petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Возвращение

Повесть
09.10.2017 Александр Владимиров
// Проза

А ранним утром, белым и росистым,


Взмахни крылом, среди листвы шурша,


И растворись, исчезни в небе чистом —


Вернись на родину, душа!


 Иван Бунин



1.


 — Глебушка-а, на хлебушка-а! — Мальчишеский голос жаворонком звенит долго-долго.


Глеб просыпается и растроганно улыбается: зовет Борька Скворцов, по прозвищу Скворец, лучший друг. Он и придумал эту необидную дразнилку.


Хотя Глеб уже давно Глеб Николаевич Анистаров, подполковник в отставке, этот голос вернул его в то теплое летнее утро, когда ему было лет двенадцать. Скворец стоит напротив их дома и зовет гулять.


Тогда он проснулся в ожидании чего-то очень хорошего и не ошибся. На подушке лежал букетик лесной земляники. Среди темно-зеленых листьев краснели крупные ягоды. От букетика шел густой приторный аромат. Глеб догадался: дедушка, мама и тетя Маша рано утром ходили в лес косить траву и принесли ему этот гостинец.


Глеб Николаевич долго смотрел на темный силуэт тополя за окном. Там реял призрачный полусвет. Казалось, что слабо светился воздух. Время коротких летних ночей. В народе о такой поре говорят: заря зарю встречает. И память тут же унесла его в далекое детство.


«Сенокос. Трудные и радостные хлопоты. Отрадно видеть, как растет сеновал в риге. И уже представляешь, как морозным солнечным днем принесут в теплую закуту большую кошелку душистого сена из разнотравья и поплывет волнующий аромат лета. От добротного корма у коровы праздничное настроение, и благодарит она заботливых хозяев щедрыми надоями. Народная мудрость: молочко у коровки на языке.


Косить траву для коровы Милки мы ходили в березовую рощу через пологий овраг, заросший мелкими сосенками. Трава в роще по низинам была высокая и сочная.


Утром, по холодку, укладывали в тележку косу, грабли и привязывали веревкой. Я вез тележку, воображая, что управляю грузовиком, а дедушка, мама и тетя Маша неторопливо шли следом.


Березовая роща вся наполнена трепетным снежным светом. Пока дедушка косил попеременно с мамой, а тетя Маша сгребала траву, я искал душистую землянику. Сначала, как водится, ел до оскомины. А потом набирал большой букетик. Штаны и рубашка, мокрые от росы, лицо и руки горят от укусов мошкары, но на это не обращаешь внимания.


Вдруг где-то совсем близко громко и как-то удивленно закукует кукушка, и невольно вздрогнешь от ее зычного голоса. Из глубины леса отзывается эхо, и кажется, что там еще кукушка, которая эту передразнивает. Делается смешно и радостно. Кукушка улетает, и в тишине слышится размеренный солидный стук дятла. А вот он и сам сидит на засыхающей березе: красные нарядные штанишки, серая грудка, черная головка и длинный трудолюбивый клюв. Кукушка и дятел такие хорошие знакомые, что с ними хочется разговаривать.


Среди березок заметалось эхо: зовут меня. Прибегаю, трава аккуратной зеленой шапкой уложена на тележку, крепко с угла на угол привязана веревкой. Рядом с тележкой стоит дедушка. Невысокий, коренастый, седая голова и борода седая, лицо раскраснелось от работы, серая рубаха на спине потемнела от пота. На лице довольная улыбка. На возок сверху кладут мой букетик земляники, чтобы не помять. Дома я всех буду угощать земляникой с молоком. Не знаю ничего вкуснее!


Когда я подрос, дедушка сделал для меня маленькую косу и научил косить. Сколько было восторга!


Став взрослым и приезжая в гости к тете Маше, дедушки уже давно не было на свете, обязательно брал косу и шел в сад. Косил с детской радостью и большим удовольствием, а поздно вечером лежал на широких плотных валках, смотрел в бездонную звездность неба и с наслаждением вдыхал густой аромат подсыхающей травы.


Да, была работа до седьмого пота, но были и праздники, когда душа отдыхала от забот и словно омывалась живой водой.


Пасха. Солнце бывает в этот день особенным — ликующим. Такое солнце показал мне в детстве дедушка. Ранним пасхальным утром, тихим и прохладным, он привел меня в сад, подал кусочек красного стекла и сказал:


— Смотри через стекло на солнышко. Солнышко играет, радуется. Сегодня Иисус Христос воскрес!


И такое благоговейное умиление в его голосе! Я приложил стекло к глазам. Сначала увидел только красное небо, но вот солнышко блеснуло мне в глаза: оно пульсировало и упруго вращалось.


— Дедушка! Солнышко «играет»! — восторженно закричал я.


— Христос воскрес! — торжественно сказал дедушка и широко перекрестился.


До сих пор слышу ту пронзительную тишину в нашем весеннем саду. Помню радостную торжественность пасхальных дней в нашем большом доме, лампадку цвета янтаря перед старинными иконами, широкий стол под холстинковой скатертью, большое блюдо с творогом, румяный кулич, обложенный красными и зелеными яйцами.


 — Церковь разгромили, — вздохнув, сказала тетя Маша. — Кулич освятить негде.


Все долго, понуро молчат, и мне кажется, что они сейчас заплачут. Такие у них скорбные лица: им жалко разгромленную церковь. Мне всех жалко, чувствую, как у меня начинает щипать глаза и я тоже вот-вот заплачу. Тогда я впервые подумал: что такое церковь, если ее всем жалко до слез?


Прежде чем разговеться, дедушка, мама и тетя Маша становятся перед иконами и с какой-то печальной радостью нестройно поют:


Христос воскресе из мертвых,


Смертию смерть поправ,


И сущий во гробе живот даровал!


Христос воскрес из мертвых. В этих словах был радостный и в то же время какой-то непонятно жуткий смысл. Потребуются годы, чтобы осмыслить великую жертвенную любовь Христа и понять: каждый человек имеет пожизненный долг перед Спасителем — вести праведную жизнь, чтобы его душа получила бессмертие. А что может быть дороже этого дара?


…Или ранний вечер под Троицу. В доме пахнет сырыми полами, доски выскоб­лены до желтизны и промыты горячей водой. По стенам развешены холстинковые полотенца с красной вышивкой на концах, в углах стоят пышные березовые ветки. Перед иконами желтое сияние лампадки, на столе полотняная скатерть. Ее расстилают по праздникам. Эту скатерть с кружевной полоской посредине тетя Маша достает из укладки — большого коричневого сундука, стелет на стол и бережно разглаживает ладонями.


В сундуке меня привлекают две вещи: тети Машин доломан, как она называет приталенное полупальто из черного английского сукна с большими матерчатыми пуговицами в латунных ободках, и дедушкина рубашка.


Я прошу тетю Машу надеть доломан, но она наотрез отказывается. Говорит, что носила его, когда была девушкой, а теперь старая. И на ее щеках проступает молодой румянец. Воспоминания…


— В этой рубашке папаша венчался, — тепло и печально говорит тетя Маша. Рубашка со стоячим воротничком из плотного шелковистого нежно алого материала. Как цветы шиповника в нашем саду.


Теперь мне понятна та трепетная теплота, что была в ее голосе. Это грусть о дорогом и невозвратном прошлом.


С этой рубашки началась семейная жизнь дедушки и его многочисленного потомства: четыре дочери и сын, внуки и внучки. А еще каменный дом-двойня, который он построил со своими братьями, закуты, рига, рубленая баня, большой сад. Много тяжких трудов здесь положено. В этом мире предопределено было место и мне.


А в горнице пол устлан травой, и свежий аромат сенокоса наполняет дом. Чуткая тишина. Это уже начало праздника, которое словно вплывает в раскрытые окна вместе с теплым воздухом.


…Или праздник Память Тихона Задонского. Это погожий конец августа. Дни солнечные, но уже с едва уловимой прохладой близкой осени, прозрачностью голубых далей горизонта.


В горнице благоухание: на широкой деревянной кровати, застеленной новой соломой, ворох красных и желтых яблок. Плавится желтое солнце в окнах…


И опять торжественная тишина во всем доме. На зимней половине мама и тетя Маша сидят на лавках около стола, отдыхают после уборки дома.


— Бывало под Память на Задонск по большаку странники идут и идут, — вспоминает тетя Маша. — А уж в Задонске, в монастыре, народа тысячи великие. Конные жандармы людей сдерживают. Колокола так и играют, на душе благодать. Люди нарядные, веселые. Потом церкви разгромили, колокола посбрасывали. Прости, Господи, грехи наши тяжкие. Святитель Тихон, моли Бога о нас.


Большая икона святителя Тихона висит справа от иконы Пресвятой Богородицы. Тетя Маша рассказывала, что икону святителя поздним вечером принесла сестра Аксюта, когда собрались раскулачивать ее свекра. Той же ночью они уеха­ли. Дом оставили на разграбление. На новом месте, в Новочеркасске, дом построили лучше прежнего и жить стали хорошо. Люди они были мастеровые, работящие. А кто их раскулачивал, как были лодыри-голодранцы, так и остались.


В семье к этой иконе было особенное, какое-то родственное отношение. И потому, что икона была подарком сестры, безвинно изгнанной с родной земли. И потому, что святитель Тихон был свой, близкий. Всего в двадцати километрах от дома стоит монастырь, в котором жил святой. Кажется, что святитель рядом и всегда слышит нашу молитву. Потому к нему первому и обращались.


Сколько себя помню, столько помню и эту икону. В детстве я боялся строгого лика святителя — его черной окладистой бороды и пристального взгляда, под которым чувствовал себя виноватым, хотя не знал, в чем моя вина. Может, это было предчувствием вины за мои будущие грехи?


Как обрадовались бы дедушка Федор, мама и тетя Маша, если бы сейчас увидели золотые купола Владимирского собора в Задонске и услышали малиновый перезвон его колоколов…


…Праздники, как известно, короткие, будни длинные и тягостные, а порою приносящие горе. В двенадцать лет мне довелось пережить две потери. Приехал из госпиталя отец. В офицерской форме, но без погон: два ранения и контузия дали о себе знать — комиссовали вчистую. Как потом он с горечью сказал: отпустили домой умирать.


На полустанок его ездил встречать наш родственник Алексей. Отец тяжело слез с телеги, бледный, высокий, прихрамывая, медленно пошел к крыльцу.


Мама, дедушка и тетя Маша, подавленные его больным видом, застыли около порога.


— С прибытием, Николай Васильевич, — радушно сказал дедушка. 


— Да, Федор Михалыч, кое-как добрался,— промолвил отец. — Отвое­вался.


— Слава Богу, война кончилась, — радостно сказала тетя Маша.


— Война еще не раз о себе напомнит, — нахмурился отец.


Глеб увидел, как мама сильно побледнела и по ее щекам покатились слезы.


— Ну, ну, меня еще рано оплакивать, — как-то через силу улыбнулся отец и поцеловал маму в щеку, мокрую от слез.


У меня что-то больно сжалось в груди. Не такой представлял я встречу с отцом. Стало обидно, словно его обманули. Видел я, как приехал к Пряхиным их отец: в военной форме, вся грудь в орденах, на плече трофейный аккордеон. Когда фронтовик со всеми обнялся, он взял аккордеон и заиграл «Катюшу», и люди дружным хором стали подпевать. Получился веселый праздник.


А с приездом отца в мою душу вошла тягостная печаль и ожидание чего-то страшного. Было жалко отца, и я не понимал, за что ему такое горе.


Первое время отец еще крепился, выходил на крыльцо. Подолгу сидел задумчивый, много курил и ничего не замечал вокруг. В такие минуты я боялся к нему подходить, словно это был чужой человек. Став взрослым, я понял, что отец прощался и со мной, и с этим миром.


Вскоре отец слег и уже больше не встал.


И вот настал этот вечер начала июня. Тихий, с ровным розовым закатом на чистом небе. Догорал день, и догорала жизнь отца. Он лежал на кровати, лицо бледное, изменившееся до неузнаваемости. Рядом сидела мама с глазами, полными слез.


Около двери стояли дедушка и тетя Маша со скорбными лицами.


— Дайте, покурить, — хриплым голосом попросил отец. Дедушка торопливо прикурил папиросу и подал ему. Отец сделал две глубокие затяжки, и рука его бессильно опустилась.


— Николай Васильевич, — осторожно сказала тетя Маша, — давай на тебя крестик наденем. Ты ведь крещеный.


— Не надо. Помру, тогда делайте, что хотите.


Он был коммунистом и офицером. Так и умер, не примирившись с Богом.


Осенью, в пору листопада, заболел дедушка. Не вставал, ни на что не жаловался, не ел, только отпивал из кружки два-три глотка воды. И устало прикрывал глаза, точно засыпал.


За окном, медленно кружась, осыпались с высокой березы желтые листья. Березу когда-то посадил дедушка. Этот легкий, неторопливый лис­топад словно провожал дедушку в последний путь. Каждый слетевший листок был как ушедшее мгновение его жизни.


Правая рука дедушки слабо зашевелилась и стала медленно подниматься, три пальца были сложены, как для молитвы. Он с трудом донес руку до груди, и она опустилась. Так он проделал два раза.


— Папаша хочет перекреститься, — тихо сказала мама. Тетя Маша кивнула.


У дедушки уже не осталось сил сделать последнее крестное знамение. Всю жизнь он был верующим. Таким он и входил в мир иной.»



2.


Глеб Николаевич как-то сравнил эти два ухода из жизни: ни отец, ни дедушка не изменили своим убеждениям.


Дедушкина вера давала ему надежду на милость Бога и прощение грехов.


Отец проявил невероятное мужество и даже перед лицом Вечности не дрогнул, не отступил. Так, наверное, настоящие коммунисты принимали смерть от врагов. Но почему отец считал Бога своим врагом? Может, потому, что дал ему короткую и мучительную жизнь?


…Глеб Николаевич не заметил, как в воспоминаниях прошла светлая ночь. Почему ему приснился друг детства Бориска Скворцов? Вернуть его в те далекие времена, когда он только начал познавать мир и себя в этом мире? Или чтобы не забывал малую родину? Анистаров не признавал этого унизительного определения. Для него Родина одна — великая Россия от Балтийского моря до Тихого океана.


За время многолетней военной службы он повидал много краев и живописных мест, но неизменно в этом множестве впечатлений скромно светился огонек, как окно родного дома — память о селе Чибисово. И всегда это воспоминание отдавалось в душе какой-то смутной виной. Он понял причину этой вины, когда однажды озарением пришел вопрос: а что я сделал доброго для своего села? Ведь есть же у меня долг не только перед огромной страной, но и перед небольшим заветным островком земли, на котором стоит отчий дом. Начало всех его начал. Близкое и дорогое, чего не выразить словами. Можно вспомнить, вздохнуть и остро почувствовать на глазах счастливые слезы. Шло это из таких глубин души, о которых он раньше даже не догадывался.


Не прошло и двух лет, как Анистаров вышел в отставку. Энергичный, деятельный, он тяготился вынужденным бездельем. Старался как-то занять себя: ходил в библиотеку, много читал, бывал на концертах. Музеи с их сонным покоем не любил. С удовольствием посещал выставки художников. Его привлекал многоцветный мир картин, в которых чувствовалась живая душа автора.


Однажды он попал на открытие выставки художника Кострова. Это был пожилой человек, крепкого телосложения с седой бородой и удивительно молодыми глазами. Была в нем какая-то крестьянская основательность.


Переходя от картины к картине, Анистаров вдруг стал испытывать легкое волнение. Это были сельские пейзажи: проселочная дорога в светлом березовом перелеске с колеей, наполненной темной водой, пруд в обрывистых глинистых берегах с островками высокой зеленой осоки, деревенские улочки с их скромным уютом, пшеничное поле, желтеющее до самого синего горизонта.


Глебу Николаевичу показалось, что он вернулся в свое Чибисово. Долго задержался около картины, на которой была изображена обезглавленная кирпичная церковь в окружении кустов рябины, зарослей лопухов и колючего татарника в малиновых шапках.


Таким запустением и немым укором за человеческое варварство повеяло на Глеба Николаевича, что у него больно сжалось сердце. Вспомнил чибисовскую церковь, такую же мрачную, обезглавленную, дедушку Федора, маму и тетю Машу, когда они сидели на Пасху печальные...


Анистаров почувствовал духовное родство с художником Костровым и подошел к нему:


— Понравились мне ваши картины. Проникновенно написаны. Видно, что вы хорошо знаете село.


— Вырос в сельской глубинке. Эти картинки, можно сказать, биография моего села. Для выставки подобрал только летние мотивы, поскольку сейчас лето. Бываю в селе в разные времена года. В каждый приезд делаю для себя какие-то открытия.


— Я тоже сельский,— сказал Анистаров, — но в своем селе бывал нечасто. Всю жизнь служил в армии.


— Офицер, — понял Костров.


— Подполковник.


— Когда-то я слышал такую грустную шутку, — сказал художник. — Вышли мы все из народа, как нам вернуться назад?


— Понемногу возвращаются. Покупают дома под дачи. И даже с гордостью говорят: у нас дом в деревне.


— Село обязательно возродится, — твердо сказал Костров. — Страна не может жить без своей кормилицы-земли, а ее у нас в избытке. Покупать еду за границей — позор.


— Будем надеяться, что в будущем сами себя прокормим.


— Дай-то Бог, — сказал художник. — Как написал Тютчев: «В Россию можно только верить».


— Эта вера и помогала нашему народу побеждать, — сказал Глеб Николаевич. — Творческих успехов вам.


— Благодарствую.


Анистаров шел по улице, а перед глазами стояла картина, на которой изображена обезглавленная церковь. А сколько таких церквей по всей России, с горечью думал он, и совсем разрушенных? Государство начало возвращать Церкви храмы и бывшие монастыри, вернее то, что от них осталось. Много потребуется времени и труда на их восстановление.


Была же у народа многовековая вера, и почему от нее так легко отреклись в семнадцатом году? Соблазнили большевики? Неизвестно, попадешь ли в Царствие Небесное, а большевики каждому обещали земной рай. Главное, чтобы ты был нищим, ненавидел царскую власть.


Истинно верующие претерпевали все гонения безбожной власти вплоть до расстрелов, но не отреклись от Бога. Отреклись легко те, у кого настоящей веры и не было. И теперь некоторые будут изображать из себя верующих, потому что это модно. Такие были во все времена: крестились на каждом углу, а в душе пустота. Если выгодно верить, будут верить, если нет — отрекутся, не задумываясь.


Анистаров не заметил, как по узкой боковой улочке вышел к небольшой церкви. Она вся была в строительных лесах. Рабочие штукатурили стены. Двери открыты, и было видно, как в темном проеме мерцают золотистые огоньки свечей.


«Сколько же я не был в церкви?» — подумал Глеб Николаевич и, к своему стыду, не смог вспомнить.


Ему захотелось войти в церковь, но что-то удерживало. Служить приходилось по дальним гарнизонам, там не было церквей, а когда попадал в большой город, начинали кружить разные заботы. Сейчас с легкой тревогой подумал: я не только не бывал в церкви, но все эти годы не вспоминал Бога. За него, наверное, молилась мать, потому что его служебные и семейные дела шли неплохо.


Не стало матери, и его вскоре настигло другое горе: внезапно от инфарк­та умерла жена. Тогда он впервые обратился к Богу, но не с молитвой, а с хулой: за что так несправедливо и жестоко наказал меня?


Он дошел до крайнего ожесточения и почти нервного истощения. Жена одного сослуживца, зная его отчаянное состояние, посоветовала сходить в церковь и облегчить душу. В церковь он не пошел, все еще чувствуя обиду на Бога, но этот совет заставил его одуматься и понять: все-таки есть сила, которая сильнее нас и которую еще никому не удалось пересилить. Он вспомнил, как утром и вечером молилась мать. Если бы молитва не помогала, не простаивала бы она так долго перед старинной иконой Богородицы.


И его обида на Бога стала постепенно угасать. Наступила душевная облегчающая усталость, как после тяжелой болезни.


Сейчас, когда он стоял перед входом в церковь, душа подсказывала, что надо войти, помолиться и покаяться за свой неправедный гнев. Но его удерживало чувство вины перед Богом, и он не был уверен, что Бог захочет услышать его. Он понимал, что в приступе отчаянья от потери жены совершил богохульство, и это пронзило его острым раскаяньем. Он почувствовал себя очень одиноким в этом мире, его окружала какая-то угрюмая пустота.


Медленно переставляя вдруг отяжелевшие ноги, он стал подниматься по широким каменным ступеням паперти к золотистому сиянию свечей внутри храма, словно к восходящему солнцу.


Едва переступил порог, как увидел икону святителя Николая, лицо, убеленное сединами. Глеба Николаевича поразили глаза: они смотрели на него с ласковой строгостью. Так, наверное, смотрел отец на возвратившегося блудного сына.


Глеб Николаевич замер под этим взглядом, не зная, что делать дальше. Ему показалось или он действительно услышал голос матери: «Перекрестись, сынок!». Непослушной рукой он два раза неумело перекрестился, в смущении сознавая, что он, бывший член партии, сейчас отрекается от своих партийных убеждений.


Глеб Николаевич испытал некоторое облегчение. Он чувствовал, что переходит в какую-то другую реальность, где начинается обновление его души.


Анистаров подошел к иконостасу и долго стоял под внимательным взглядом икон. Облегчение наступило, наверное, потому что он искренне раскаялся в том, что забыл Бога. Он почувствовал энергию молодости, когда от избытка сил хочется совершить что-то большое, значительное.


Анистаров стоял в окружении икон в золотистых и серебристых окладах, лампад, сверкавших рубиновым и изумрудным светом, высоких подсвечников с ровно горевшими свечами. Это был незнакомый, влекущий мир, который вобрал его целиком. Куда-то отошло все сиюминутное, мелочное, что тревожило и раздражало в обычной жизни. Он вдруг понял, где ему применить чудесным образом появившуюся силу: надо ехать в Чибисово и организовывать восстановление церкви. Это и будет исполнением его долга перед родным селом. Вот к чему смутно стремилась его душа. Это должно стать делом его оставшейся жизни. Сколько ему осталось, одному Богу известно, но это дело надо начинать.


Это был долг и перед памятью матери. Если она в потустороннем мире слышит его мысли, то душа ее радуется. Радостью стала наполняться и душа Глеба Николаевича.


Вечером Анистаров позвонил дочери Ольге:


— Завтра поеду в Чибисово.


— Что так вдруг? — удивилась дочь.


— Не вдруг. Я давно собирался.


— И что ты там будешь делать?


— Поживу в отчем доме, пообщаюсь с земляками.


— Надоел город?


— Надоела пустота. Людей много, а здравствуй сказать некому. Машины, гарь, пыль. Поеду, подышу свежим воздухом.


— А меня в село не тянет, — призналась дочь.


— Не удивительно. Родилась и росла в военных городках, в казенных квартирах. А для меня Чибисово — заветная земля. Я всех знаю, и меня знают все. Село как одна семья. Пока идешь по селу, сколько человек тебя поприветствуют. Это греет душу. А в городе ты всем чужой, и тебе все  чужие.


— А ты там не заскучаешь?


— Надеюсь, скучать будет некогда, — сказал Глеб Николаевич, уже думая о предстоящей большой работе. Его немного покоробило безразличие дочери к его родине, ему показалось, что это безразличие в какой-то степени распространялось и на него самого. Он не раз замечал, что у современной молодежи уже нет того трепетного отношения к родителям, какое было у его поколения. 


Он вышел на балкон и долго смотрел, как по ночной улице проносились машины, ослепительно сверкая фарами, обгоняя друг друга, и исчезали в темноте. И вот это непрерывное хаотичное движение, коробки домов с яркими пятнами окон, за которыми шла чужая неведомая жизнь, усиливали чувство пустоты и неприкаянности.


В мыслях Анистаров уже ехал на своей машине по знакомой проселочной дороге. И, как всегда, чем ближе подъезжал, тем сильнее охватывало желание быстрее увидеть свой дом.


… Так было и в этот раз. Когда он резко затормозил машину на лужайке перед домом, ему показалось, что и дом как-то радостно качнулся ему навстречу.


Анистаров вошел в дом, открыл окна и двери, протер пыль с мебели, вымыл шваброй полы и присел отдохнуть на широкой лавке за столом. Прямо перед ним висели старинные иконы, знакомые с детства. И его охватило чувство того давнего душевного уюта, когда он в детстве сидел здесь с мамой, тетей Машей и дедушкой Федором после уборки в предпраздничный вечер. Слушал их нетороп­ливый, тихий разговор, и было радостно: завтра праздник!


Глеб Николаевич мысленно обратился к ним за советом: правильно ли он поступает, что берется за такое невероятно трудное дело — восстановление церкви?


Ему показалось, что они ласково смотрели из своего далека и благословляли на богоугодное дело.


Вечером Глеб Николаевич долго сидел на лавочке около дома, смотрел на голубоватые россыпи звезд, и ему вспомнились дедушкины слова:


— Звезды — это божьи лампадки. Господь зажигает их на радость людям. Ночь со звездами — веселая ночь.


Сейчас его приятно поразила наивная способность дедушки так близко чувствовать присутствие Бога.


В детстве он очень любил слушать дедушкины рассказы о людях села. Долгими зимними вечерами, когда дом хорошо натоплен, ярко горит керосиновая лампа над столом, а дедушка в своей неизменной синей жилетке сидит на широкой лавке под иконами и говорит неторопливо, словно вспоминает вслух:


— Село наше было многолюдное, зажиточное. Дворов пятьсот. Теперь и половины не осталось. Много народа сгубили войны. Германская, Гражданская, с фашистами. А раскулачивание было погибельней иной вой­ны. Свои со своими воевали без жалости….


Плавно течет рассказ, и все услышанное кажется Глебу сказкой, но он все крепко запоминает. Людей, о которых рассказывает дедушка, представляет так ясно, словно жил с ними в одно время.


Кажется, что и детство, и дедушкины рассказы были совсем недавно, а с тех пор прошла большая и непростая жизнь.


Анистаров решил утром идти к главе сельской администрации Катерине Ивановне. Когда-то учились в одном классе, и, кажется, в классе седьмом он вдруг без памяти влюбился в Катю Ручьеву, дочь председателя колхоза.


Глеб поздно вечером приносил большие букеты черемухи или сирени и оставлял на крыльце Катиного дома. Ему было радостно думать, что утром Катя увидит букет и будет гадать: кто положил? Эта таинственность еще больше обостряла его чувства. Так он объяснялся ей в любви. Сказать о своих чувствах ему и в голову не приходило: это же очень стыдно!


Пылкая и безмолвная любовь продолжалась довольно долго и оборвалась совсем неожиданно. Все мальчишки перед вечером ходили «под стадо» — встречать своих коров, провожать до дома и смотреть, чтобы они не зашли на чужие огороды.


В тот день ребятишки ушли далеко за околицу, к гороховому полю, нарвать стручков. Стадо почему-то разбрелось, и почти половина коров зашла на горох.


И тут, словно из-под земли, появился председатель Ручьев верхом на черном жеребце. Он круто развернул жеребца около пастуха немого Тихона, по прозвищу Ходима, и, нагнувшись с седла, стал хлестать его плеткой. Бедный Тихон стоял на месте и только закрывал лицо руками, а председатель хлестал его и по рукам.


Ребятишки испуганно замерли на месте. Глеб почувствовал, как к горлу подступил удушливый комок, а сердце заколотилось часто-часто. Ненависть к Ручьеву переполнила его душу. И в то же время он почувствовал дорогую потерю: ненависть помимо его воли перекинулась на Катю. Он подумал, что она такая же жестокая и беспощадная, как и ее отец.


Когда он очнулся, коровы подошли совсем близко. И он пошел за своей коровой непослушными ногами, а по его щекам катились слезы. Ему было жалко Тихона и себя.


С того дня любовь быстро пошла на убыль, и ее сменила тоскливая пустота в душе…



3.


Глеб Николаевич пришел в администрацию к началу рабочего дня. Посетителей еще не было, и он постучал в дверь кабинета главы.


— Войдите! — послышалось из-за двери.


Он вошел. За столом сидела женщина с гладкой прической, строгим лицом и просматривала какие-то бумаги. Не глядя на посетителя, сухо сказала:


— Присаживайтесь. Я сейчас.


— Здравствуй, Катя! — сказал Анистаров, слегка смутившись от нежности в своем голосе.


Женщина резко подняла голову, и лицо ее залилось краской.


— Глеб! Здравствуй! Какая приятная неожиданность.


Она быстро встала из-за стола, подошла к нему, поцеловала в щеку и, как бы оправдываясь, сказала:


— Мы ведь школьные друзья. Одноклассники. Давно не виделись.


Душу Глеба Николаевича сжала сладкая, мучительная боль от мельк­нувшей догадки: Катя тоже меня любила!


Катя стояла перед ним по-девичьи смущенная, слабая улыбка тронула ее полные красивые губы, а в больших серо-голубых глазах мелькали искорки радости.


Эта ее радость придала ему смелости, и он с многолетним опозданием, ничуть не смущаясь, признался:


— В седьмом классе я влюбился в тебя. И, как понимаю теперь, по-настоящему. Сказать тебе об этом стеснялся и только носил букеты на твое крыльцо.


— А я сразу догадалась, кто этот таинственный незнакомец, — сказала она так тепло, словно тоже запоздало объяснялась в любви, — Ты мне тоже нравился. Я все думала, почему ты не предлагаешь мне дружбу? А ты, оказывается, бедненький, стеснялся.


Он только вздохнул в ответ: знала бы Катя истинную причину. Его детский испуг и ненависть к ее отцу, когда тот плеткой стегал бедного пастуха Тихона, тяжело отравили его первое светлое чувство. Если бы не тот злосчастный случай, Катя могла стать его женой и они всю жизнь были бы вместе.


Несколько мгновений он любовался ее внезапно вернувшейся молодостью и подумал: первая любовь не забывается.


— Садись, Глеб, рассказывай, какие заботы привели тебя в администрацию, — сказала Катя. — Вспахать огород, посадить? Поможем.


— Нет, вопрос гораздо сложнее. Я вот как-то подумал: а не пора ли нам ремонтировать нашу церковь? 


— Если откровенно, то не думала. «Текучка» заела.


— Давай, подумаем вместе, — сказал Глеб Николаевич. — Дело очень трудное. Главное — начать, а там, я думаю, пойдет с божьей помощью.


— Восстанавливать ли церковь — надо решать на сельском сходе. Такой порядок, — сказала Катерина Ивановна. — А что работа большая — не беда. Как говорится, глаза бояться, а руки делают.


— Я очень рад, что нашел в тебе единомышленника.


— Будем собирать сельский сход, не откладывая. На следующей неделе, во вторник. По понедельникам я в районной администрации на совещании. Скажу почтальонкам, чтобы оповестили людей.


— Я тоже пройду по селу, поговорю с людьми.


— Вот это правильно,— улыбнулась Катерина Ивановна.


…Чибисово привольно раскинулось на двух сходящихся взгорьях, похожих на раскинутые крылья. Два порядка стоят на взгорьях, а третий, центральный, в низине. В конце села, около соснового леса, большое болото, заросшее высоким камышом, — любимое пристанище беспокойных чибисов и перелетных птиц. Журавли и дикие гуси останавливаются тут на ночлег, а рано утром улетают дальше. Чибисы живут все лето, выводят птенцов. Завидев близко человека, резко взлетают, торопливо кружатся над болотом, кричат пронзительно и жалобно, словно просят пощады. Говорят, что и село назвали в честь этих удивительных птиц. Очень уж они любят уют и тишину.


Когда-то от большака позади третьего порядка проходила проселочная дорога мимо болота в лес. Дорога давно заброшена и заросла густым березняком.


Глеб Николаевич стоял на высоком пригорке за садами. Он посмотрел на заброшенную дорогу и вспомнил рассказ дедушки Федора. По этой дороге в семнадцатом году в село пришла революция. Пришла она в образе Митроши по прозвищу Корявый. Был он в уезде и там узнал, что царя скинули. Теперь каждый сам себе царь! Ему это очень понравилось.


Митроша был мужик диковатый, до глаз заросший рыжей бородой, с тяжелым, раскосым взглядом исподлобья. В его невысокой, коренастой фигуре таилась медвежья сила. Когда на праздники случались кулачные бои и чибисовцы сходились стенка на стенку, против его кулака не мог устоять ни один мужик. Характер он имел злобный, никто с ним никогда не ругался: не ровен час, может избу поджечь или овцу украсть. Жил он на краю села в маленькой избушке с тихой женой и тремя отчаянными мальчишками-сыновьями. Летом они хозяйничали в чужих садах и огородах, но никто на них не жаловался: боялись Митрошу.


Когда на сельском сходе решили громить местный оплот самодержавия — усадьбу помещика Доверителева, — первым пошел Корявый, и с ним шайка таких же босяков — любителей поживиться за чужой счет. Помещик с семьей вовремя уехал, и потому из усадьбы тащили все, что можно.


Корявый хозяином ходил по барским комнатам и, посвистывая, большим молотком разбивал окна и зеркала.


Степенный, зажиточный мужик Фома Ильич, пришедший из любопытства посмотреть на погром, укоризненно сказал Корявому:


— Зачем же ты добро губишь — зеркала бьешь? Или не можешь видеть свою богомерзкую морду?


Митроша сумрачно усмехнулся, и его раскосые глаза угрожающе сверкнули:


— Не мешай!


Весь день усадьбу грабили, а вечером подожгли сразу в нескольких местах. В синем небе круто заклубился белесый дым и засверкали багровые языки пламени. Поджигатели поглядели на свою работу и удовлетворенные пошли к селу. За спиной у них поднялось огненное полотнище. Казалось, что они тоже сгорали в этом пламени и от них остались только их ломкие черные тени.


Через несколько дней Митроша и его босяки опять пришли в усадьбу: может быть, осталось, чем поживиться. Еще недавно белый, нарядный дом с колоннами и мезонином стоял закопченный, обезображенный и мрачно смотрел на поджигателей черными пустыми глазницами окон. Походили, походили босяки по пепелищу и ничего не нашли. Сели на бревна, закурили махорку и стали думать: как достать водки? Все, что награбили, уже пропили. И еще больше обозлились на жизнь, но грабить уже было некого.


….Подошло черное время — приказали громить церковь. Из уезда при­ехал уполномоченный — плюгавенький мужичок в кожаной куртке, хищно поблескивали очки на его длинном красном носу. Собрали сход. Корявый и его компания тут как тут. Уполномоченный зачитал решение: закрыть церковь как враждебное советской власти заведение. Пошумел, пошумел возмущенный народ да и притих: против власти не пойдешь. Босяки начали выносить из церкви иконы и складывать около церковной ограды. Митроша топором разломал иконостас и тоже отнес к ограде. Все облили керосином и подожгли. Люди в ужасе разбежались.


Вечером уполномоченный напоил Митрошу и его шайку до бесчувствия. Утром опохмелил. Разомлевшие мужики долго и громко хвалили власть. На следующий день сбросили с церкви кресты и колокола. Уполномоченный уехал, а Митроша опять остался без работы. Перебивался, как говорится, с хлеба на квас и ждал своего удачливого часа.


Таким с детства запомнился Глебу рассказ дедушки Федора.


Анистаров долго стоял на пригорке, смотрел на пустынное село, на обез­главленный храм. И с горечью думал: вот была уютная церковь, сюда приходили люди отдохнуть душой, попросить у Бога помощи в своих делах. Но вот приехали какие-то проходимцы и запретили верить в Бога, разгромили церковь. Чем же осчастливила народ новая власть? Ничем, только обозлила, и люди поняли, что власть-то не народная. Дедушка, помнится, так и сказал: непонятно какая.


«Вот исторический парадокс, — подумал Анистаров, — предки все до основания разрушали, а нам теперь надо восстанавливать. Были по-детски наивны: разрушим церкви, и люди перестанут верить в Бога. А жизнь показала: истинно верующие шли в тюрьмы, на смерть, а от своей веры не отрекались. Вера оказалась несокрушимой силой. Во власть не верили, а в Бога верили. Люди осиротели без Бога. Не зря в молитвах говорят: Отец наш небесный. Кроме земного отца у людей есть небесный, и это родство нерасторжимо».


Глеб Николаевич понимал, какую невероятно трудную и высокую миссию ему предстояло исполнить — восстановить дом Бога на земле. Эта работа была для него, бывшего подполковника, таким же святым долгом, как защита Оте­чества. Теперь предстояло защищать души людей от безверья. По этому пути он будет идти, насколько хватит душевных и физических сил. Может быть, ему и не удастся довести дело до завершения, но он почему-то верил, что найдутся люди, которые закончат начатое им.


Нужно поговорить в селе с каждым человеком и попытаться сделать каждого своим единомышленником.


Первой на околице стояла избушка старушки Кузьминичны. Дети ее давно разъехались по городам, она жила одиноко.


Старушка сидела на лавочке около избы. Анистаров поздоровался и спросил:


— Как здоровье, Кузьминична?


— Бог миловал, — приветливо ответила старушка. — А ты чей будешь?


Глеб Николаевич назвал себя.


— Всю родню твою знаю. Люди уважаемые.


— Вот думаем церковь нашу отремонтировать. Потом службу наладить,— сказал Анистаров.


— Дело нужное, — согласилась Кузьминична. — Без церкви село мертвое. Вот когда служба была, колокола зазвонят — душа радуется. Человек сразу про Бога вспоминает. Без колоколов сколько сидим? Долго. Как глухие стали. Церковь нашу разгромили, а Бог-то остался. Вот Он где, — старушка постучала маленькой высохшей рукой по впалой груди. — В душе Бог. Тут уж никто ничего не разорит.


— Как же ты тут одна зимой живешь? — спросил Анистаров, чувствуя щемящую жалость к одинокой старушке. — Тяжело тебе…


— Не одна, а с Господом и добрыми людьми. Помогают. Хлеб из магазина приносят, снег около избы расчищают, дров наколют. Заболею — фельд­шерицу зовут.


«Вот уже один союзник есть, — улыбнувшись, подумал Глеб Николаевич. — На таких людях, как Кузьминична, мир и держится».


Попрощавшись, он пошел дальше. Заходил в каждый дом, разговаривал о жизни и о том, что надо восстанавливать церковь. Лица людей светлели. Значит, даже в самые темные годы безбожия в душах людей все-таки теплилась одинокой свечкой вера в Бога. Видно, от старшего поколения передался им этот животворящий свет.


Вспомнил Глеб Николаевич то время, когда мать и тетя Маша под большие церковные праздники уходили к тете Анюте, бывшей монашке, чудом уцелевшей в годы репрессий. У нее было Евангелие, и она тайком проводила богослужения. Возвращались домой какие-то просветленные, умиротворенные. Он уже учился в классе седьмом и понимал свое невольное приобщение к этому запретному таинству.


В их доме всегда висели иконы. Мать, тетя Маша и дедушка Федор усердно и благоговейно молились утром и вечером, и в эти минуты Глеб чувствовал чье-то незримое присутствие. Может быть, потому, что они обращались к Богу и Пресвятой Богородице как к живым людям, стоявшим напротив них.


Теперь он понял, чье это было присутствие.


За день Анистаров поговорил со многими людьми и пригласил прийти на сельский сход. Все соглашались, что церковь нужна, и это его радовало.


Неприятно удивил разговор в доме Свирякиной, известной самогонщицы и сплетницы. Как только она услышала, зачем пришел Анистаров, на ее лице появилась насмешливая гримаса.


— Ты что же, Глеб Николаевич, вроде колхозного бригадира ходишь, оповещаешь? Помнишь, как наших матерей бригадиры выгоняли на работу?


— Помню, — спокойно подтвердил он. И жестко уточнил: — Только я не выгоняю, а приглашаю.


— Все верно, — поспешно согласилась Свирякина. — Церковь, может, и откроют, только ходить в нее некому будет. Вот с нашего самого длинного порядка, знаешь, сколько на работу в совхоз ходят? Нет? Пятеро. Остальные старухи.


— Сейчас разговор о сельском сходе, — напомнил Анистаров. — А кто будет ходить в церковь, посмотрим.


— Ну что же. Я тоже приду на сход,— снисходительно пообещала Свирякина, словно разговор шел о пустяковой затее.


— Иконы у тебя хорошие, Валентина Федоровна, — заметил Анистаров.


— Сын мой в городе живет, предприниматель, — с гордостью сообщила она. — Вот Сережа и привез.


Из дома Свирякиной Глеб Николаевич вышел с нехорошим осадком в душе: иконы в доме есть, а веры-то, видно, нет.


Он вспомнил, как мать когда-то, вздыхая, сокрушенно говорила, как жаль, что в нашей церкви нет службы. Матери давно нет на свете, и вот подошло время, когда ее заветная мечта может исполниться. Или не исполнится: в епархии могут засомневаться, стоит ли открывать церковь, если не будет прихожан?


Почти половина ночи прошла в раздумьях и воспоминаниях.


Полностью повесть читайте в журнале "Петровский мост" №3 за 2017 год,
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх