклонников отказался от всего этого. Картины Канищева вдруг взорвались буйством красок, в них зазвучали совсем иные ритмы, которые сам автор иногда сравнивает с джазовыми импровизациями. В каких-то работах он, правда, оставлял зрителю подсказки для разгадок как будто бы чисто абстрактных, декоративных композиций. Где-то в вихре колористического своеволия возникал белый храм, где-то в порхании мазков проступали очертания гитары или саксофона, где-то в мареве вольно наложенных красок улавливаешь алые бутоны цветка или призрачный городской пейзаж.

ФОТОГАЛЕРЕЯ

Отдавая должное таланту Канищева, его бесстрашной трансформации, дрейфу в сторону полных энергии, динамизма, заразительности абстрактных экспериментов, маститые искусствоведы усматривают в этом некую половинчатость, неполное освобождение от реалистического канона. Так, проницательный и тонкий критик Татьяна Нечаева, признав органичность найденного Вячеславом Михайловичем кардинально обновленного языка, заметила: «Сам автор будто не свыкся с новым опытом и еще находится во власти инерции – заплыв на глубину, он тянется к спасительным соломинкам: то включит в композицию предмет или намек на него, то придумает название, объясняющее, о чем работа». И далее посоветовала живописцу еще решительнее, бескомпромисснее отдаться беспредметной игре цветовыми сочетаниями, довериться до конца сугубо пластическим средствам самовыражения.

Не дерзну спорить с блестящим знатоком искусства. Но мне, если говорить откровенно, не мешают те самые подсказки и намеки. Они, по-моему, отнюдь не инородные элементы в канищевских поисках диалога с миром. Формальная чистота для художника, быть может, не так уж и обязательна. Спонтанность не исключает рационального начала, а желание заинтересовать людей, которые не искушены в живописи, вполне вероятно, не порок, а достоинство. И происхождение этого желания, пожалуй, объясняется всей жизнью и судьбой Вячеслава Канищева. Ведь он долгие годы отдал педагогическому, просветительскому труду, занимаясь с детьми, да к тому же в столь специфическом учреждении, как коррекционная школа-интернат для слабовидящих.

Я думаю даже, что именно это обстоятельство радикально повлияло на художника. В интернате он создал абсолютно новаторскую систему работы с юными подопечными. Его вера в то, что рисование помогает исцелению, по крайней мере, души тех, кто лишен полноценного зрения, безгранична. Но речь не только о психотерапевтическом воздействии. Не случайно в давней своей статье Вячеслав Михайлович вспоминал о древнегреческом философе, считавшем, что страна, которая начнет учить рисованию также, как математике и письму, вскоре превзойдет другие страны по всем наукам, технике и искусству.

У Канищева рисовали практически все. Даже дети, почти ничего не видящие. Прошу прощения за автоцитату, но, испытав буквально потрясение от знакомства с ними, я невольно уложил те мои впечатления в стихотворные, а не прозаические репортерские строчки:

Я рисую пейзаж 

в интернатском окне.

Может, этот пейзаж не вовне, 

а во мне?

Ветка дерева и лепестки на цветке

Не хотят отражаться 

в уставшем зрачке. 


Кто-то контуры 

мелких подробностей стер

И оставил мне пятен 

размытых узор.

Пропадает вокруг 

за деталью деталь.

Только облако в небе, дорога и даль.


Только утренний свет 

или тени пролом

Сохраняет отныне 

дешевый альбом.

Вам, наверно, 

подробности жизни милы.

Но я вижу костры и не вижу золы.


И рисую я скорость – 

не марки машин,

Я рисую улыбку без сетки морщин.

А еще я рисую страданья Христа

Посредине Вселенной, 

что страшно пуста.


На рисунке ни пальм, ни солдат, 

ни толпы,

Ни ведущей к вершине Голгофы

 тропы.

Лишь мазков, точно всполохов,

 яростный бег,

Зной столетий и крест,

а на нем – человек. 


Я не знаю, откуда все это во мне...

Я рисую пейзаж 

в интернатском окне. 


Поясню упоминание о Распятии. Ученики Канищева участвовали во всероссийской выставке рисунков на библейские темы. И буквально ошеломили силой и выразительностью своих работ взыскательную аудиторию.

Вообще о Канищеве, о его интернатской изомастерской «Вдохновение» узнали далеко за пределами Липецка. Произведения воспитанников Вячеслава Михайловича экспонировались в Москве. Ими любовались в Бельгии и во Франции. Методика Канищева была признана уникальной и эффективной крупнейшими специалистами как в области педагогики, так и в сфере изобразительного искусства. Он проводил семинары и мастер-классы и у нас в стране, и за рубежом. Ему предлагали остаться в той же Бельгии, чтобы передавать опыт обучения тамошним коллегам. Но он отказался – решил, что не вправе бросить своих липецких мальчишек и девчонок.

Давно канули в Лету придирки строгих проверяющих из органов образования, требовавших, чтобы Канищев не отступал от установок, предусмотренных программой. Почему ваши дети, спрашивали у него когда-то, не рисуют по трафаретам – они же слабовидящие. А педагог не хотел никаких трафаретов. Он учил не рисовать, а быть свободными, в том числе и от комплекса неполноценности. Его кредо в авторской программе было сформулировано просто и ясно: «Цель урока творчества часто может быть целью приобретения радости. Радости от импровизированного общения с материалом: краской, кистью, бумагой, радости от творческого результата. Радости в том варианте как преодоление собственного недуга. Радости самоутверждения».

Как это связано с живописью самого Вячеслава Михайловича. Да напрямую! Он любил начинать уроки в интернате с веселого, озорного призыва: «Давайте похулиганим!» «Хулиганство» с карандашами и кисточками, естественно, означало одно: давайте будем раскованны, давайте в каждом мазке, в каждом штрихе будем собой, уйдем от правил, попытаемся жить в реальности, что сами и создадим на листке из альбома.

И, в конечном счете, он тоже начал позволять себе «похулиганить». Он занимался с детьми и чему-то сам у них учился. К примеру, стирать контуры мелких подробностей, оставляя сплетение пятен, выражающих не то, что вовне, а то, что в душе и просится на волю, на холст, на оргалит.

Мне всегда чудилось, что в нем есть что-то от Дон Кихота. Дело не в росте, которым его природа не обделила, не в подтянутой до вполне солидных лет, не обросшей жирком фигуре. Дело в сияющем мудростью и простодушной доверчивостью взгляде. В любви к тем, кто в тебе нуждается, в готовности броситься на защиту слабого, ждущего помощи и дружеской руки.

По-моему, именно это претворяется Канищевым в его новой живописи, имеющей над нами странную, необъяснимую, но несомненную власть: цвета, света, ритма, хочется сказать, музыки линий, пятен, прихотливого их соседства, бесчисленных рефлексов, контрастов, эмоций. Всего, что в итоге становится гармонией, визуальной поэзией.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных