petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Место под солнцем

Рассказ
09.10.2017 Светлана Твердохлебова
// Проза

Анна шла дворами, о чем-то думала, о личном, невеселом — будто в океан холодный входила. В один момент сердце сжалось так, что не смогла идти дальше. Присела на скамью. «Какой-то любовный инфаркт!» — думает Анна. Так и представила, что отчалит отсюда в другой мир прямо на этой скамеечке, как на лодке, по волнам высокой травы, что, не кошенная, обнимает ей голени. 


Солнечный поток рекой стекает с холма, на который ей нужно взойти. Перемогая себя, Анна тащится наверх. Трое мальчишек в шортах сбегают по дорожке со всех ног, громко топая. Поднявшись, она озирается. Подъехала машина, из калитки выбежал маленький пацан навстречу, за ним проковылял дед. Молодой мужчина, вылезая из машины, весело спрашивает: «Ну что, нахулиганил?.. Наказать тебя?» — «Не-е-ет!» — так же весело заливается смехом мальчишка. Анна подавляет вздох.


Путь лежит через частный сектор. Вот и колонка у дороги за поворотом спряталась в зарослях малины. Хотя есть вода на каждом дворе, а старые колонки вдоль улиц продолжают нести службу. Кто-то невзначай наберет с них ведро, а то и машину помоет. И случайному путнику в жаркий день подмога. Анне часто кажется, что за поворотом она встретит русскую деву в длинном сарафане с коромыслом. Допустим, подходит к ней молодой офицер с эполетами, с пышными усами, интересуется с горящими глазами: «А нет ли у красавицы аккаунта в соцсетях?» А дева, потупив глаза, ему и отвечает: «Нет-с, не имеем, у меня и планшета нет вовсе, да что-то и не хочется». Офицер, озадаченно хмыкнув, комментирует: «Ну, посконность-то, она свойственна глубинке… Привет купцам да боярам!» «Купцы были в роду, правда ваша, разводили скот на мясо и делали льняное масло. В семье деда по матери было семнадцать детей». И блики воды от ведер прыгают по лицу…


Любит Анна такие картины в уме рисовать. Ей расфокусироваться пара пустяков: воображение тут как тут. Вот, скажем, в детстве далось бы ей сто лет макраме, если бы не расположился новый кружок в заброшенном доме без вывески. Аня с удовольствием посещала «тайное общество посвященных». Плетение веревок напоминало священнодейство. Аж волосики на руках вставали дыбом! Если бы то был обычный кружок в Доме пионеров, она бы и ухом не повела. Ей сейчас тайный кружок макраме точно бы пригодился: какое-то нервное нынче лето!


А однажды она в который раз опоздала в школу. На вахте тогда завели порядок отбирать дневники у опоздавших. В то утро Аня проскочила безнаказанно, никакого контроля не застав. Учительнице же соврала, что дневник забрали на входе. «Очень хорошо!» — злорадно подметила училка. Аня прошла на свое место, радуясь, как она ловко перехитрила классную. Доставая принадлежности из рюкзачка, она по привычке аккуратно положила тетрадь и… дневник на угол парты. Надо же так спалиться! Над ее головой гремело негодование обманутой учительницы. А на глаза Ани наплывало явление природы. Той осенью выпал ранний снег, и деревья поспешили сбросить всю листву от неожиданности. Многие листья были еще свежими. Так и стояли у нее перед глазами эти испуганные ветки на белом снегу, пока учительница выводила в дневнике красной ручкой грозную надпись, от волнения написав: «Обнамывает учителя!»


Анна по сей день тешит себя фантазиями, боясь схватить вирус осоловелой скуки, который может крыться где угодно, в самых неожиданных местах — в нелепой фигурке льва перед бутиком или в веселых компаниях, равнодушно текущих мимо… Но вместо лубочной картинки Анна видит перед собой бомжиху с изысканным именем Жанна, та кормит котов. Ее лицо с волевым подбородком, прошитое вертикальными бороздами морщин, словно вылеплено скульптором из единого куска глины. Должно быть, когда-то красивое лицо — нынче застывшая скорбная маска. На самом деле Жанна никакой не бомж, есть у нее комната в доме недалеко от города. Но в городе она коротала время с бомжом Толиком в гараже-ракушке, согревая несчастного холодными ночами. К себе его взять отчего-то не хотела. Однажды Анна подошла к ним с предложением позвонить в ночлежку для бездомных. Оказалось, что она была не первой. Толика пугала перспектива работать за кров, он был немощен. Благообразный высокий старец с длинной бородой, на обеих ногах у него отсутствовали пальцы — сам отрезал отмороженные… Днем они с Жанной шарили по помойкам, искали еду. В свободное время Толик читал газеты и книги, сидя под задранной ракушкой, временами разражаясь то матерной бранью, то не менее злым кашлем. Иногда его навещали приятели из окрестных домов. Они напивались и валялись в траве у гаража, блаженно заземляя биотоки бренной плоти.


Анна как-то выменяла у Жанны часы: обычные, женские свои часики поменяла на молодежные, с надписью «Пепси». Они громко тикают во время пауз в темноте в изголовье, когда Анна ночует у своего парня. А стрелочки у этих волшебных часов в темноте светятся!


 Недавно Толик из гаража пропал. Сначала появилась куча ветоши рядом с гаражом, которая затем превратилась в золу. Потом исчез и сам гараж. Анна решила, что Толик, наконец, согласился на ночлежку. Она подскочила к Жанне с вопросами. По глазам той пробежала тень мучительного узнавания, и она любезно улыбнулась. Оказалось, Толик умер. Девушка посочувствовала Жанне. Та устало скривилась:


— Он меня чуть не убил. Вон погляди, — она сняла панаму. — Половина головы вообще была выбрита.— Мы побрехались с ним в тот раз. Я сказала, что кормить его больше не буду. А он взял грабли да как саданет! Кровищи из меня лилось! Вот так, — она показала руками поток. — Волосы уже отросли, я их покрасила. Хорошо прокрасила-то? — она повертела головой как-то даже кокетливо и поворошила волосы.


— Хорошо, — Анна смотрит во все глаза на этот жуткий шрам под волосами — воплощение людской ненависти. Ее передергивает. Отросшие волосы прикрывают безобразный рубец, замечательно переливаются на солнце всполохами рыжины.


Они сидят молча, пришибленные солнцем. Прохожие ходят неспеша, замирая и цепенея на ходу — ловят сентябрьское тепло всеми конечностями, хватают губами, запрокидывая лица. 


— И вы больше не кормили его? — тихо спросила Анна.


— Куда я денусь с подводной лодки!


— Видно, любили?


— Какая-такая любовь-морковь, — Жанна снова брезгливо поморщилась. — Жаль его просто, пропал бы. 


— Да… — задумчиво выдохнула Анна. 


Жанна хитро скосилась на нее:


— Я гляжу, душа у тебя добрая, отзывчивая.


Тут старуха внезапно метнула жесткую ладонь Анне в подмышку. Та испуганно отпрянула. Жанна с удовольствием понюхала руку. 


— От тебя женщиной пахнет. Правильно, молодец. Я тоже не люблю все эти дезодоранты. От человека должно пахнуть человеком! — Жанна сардонически хохочет, видя смущение Анны. Девушка, сгорая со стыда, уносит ноги.


Кончились гаражи, дальше длятся крепостные стены многоквартирных домов. Скоро стемнеет, и окна будут светить нестерпимо чужим уютом кисейных занавесок и желтушных ламп. Как миновать все эти унылые места, которые властно берут в плен своей хандры? Не знаешь, с какой стороны произойдет захват. Особенно рискованно сейчас, когда день близится к концу и окружающее вдруг обретает четкие банальные контуры. 


Ей нужно в общежитие, в котором она снимает комнатенку. Ох уж эти общаги — конгломерат неустроенных судеб. Почему они всегда находятся на отшибе и производят впечатление дыры? Неуютной «черной дыры» — воронки массового трагического биополя. Говорила мама — надо учиться, грызть зубами науку, не то затянет туда — к бомжам.


И Анна тужилась, изо всех сил рвала науку, обучаясь журналистике в институте в областном центре, куда она приехала из небольшого городка. Добросовестно готовила курсовые, просиживая в научной библиотеке не по одному часу. Наконец-то ее мытарства были вознаграждены, и она получила диплом, а с ним и должность штатной журналистки в новом глянцевом журнале, призванном стать навигатором в культурной жизни города. Зарплата была мизерной, но Анна была счастлива, и родители были ею очень довольны.


Анна из кожи вон лезла, доказывая свой профессионализм. Лишь недели через три усердной работы без выходных до нее стало доходить, что если рекламодатели так и не клюнут на новое издание, то оно закроется. Молодой парень, удачно разместив вложения на бирже и сорвав куш, решил на вырученные деньги поиграть в издателя… Анне было невмоготу подчиняться редактору, ничего не понимающему в журналистике. Располагалась их шарашкина компания в арендованном кабинете в центре города и весело ждала закрытия. Кроме нее, журналистки, в штат входила девушка-дизайнер. Миловидная пигалица, она готовилась к свадьбе, и все ее разговоры вертелись вокруг волнующего события. В менеджеры по рекламе взяли ее высокую подругу. И то не сразу, никто не хотел идти по объявлению в сомнительное издание. Эффектная красотка на каблуках по утрам полулежала за столом и посасывала из жестяных банок энергетики, которые ей ничуть не помогали, потом вяло принималась обзванивать организации. Молодой редактор пытался охладить журналистский пыл Анны и удержать на рабочем месте, заставляя ее редактировать сайт, спутник бумажного издания. В который раз он показывал Анне, как заполнять таблицу киносеансов, но Анна постоянно что-то путала. 


 Вот он снова стоит у нее за спиной, довлеет над Анной за компьютером, окутывает ее зловонным дыханием, терпеливо показывая порядок заполнения таблицы. Анна не дышит и боится пошевелиться, словно муха, пойманная в паучьи сети. Девушка изо всех сил старается запомнить операции, потому что пигалица ей пригрозила: «Я помогать тебе не буду!» Но все равно он объясняет слишком быстро, Анне трудно запомнить, ведь она в Интернете новичок. Молодой начальник в грош не ставит ее сверхурочную работу и умение выкапывать из-под земли события даже в мертвый летний сезон. Что толку, что первый номер журнала получился таким насыщенным? Он раздражен, что сайт буксует. И вот, улучив момент, Анна вновь убегает из кабинета на открытие театрального сезона, так и не научившись «сжимать» фотографии и размещать их на сайте. Над ней сгущаются тучи, Анна это понимает. Ей известно, что компания новоявленных коллег уже ходила обедать в ресторан без нее.


В коридоре общежития компания девочек репетирует какой-то танец без музыки, под «раз-два-три». Анна закрывает дверь своей комнаты за собой и прислоняется бессильно к двери. Затем валится на кровать. Поспать бы «минуточек шестьсот», но у нее сегодня свидание. Ванька обидится и не поймет, если она опять отпросится. Полежав, Анна пересиливает себя, встает и идет на кухню. Сковородки разинули круглые пасти в зевоте. За спиной послышалось знакомое шарканье. На кухню медленно, как тень, входит худая старуха в мужской рубашке и джинсах, с хмурым лицом обиженного постаревшего ребенка. Все, это надолго, хоть бы отделаться от нее побыстрее. Обычно старуха забавляет ее разговорами, но сегодня Анна торопится. 


Из-под пепельных вихрей цепко глядят на Анну узкие, припухлые глаза. 


— О! Их знали только в лицо! — начала она с любимой присказки. — А я думала, никого нет. Как дела?


Анна показывает большой палец. 


— Как личная жизнь?


Анна одновременно пожимает плечами и разводит руками.


— Хреново?


Анна кивает головой.


— Что ты все показываешь? Нет чтоб сказать что-нибудь! — говорит старуха насмешливо. Анна в замешательстве, ведь бабка почти ничего не слышит. Чтобы что-то сообщить, приходится орать ей в правое ухо, и то частенько не понимает. 


Показывает Анне квитанцию о квартплате. 


— Это мне куда идти, в банк? — Анна согласно трясет головой. — А какое сегодня число? — огорошивает старуха.


— Девятое сентября!!! — кричит Анна ей в ухо.


— Девятое сентября? — недоверчиво переспрашивает. — А кто там завелся? — кивает старуха Анне на живот. Анна мигом втягивает живот и улыбается. — Правильно, надо себя держать! Я вон тоже, как Майя Плисецкая, хожу. Только она на цыпочках ходила, а я — на пятках. Натоптыши, сука, замучили… Стану посреди улицы. Меня спрашивают: «Вам плохо?» «Нет, — говорю, — мне хорошо, солнышко светит. Только попить нечего». — Старуха щелкает пальцем по горлу.


Анна покатывается со смеху. Старуха всегда бубнит одни и те же истории, разбавляя их свежими шутками, грубоватыми и изящными одновременно, которые неизменно веселят Анну. Обычно Анна занимается готовкой или украдкой копается в смартфоне под ее монологи, которые девушка знает почти наизусть. 


— …А я вон, вишь, новый календарь купила, с собакой! Я в год Собаки родилась. И меня собаки спасли. Мама велела Славику присматривать за мной. А он на море с мальчишками ушел. Я упала на бетонный пол во дворе и описалась. Меня собаки окружили и грели… А ты на Колыме была? Будет скучно — приезжай! Помню, как заключенных подкармливали. Картоху им носили, морковь. В тайге они мало что найдут сами. Саранку там, черемшу. Как они нам были рады! Там люди другие совсем… Я бы вернулась туда. Жарко тут у вас. Но у меня здесь мама похоронена. И Славик. Он с лестницы спускался и упал, о ступеньку ударился затылком. Мама следом ушла — не могла пережить его смерти. Меня осудят, если я от них уеду. Мне мама тогда сказала: «Люда, тую посади». А я притворилась, что не понимаю: «Мама, зачем тебе туя? Она ж до наших окон не вырастет!» Потом на могилке тую посадила… Каждый день ездила и проверяла, чтоб не выкопали. Так и прижилась. Завтра поеду опять на кладбище, конфет ей отвезу. Она любила карамельки… А тут я вечно закроюсь, наревусь. К соседу дети приезжали. А мне так завидно…


 Анна застыла с ножом в руке с острым укором совести за то, что мало уделяла внимания бабке. Про конфеты она слышала впервые. А та снова спрашивает:


— Так что мне с этой квитанцией, куда идти? В банк? Точно в банк? А какое сегодня число?


— Девятое сентября!!! — кричит ей в ухо Анна.


Как ни жарко днем, а вечерами уже знобит. Анна поежилась, выйдя в сумерки на улицу. Можно пустить слезку, капризную и жалкую, а осень все равно вступит в права, когда только пожелает, с ней и зима. Однако ее минутную грусть нарушила дамочка, которая энергично вела за собой двух малышей, держа их за руки. Анна попалась ей на пути, и та рявкнула: «Шевели батонами!» Девушка испуганно отпрыгнула. В автобусе парень разговаривал со своей женой по телефону ласково и напористо: «Ну… ты же сваришь мне борщ? Я… да, хочу! Ну… мне хочется твой... Мне надо погреться!.. Ты же согреешь меня?» — кокетливо завершил разговор. 


Анна устало приклонила голову к окну. На нее во все глаза пялился мальчишка с чистым лицом, сидящий напротив, одетый в серую клетчатую рубашку и зеленую рэперскую шапочку. Анна посмотрела в ответ снисходительно — взглядом старшеклассницы на первачка. С мыслью о том, что мальцу лучше не знать о будущем. Мальчик разглядывал Анну и не замечал, как его самого изучает другой пацан, сидя чуть поодаль и свернув голову набок. Анна усмехнулась.


Хорошо быть легкой и подвешенной, как облачко. Хорошо быть молодой, вызывающей жадное внимание окружающих. И самой замирать-цепенеть при виде какой-нибудь диковины. Ибо времени впереди столько, что вроде как и девать его некуда. Ей казалось, если она будет цепляться взглядом за всякие мелочи, душа ее никуда не улетит отсюда, так и будет в дальнейшем бесплатно смотреть кино, в котором она пока что в кадре. 


 Она снова пришла к Ивану в гости. А он словно не рад. Может, и правда, недоволен? Не улыбнется, ни тени приветливости в голосе. Да что же это такое! Смотрит хмуро, а то и вовсе старается не глядеть в ее сторону. На лбу меж бровей залегли две морщинки, как вертикальный знак «равно», нижняя губа капризно выкатилась, что испортило смазливое детское личико брюзгливой миной.


Она провинилась — пропустила уже вторую встречу, о которой договаривались заранее. Что поделать, Анна из-за новой работы почти не принадлежит себе. В ее молодой жизни столько забот — девушка ума не приложит, откуда они берутся, и покончит ли с ними когда? Она вообще не понимает, как ей хватает сил выбираться на эти свидания. 


Иван метнул на нее оценивающий взгляд. Анна знает, что сегодня не подкачала. На ней серая с черным орнаментом кофточка фирмы Dream — это не может быть промахом. И он подтверждает. Уж лучше бы молчал! Его комплимент похож на выговор: требует, чтобы она всегда была такой же прекрасной, не то ему будет стыдно. Как в тот день, когда они ездили на радиорынок. «Тебе было стыдно?» — севшим голосом спросила Анна. «Мне не было стыдно рядом с тобой, но мне было стыдно за тебя», — уточнил с важным видом, ничуть ее этими словами не ободрив. Ведь она надела тогда, по ее мнению, лучшее свое платье — синее, отделанное металлическими цепочками, словно аксельбантами. Может, всему виной задрипанная куртка в цвет платья, но ведь тогда было так холодно! 


Анне надоело слушать его лекции о том, какой должна быть современная женщина, чтобы занять достойное положение в мире. Чует ее сердце — не выдержать им испытаний. С тех пор как они встречаются, пару норовят растащить все кому не лень. Вокруг Анны вьются парни один другого лучше, а девушки Ивана не оставляют в покое. Удивительное дело, поодиночке были никому не нужны. Может, какие-то неизвестные науке «флюиды любви» сделали их такими привлекательными для окружающих? 


Ах, если бы они еще друг с другом ладили! А то бубнят друг другу всякие гадости. Иван запугивает Анну: я, мол, жесток, люблю подавлять, вначале измучаю — потом женюсь. Анна уже успела понять, что дружок совсем не шутит, как она поначалу решила. И сетует, что не дождаться ей результата опытов. На них она не подписывалась! Вот наскребет по сусекам остатки самолюбия, и как тот Колобок — только ее и видели! 


Анна лежит рядом с Иваном на животе и душит в подушке свои обиды. Ей хочется глубже вдавиться в матрас, прямо-таки врасти в него — словно в зыбучие пески, погружается она в безрадостные мысли. Что это за любовь такая — когда вся напряжена до боли? Почему нельзя просто любить и радоваться жизни? Анне его жаль. Похоже, он не очень счастлив. Она видит, как парень мучается от неприкаянности и заранее ненавидит будущую работу. Выпускнику режиссерского факультета местного колледжа искусств не светит в этом городе ничего путного. Анна не находит слов утешения, но ее затопляет волна нежности, она концом своего локона, как метелочкой, щекочет ему нос. Иван ловит ртом ее пальцы и легонько их покусывает, рыча как пес. Потом просит: «Ну-ка, сделай так еще раз!». «Как бы не так!» — смеется Анна. 


Наутро недоспавшая Анна одевается, а Иван смотрит на нее и курит. По его лицу, как облака, проносятся мысли. Оценивает искусство девушки, которая решила понравиться. Анна пытается нарисовать стрелки. Вот уставился! Зря она это затеяла: в данном деле нужна твердая рука. Кисточка дрожит. Веко внезапно дергается, и линия смазана. Они снова шипят друг на друга... Анна идет завоевывать место под солнцем с больной головой. 


Серия стоп-кадров. Вот Иван покровительственно обнимает Анну за плечи. Они идут в обнимку по лестничной клетке. Поцеловались. Анна вскидывает руку в прощании и легко сбегает по лестнице. Такое бесплатное кино.


Девушка идет и слушает тихий, умиротворенный шум деревьев, поющих о ласках. При мысли о новом свидании заходится сердце — его пухлые, резко очерченные губы… Цепкие объятия. Почему им так трудно глядеть друг другу в глаза? Ей жара нипочем — внутри горько-мятный холодок. Это сердечные клапаны залипают от смертной тоски.


Анна приглашена в библиотеку на открытие выставки народной фотостудии — молодых ее воспитанников. Резки контрасты, мрачны сюжеты. Беззащитные героини. Одна смотрит в карманное зеркальце — в боевой раскраске глаза, как у грустного клоуна. А вот домохозяйка посреди домашнего хаоса застыла в растерянности, с извиняющейся улыбкой… Анна узнает себя во множестве лиц.


Вера Петровна, библиотекарь, приглашает в гостевую комнатку. Роста она невысокого, круглолицая, с пухлыми щечками, ручками и ножками, очень миловидная. Распущенные волосы часто струятся по плечам теплой волной, как и сегодня. Она любит шляпки и поболтать, и то и другое считается ее причудой, если не придурью. Все знают, какой у нее непростой характер. Уж если ее взгляды не совпадают с вашими, то убедить ее в чем-нибудь — Сизифов труд. Она стоически, с ноткой трагизма, переносит любые споры. Впрочем, жить без них она тоже не может и не желает. 


В комнатке рухлядь любовно облагорожена домашней атрибутикой — на серванте висит календарь, стол накрыт ажурной скатертью… Расставлены чашки, тарелки с печеньями. Посреди стола горделиво восседает пузатая трехлитровая банка с водой, из которой желтыми язычками вспыхивают свежие шпажники. Их утром сорвала у реки Вера Петровна, бережно принесла с возмущенным рассказом о том, какую свалку устроили отдыхающие… 


Несколько посетителей выставки заходят выпить чаю. Терпеливо ждут кипячения, слушают шум чайника, сидя смирно на своих местах. Поначалу каждый глядит в свою сторону.


— Ты чего такая? На тебе лица нет… — спрашивает Анну Вера Петровна.


— Жарко.


— Как дошла? Испеклась, небось?


— Под деревьями пряталась…


— И то дело! Скоро деревьев в городе совсем не останется. Бедный, лысый наш город! На центральной улице спилили прекрасный граб... Зачем? Жил себе поживал, ждали под ним люди светофора, бабушки молоко продавали. А сейчас от гимназии до церкви — ни одного дерева на три километра. Жарит, как на сковороде! 


— Да… эти… шкодники они мелкие, а не власть, — проворчал пенсионер, сидящий в углу.


— Нет, тут я вот что замечу. Любая власть — от Бога и соответствует уровню народа, который состоит из людей. Значит, каждый гражданин России-матушки вставай, живи каждую минуту, согласовываясь с совестью, которая есть голос Бога внутри каждого из нас, и стой так непоколебимо, как стояла Брестская крепость! В этом наша победа. 


Тут вторая библиотекарша, которая стояла и подпирала стенку и едва ли не сползала по ней, вдруг встрепенулась и вытянулась, как струна. Она похожа на крестьянку в платочке. Маленькие и близко посаженные глаза ее удивленно расширились, а гордый прямой нос с горбинкой словно бы заострился.


— Это. Просто. Лозунги, — сказала она.— Что значат такие слова? НИ-ЧЕ-ГО! Нашли бы уж нормальные. Я вот тоже, может быть, воин. И многие у меня могут помощи испросить. Но каждый думает, что он сильнее и умнее других. И я не настаиваю. Что это вы, Вера Петровна, все нас поучаете? А люди мы, слава Богу, взрослые, некоторые тут постарше вас. Уж как-нибудь разберемся в сложностях жизни. 


— Дарья Алексеевна, я придерживаюсь пословицы: век живи — век учись. И учусь у всех; благодарю Бога, что он мне постоянно посылает людей, которые намного умнее меня и делятся своими познаниями щедро, все они наполнены Богом, дающим всем без капризов.


— Это хорошо, это славно, что вы устроили такую замечательную выставку, но не забывайте, что это я заведую сектором искусств, и воспитательная работа тоже висит на мне, так что нет необходимости людям слушать ваши сектантские проповеди! — стояла на своем коллега.— Это мое сердце сострадает и болит за будущее поколение. Мы-то свое пожили. Что можно вырастить из молодежи, растущей в убогих дворах, скажите мне по пунктам? 


 Анна перестает понимать их реплики. Голоса доносятся будто издали. Как занятны эти люди, загнанные в клетушку, взбудораженные политическими тревогами, подсвеченные летним солнцем. Их лица играют живыми красками под пристальным Божьим взглядом в окно.


 Анна выскальзывает на улицу и устало идет вперед, не разбирая дороги, натыкаясь на прохожих. 

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх