petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Полонез Огинского

Рассказ
09.10.2017 Фёдор Ошевнев
// Проза

Основные события этой истории свершились в самом конце лета 2009-го… 


— Вера, давай уж наконец унормалим наши отношения, — настаивал за столиком кафе Polonez Роман Ласточкин — сменный мастер томского завода резиновой обуви, кряжистый молодой мужчина с широким лицом и квадратной челюстью.


— А что тебя в них не устраивает? — спрашивала Вера Гривенкова, инженер-технолог цеха. Оба итээровца когда-то окончили вуз в Воронеже по специальности «Технология переработки эластомеров». К Сибири и ее морозам они понемногу попривыкли, но воронежский говор сразу выдавал в них «иностранцев» коренным томичам.


— Да всё не по душе! — категорично заявил Ласточкин. — Согласись: мы взрослые люди, ни от кого не зависим. Мне четверть века стукнуло, тебе — уж прости — двадцать семь. Не пора ли нам причалить к семейному берегу?


— Ты ведь знаешь: однажды я уже пыталась и на редкость неудачно.


— Снова-здорово! Я-то тебя за время наших отношений чем обидел?


— Да, собственно, ничем. Просто ты и моложе, и вообще… Давай пока оставим всё как есть, а?


— У тебя к жизни подход неделовой! И что, что два года разницы? Это ведь не школа. Я не курю, не запойный, на каждую юбку не бросаюсь. В постели друг дружке подходим. 


Бойфренд и правда Веру пока что устраивал, но чтоб уж вприпрыжку за ним да в загс… Один раз на красивые ухаживания уже очертя голову повелась, так про это лучше бы и не вспоминать… 


— Послушай, а давай тогда так… — примирительно предложила Гривенкова. — Ты же в курсе, что у меня с понедельника отпуск и билет на малую родину взят. Вот побуду у родителей, с однокашниками встречусь: в этом году у нас как раз десять лет выпуска. Заодно на отдыхе и твое предложение серьезно обмыслю. 


Молодые люди вышли на улицу и распрощались: ехать им по домам предстояло в противоположные стороны.


Девятиэтажка, в которой у Гривенковой была однокомнатная квартира, удачно располагалась метрах в трехстах от автобусной остановки и в глубине двора. «Ты смотри: конец августа, а на улице никак не меньше двадцати градусов», — отметила про себя Вера, подходя к зданию.


 Она уже достала из сумочки связку ключей, когда с ближней лавочки поднялся и направился к ней высокий — под сто девяносто — мужчина лет тридцати. В отлично cшитом сером костюме в неброскую диагональную полоску с удлиненным приталенным пиджаком, подчеркивающим крепкое сложение владельца. В белой сорочке и подобранном в тон костюмной ткани галстуке. Через руку атлета была перекинута флисовая куртка «спайдер» цвета сланец — он всегда в моде, — явно из дорогих, в другой руке серо-белая спортивная сумка.


— Здравствуй, Вера, — обратился он к женщине. — Что-то припозднилась ты нынче с работы; я уж все глаза проглядел, дожидаясь. Так как, не узнаёшь? Оно конечно, сколько лет-то с нашей последней встречи минуло…


Гривенкова вникающе всмотрелась в слегка вытянутое лицо, на котором играла лукавая улыбка. Темно-русый ежик волос, слегка скошенные мини-бакенбарды, приплюснутые уши. Хищный и стремительный взгляд глаз холодного серо-голубого цвета, правильной формы нос. Тонкие поджатые губы активной волевой натуры, они как бы постоянно находились в напряжении. И милая ямочка на подбородке: изюминка, придававшая лицу трогательность и отчасти загадочность. Она же предполагает и сильный характер мужчины-бойца: об этой примете Вера когда-то слыхала, вот и всплыло сейчас в памяти.


Ах, эта ямочка! Явно знакомая ей. Откуда? Ну конечно! Это же точно он!


— Коля? Да не может быть!


— Слава богу, признала! Впрочем, за двенадцать-то лет и ты изменилась: потрясной красавицей стала! Одни очаровательные впадинки на щечках — знаки удачи и любви — кого угодно с ума сведут, натуру изысканную, эстетичную выдают. Ну и еще стремление к независимости.


— Тоже скажешь, «кого угодно», — заскромничала Вера. Осознавала ведь, что и гусиные лапки у глаз уж утвердились, и продольные морщинки на веках проглянули, и пусть ненамного, а раздалась вширь фигура. 


И всё же сердечко взволновалось: ведь это он — первый в ее жизни парень, Николай Беспалов по прозвищу Колька Бес! Смышленый, с недюжинной памятью, много чем увлекавшийся: и игрой на гитаре, и радиотехникой, и футболом, а позднее — карате. Но уж очень хулиганистым он рос, от природы ловкий на драку. А еще был вспыльчив, хотя и отходчив. За эту вспыльчивость его порой и именовали и Психом, и Чертом Веревочным.


Сразу в памяти ожили их походы в кино и городской сад, прогулки по его аллеям, объятия и поцелуи во время сеансов и в укромных уголках старинного парка, лихие танцы на летней эстраде. И жестокие схлесты, до которых Колька был великим охотником: ему вечно не хватало адреналина. Всё это происходило, когда Гривенкова училась в девятом, а Беспалов — в одиннадцатом классе.


Иногда до нее доходили слухи, что с так называемыми раздевчоночками Колька заходит куда дальше поцелуев, но, как говорится, рядом она со свечкой не стояла. А с ней, тонко подмечавшей любое неуважение к себе, первый школьный забияка вел себя относительно скромно. Впрочем, однажды он попытался-таки полезть к зазнобе в трусики, она же охамевшему ухажеру немедля душевную затрещину влепила — девушкой-то выросла бойкой. Да еще и рано приобретшей зрелость форм, так что немало мужчин заглядывались на школярку. А своевольник горькую пилюлю тогда безропотно проглотил. 


В то лето, когда Беспалов расставался со школой, наутро после прощального бала на центральной городской площади он пришел на выручку теперь уже бывшему однокласснику. С ним сцепились, уронили на асфальт и яростно охаживали пинками трое выпускников соседней школы. Как на грех, заступник тогда настолько перестарался в помощи, что сломал челюсти сразу двум противникам. И в итоге по приговору суда получил год условно за превышение пределов необходимой самообороны.


— Силу можно отражать силой. Это законно. Но при этом силы должны быть соразмерны, — менторски поучал обвиняемого по ходу процесса судья.


Нападавшим, с тяжелой руки Беспалова превратившимся в потерпевших, вкатили аналогичное наказание: другу-то Николая они три ребра тоже сокрушили. А перегнувшего палку защитника родители отправили от греха подальше к дядьке в Ростов-на-Дону. Парень с Верой и попрощаться не смог: отсутствовала она тогда в городе, к родне уезжала.


Вступительные экзамены в вузы к этому времени везде заканчивались. И в южной столице Беспалов вскорости снова встрял в крутую заварушку, получив за «хулиганку» уже реальный срок. Позднее Вера слышала, что парень и дальше пошел по кривой дорожке, и в родном райцентре Усмани, под Липецком, не появляется, потому как всё по тюрьмам, а оттуда на побывку не отпускают. 


«Хотя, судя по сегодняшнему прикиду, навряд ли он прямиком из мест заключения», — решила про себя Гривенкова, жадно вглядываясь в гостя из далекого прошлого. Вслух же спросила:


— Ты откуда? И куда? Надо же, какой продуманный и стильный наряд!


— Стараемся соответствовать, — мягко улыбнулся Николай. — Да я тут недалече на курсах повышения квалификации обретался, ну и решил к тебе заехать. Потом домой, на Ростов. А адрес твой мне еще с год назад кто-то из школьных дружков подсказал. Так ты как: под крыло пригласишь, или и дальше на улице ностальгировать будем?


 — Ой, ну конечно! — спохватилась Вера. — Только надо бы чего-нибудь на стол прикупить… 


— А не надо, — возразил Беспалов, — все уже здесь… — И тряхнул сумкой на ремне, в которой многозначительно звякнуло. 


В квартире Гривенковой Беспалов извлек из вместительных недр своей сумки и водрузил на кухонный стол полусладкое шампанское «Абрау-Дюрсо» и марочный коньяк. Рядом уложил крупную курицу-гриль, палку копченой колбасы, вяленого леща, порядочный кусок сыра рокфор, банку икры. Прибавил пластиковую коробку с развесным салатом оливье, пакеты с огурцами-помидорами и фруктами, коробку конфет «Ассорти» с пятью вкусами. И еще французский багет.


— Подготовился ты серьезно, — удивленно-уважительно оглядела Вера всё это великолепие, прикидывая, на сколько же он потратился.


— А то! — согласился Николай. — Вот ёшкин кот! Про минералку-то и забыл. 


— У меня, по-моему, есть… Да, точно!


— О’кей. Тогда я руки помою и... не против, если пиджак и галстук скину?


— Да за ради бога… — И Гривенкова поспешила в комнату. 


Там она быстренько переоделась в нарядное шелковое платье золотистого цвета в крупный горошек, с однотонным поясом и треугольным декольте; на уровне начала его просматривался старинный серебряный крестик на тонкой платиновой цепочке. Подкрасила губы, припудрилась, причесала ниспадающие на плечи сугубо черные, вьющиеся на кончиках волосы и вернулась на кухню. Тем временем из ванной появился Николай — уже без пиджака и с закатанными рукавами рубашки — и затяжным умиленным взглядом уставился на Веру.


— Какая ты, однако… Прямо Мадонна из глубины веков!


— Ой, да будет тебе! — слегка смутилась она. — Мадонны, они в платках и с младенцами на руках изображались. А у меня ни того, ни другого. Нет, замужем-то побывать довелось… Но недолго. И донельзя неудачно. Ладно, у самого-то как в марьяжном смысле? Мужчина ты нынче видный, да и в деньгах явно не нуждаешься, значит, женским вниманием наверняка не обделен. Угадала?


— Отнюдь. Холост я, — коротко поведал Николай.


— Что так?


— Да пока чего-то тоже не сложилось.


— М-м-м… — И Гривенкова, ощутив неловкость — еще подумает, что она его в постель тянет, — переменила пластинку: — Ты, как я погляжу, на сером цвете отчасти зациклен?


— Не есть противозаконно, — пожал плечами Николай. — Цвет осторожности, достоинства и компромисса. К тому же самый нейтральный из всех. Практичен, универсален и даже имеет скрытый сексуальный подтекст.


— Это ты на что намекаешь? — насмешливо вопросила Вера, одновременно подумав: а где же гость вообще-то собирается ночевать? Похоже, на ее кров рассчитывает? 


— Абсолютно ни на что, — открестился Беспалов. — Ладно, ты бы мне фартучек дала, что ли… 


Облачившись в него без всякого стеснения, гость взялся открывать банку с икрой, а хозяйка прошла в ванную. Хорошенько вымыла руки, еще раз причесалась, внимательно вглядываясь в зеркало: и правда, весьма симпатична, а значит, желанна, — и возвратилась на кухню. 


Всё из той же необъятной сумки Николай извлек цельнометаллический нож в раскладных ножнах цвета хаки, с особыми карманчиками по всей длине футляра, куда вставлялись деревянные плашки, и со шнурками-завязками. Конструкция ножен в раскрытом виде у Гривенковой невольно ассоциировалась со смирительной рубашкой: шнурки — ее рукава. Само десятидюймовое холодное оружие состояло из массивной уплощенной рукоятки с углублениями по обеим сторонам и относительно неширокого лезвия, слегка сужавшегося к острию, а соединяла их шейка. Вблизи острия прямолинейная режущая кромка круто изгибалась, обух ножа был скруглен, а клинок полирован.


— Что за инструмент такой занятный? — полюбопытствовала Вера, надевшая передник и взявшаяся чистить картофель. — А эти штучки в карманчиках зачем?


— Это своеобразные ребра жесткости, которые «инструмент», как ты выразилась, от случайной ломки защищают, — посерьезнев, ответил Николай, точными движениями нарезая нежную мякоть голубого сыра. — Для меня он рабочий. В общем, это малый ампутационный нож. Только ты не волнуйся: он у меня чисто для командировок, весьма удобная штука. Очень твердая углеродистая сталь, долго держит заточку, хотя точить его тоже надо умеючи и на особом бруске. Углубления на рукояти — для улучшения ее хвата и облегчения веса. Попробуй, возьми в руку, только, смотри, осторожненько: заточка добротная, бритвенная. Да не бойся ты, в самом деле…


Вера опасливо приняла нож.


— Ощущаешь, какая у него хорошая балансировка? Тяжести лезвия почти не чувствуешь, а сам он как бы является непосредственным продолжением руки… Ну, потешила душу — и будет… Та-ак, приступаем к сыровяленой. Между прочим, испанский продукт. А уж там толк в колбасах знают… Ладно, все это трепотня. Теперь — о главном. Ты ведь о моей послешкольной жизни вряд ли что толком знаешь… Вот разве в уши надули, будто бы я в криминале погряз. 


— М-м-м… — не смогла хоть что-то сказать Гривенкова.


— А я и не скрываю, что по молодости и дурости отсидел за «хулиганку». Мне тогда еще восемнадцати не исполнилось, потому, почитай, малой кровью и отделался — трехлетним сроком. Только чтоб знала: в южной столице я тоже справедливость отстоять пытался, как и после выпускного, да нарваться угораздило на сынков ну очень крутых дяденек. Тут еще и «условка»… «Ага-а, рецидивист, злодей, душегуб!» Вот жизнь меня мордой — и с маху в дерьмо. А оттоптал зону — взялся за ум, на лечебный факультет медуниверситета поступил.


— Вопрос на засыпку: а тебе твои мертвые клиенты по ночам не снятся? Типа, что они оживают, — полюбопытствовала Вера.


— Трупы не оживают! Вот коматозники, которых менты за откинувшихся приняли, вполне под ножом очухаться могут… Ну вот, стол сервирован. Давай пока первый тост под холодные закуски.


— Принимается. Так, вот вилки. Только ты тему все-таки смени…


— Разумеется, — отозвался Беспалов, сняв фартук и обдирая фольгу с «Абрау-Дюрсо». — А скажи-ка, подруга дней моих школярских, помнишь ли ты наш первый поцелуй — в смысле где и когда он состоялся? Ну-ка, подумай…


Пока Вера силилась мысленно вернуться в пятнадцатилетний возраст, Николай раскупорил бутылку без стрельбы в потолок. Беспалов налил игристого вина в фужеры на две трети объема, и со дна их устремилось множество пузырьков.


— Каким-то образом подсчитано, что в одной бутылке их порядка четверти миллиона, — просветил Николай. — Что ж, давай избегнем традиционного изначального тоста «за встречу», а выпьем за тот почти целомудренный, желанный и столь упоительный поцелуй, а потом я тебе напомню его историю. И ни в коем случае не закусывай конфетами! Сладкое напрочь перебивает вкус нежного вина, следующий бокал покажется кислятиной. Будем!


Закусили. Прожевав «мраморную» на срезе колбасу, Беспалов осведомился:


— Так по поводу испытательного лобызания ничего память из глубин не извлекла? Нет?.. Тогда открываю карты. Наш кинотеатр «Коммунар». Крутейший триллер «Скала» с Шоном Коннери и Николасом Кейджем. Ну?


— Твоя правда… — разом воскресло давнее событие в памяти Гривенковой. — Ну ты и феномен! — Сердце же ёкнуло: ведь помнит, однако! Так может — любит?


— Стараемся соответствовать. А между первой и второй перерывчик небольшой. Лично я перехожу на коньяк. — И Беспалов разлил спиртное. — Тост твоего имени: желаю божественной и истинной Вере космического счастья, вселенской удачи и вечной любви!


И земляки пустились в воспоминания… Тут вскорости поспела и картошка. Третий тост, четвертый. «Божественной» захорошело. Вдруг ее сотовый запел мелодией из культового мультика: «Расскажи, Снегурочка, где была?»


Звонил, конечно, Ласточкин.


— Слушай, ты как? Одной-то не скучно? А то, может, я тачку поймаю да быстренько к тебе? За полчаса точно обернусь! — просительно зачастил он.


— Нет! — отрезала Гривенкова, разом вообразив обоих мужчин рядышком.


— Ну почему? 


— По кочану! — обозлилась она. Надо же так уметь обломать кайф! С настырного бойфренда станется: припрется внаглую и будет потом названивать-настукивать в квартиру. — Поздно уже, да и вообще: у меня голова разболелась.


— Приятель? — деликатно спросил Николай Веру, отключавшую мобильник.


— Сожитель! — с прорвавшейся вдруг злостью выпалила она. — Приходящий! Навязался на мою голову! И моложе, и сверхрасчетлив, и в тылу папа-бизнесмен!


— Хм. Положим, далеко не самый плохой вариант.


— Но и далеко не лучший. Тюфяк он по натуре. И папа его не спонсирует: мол, для начала проявись сам. И вообще: койка — одно, по жизни же рядом шагать… Знаешь что, налей-ка и мне коньяку.


— Это по-нашему. Давай рюмку.


— Сейчас… вот, держи! Лей, лей полную. Ну да пойдет она не во вред!


И отведала золотисто-янтарной жидкости с мягким вкусом и цветочным ароматом. Память же тотчас воскресила ее первый в жизни стаканчик вина, употребленный когда-то с Николаем на пляже. 


— Крепкий. — Вера заела спиртное. — И душист… А давай еще, черт с ним! 


— Погоди, куда ты так лошадей гонишь? 


— Вперед и только вперед! Эх-х! Что ж она за сука такая, жизня?! Ведь одни сплошные разочарования! Муж все заставлял под его дудку плясать, а чуть словцо возрази — мат-перемат, потом и до рук дошел… Шиш тебе с прицепом! Развод! Катись на легком катере! Так он, тварь, еще и преследовал после… И вот теперь у моих ровесниц дети уж в школу пошли, а тут опять всё пока лишь в проекте… Давай, наливай!


— Без проблем. Ты только закусывай хорошенько и начни на этот раз с конфет. Возьми с фундуком… Или с кунжутом, а уж следом и мяска-зернистой…


Убедившись, что Вера после ассорти сжевала куриную ножку под оливье, присовокупила сырка-колбаски и бутерброд с икрой, Беспалов вдруг спросил:  


— А как ты к музыке классической относишься?


— Да по-разному, — в который раз за вечер удивилась Гривенкова, вспомнив об его увлечении гитарой. Играл-то он точно не ахти. — Хотя, вообще-то, не знаток.


— Конкретно — к полонезу ля минор князя Михала Клеофаса Огинского. Не исключено, что род его восходит к основателю Киевской Руси Рюрику Великому. Огинский был одним из лидеров Польского восстания конца восемнадцатого века, вел партизанскую войну, снарядив на личные средства крупный боевой отряд егерей, девизом которого было: «Свобода. Стойкость. Независимость». Когда же повстанцев разбили, бежал в Италию, в Венецию. Композитор-любитель, он сам прекрасно играл на фортепьяно, скрипке, виолончели, арфе. И создал немало полонезов, маршей, мазурок, менуэтов. Но лишь один его полонез с необычайно грустной мелодией, можно сказать, канонизирован. Эту музыку даже рассматривали в качестве гимна в Польше и Беларуси. Она абсолютна по той искренности чувств, которая возможна лишь у изгнанника. И потому не зря польский народ символично нарек этот полонез «Прощание с Родиной», порабощенной Россией, Пруссией и Австрией.


— Ну знаю такую мелодию. На фортепьяно исполняется, — вставила Гривенкова, отметив широкие познания гостя, сыпавшего подробностями.


— А также на клавесине, баяне, аккордеоне, виолончели, гитаре, мандолине, балалайке. Дуэтом баян и аккордеон, ансамблем скрипачей, духовым оркестром. И еще на стеклянной арфе — то бишь на хрустальных бокалах с водой, именуемых «ангельским органом». Существует даже её джазовая юмористическая обработка.


— Да откуда тебе всё это известно?


— Стараемся соответствовать… У тебя ведь музыкальный центр имеется?.. Прекрасно. 


Из той же серо-белой сумки был извлечен музыкальный компакт-диск.


— Присядем… — кивнул Николай на диван с текстильной обивкой розового цвета, приятно гармонирующей с бледно-розовыми же обоями. — На этом диске — пятьдесят различных исполнений полонеза Огинского. По большей части музыка без слов, хотя варианты с текстами тоже имеются. На русском, белорусском, польском и украинском языках. Но есть еще и а капелла — это вокальная музыка без инструментального сопровождения. А слова на музыку полонеза написаны уже в третьем тысячелетии. Автор их — Вячеслав Шарапов. Композитор, аранжировщик, клавишник и поэт милостью Божьей. Ну а теперь…


 И комната наполнилась задушевным славянским пением:




Песня летит, как птица, вдаль,


Ведь где-то там, в тиши лесной,


Стоит у синей речки дом родной, 


Где ждет меня любимая и верная, 


Где тихий мой причал,


И вечером в саду из дома 


Слышатся лишь звуки полонеза…




Николай опустился на колено перед устроившейся на диване Верой и подал ей руку:


— Мадам, позвольте пригласить вас на тур танца.


— Позволяю…


Поднявшись, Гривенкова исполнила очаровательно-шутливый реверанс, еще и пальчиками придержала подол платья. Крепкие мужские руки нежно обняли чуть располневший женский стан, и Вера доверчиво склонила голову в обрамлении черных волос на мускулистую грудь партнера…




Сон в ночи несет, несет к далеким берегам


Моей любви. А там всё так задумчиво и тихо,


Только волны, только свет и облака,


И мы с тобой в руке рука…




Страсть вспыхнула обоюдным стремительным порывом, губы мужчины и женщины слились в импульсивном и чувственном затяжном поцелуе. А потом Николай молча и легко поднял Веру на руки и понес: сначала к выключателю и следом к двуспальной кровати, застеленной шелковым, с атласной окантовкой покрывалом с крупным цветком розовой розы на белом фоне. На ложе любви опьяненная женщина постепенно утратила принадлежность себе. Внутри нее пробудилось неистовое желание, она жаждала наслаждения, и под искусными настойчивыми ласками томление охватило ее всецело. 


В такт равномерным движениям меж колышущимися округлыми грудями-яблоками с темными сосками жизнеутверждающе вздрагивал ажурный с золочением серебряный крестик с охранной молитвой «Спаси и сохрани», перешедший к Вере от упокоившейся бабушки, — а музыкальный центр, выставленный в режим повторного воспроизведения, раз за разом проигрывал:




К своим корням вернуться должны,


К спасению души обязаны вернуться…




И ни до, ни после, никогда и ни с кем Вере не было столь безумно хорошо в интимности, как этой незабываемой ночью… 


Она привычно проснулась в семь утра. Сквозь струящийся атлас оконных штор притягательного цвета коралла, придававших комнатному освещению едва уловимый розовый оттенок, в уголок-будуар трудно втекал рассвет. 


Николая в постели не было, а музыкальный центр утомленно молчал.


«Неужели ушел, сбежал втихую, по-английски? — взныло сердце. — Ну почему, за что, чем я его обидела?»


Набросив на голое тело халат, Гривенкова панихидно побрела к ванной. Беспалов, уже одетый в рубашку и брюки, сидя за столом на кухне, курил. На клеенке стояло блюдце-пепельница, лежали сигареты, зажигалка и — для чего бы? — малый ампутационный нож.


— Ну, здравствуй, моя утренняя Мадонна. Как спалось?


Вера инстинктивно запахнула халат.


— Привет, — обрадованно и немного смущенно отозвалась она. — Да хорошо спалось. Смотрю, ты уж давно встал — посуду успел перемыть. Извини, я сейчас…


Возвратившись на кухню, она увидела, что Николай выставляет на стол еду из холодильника, а на газовой плите уже подогревается чайник. 


Завтракали вчерашние стихийные любовники скованно. Нет, столь близкий Вере совсем недавно человек вовсе не прятал от нее серо-голубых затягивающих глаз, но во взгляде его — остылом и усталом — читалась какая-то неизбывная страдальческая тоска. И еще — что у вчерашних неистовых отношений по определению не может быть никакого будущего. 


— Коля, ты уезжаешь сегодня? — уточнила она за кофе, прикидывая, как вскоре будет смотреть в глаза Роману. Как-как… Так!


— Увы, Мадонна… через два часа поезд, — с тяжелым вздохом произнес Николай и решительно опрокинул остатнюю стопку спиртного.


 — Ясно… Да ведь и мне вообще-то скоро на работу собираться.


 Гривенкова всё чего-то упорно ждала, но чего? Уж во всяком случае, не предложения руки и сердца. Глупо… Ну провели вместе великолепную ночь любви, и на том спасибо. И все же она решилась спросить:


— Коля, ты номер мобильного-то своего мне оставишь?


— Знаешь, — не отрывая от нее сумрачного взора, отозвался Беспалов, перекидывая из ладони в ладонь ампутационный нож, — я аккурат вчера, как к тебе направляться, аппарат где-то посеял. Или щипач тиснул. Так что лучше ты мне свой дай, а я сразу перезвоню, как новый сотовый куплю.


Вера продиктовала цифры, но в душе ей не верилось, что ее мужчина на одну ночь хотя бы когда-то выйдет на связь…


Перед тем как покинуть квартиру, Николай достал из сумки диск со множеством вариаций самого известного в мире полонеза. 


— Возьми на память, — протянул Гривенковой. — Да бери, бери, у меня такие же еще есть. — И, властно приподняв Верин подбородок, одарил ее прощальным поцелуем. — И помни, что мы «к своим корням вернуться должны, к спасению души обязаны вернуться». Только, увы, не всегда это возможно. А теперь счастливо, и не провожай.


Сухо щелкнул английский замок. Вера мгновенно почувствовала слабость во всем теле. Отчаянно заколотилось сердце. На замлевших ногах она прошла на кухню. Плюхнулась на табурет, обеими руками прижала к груди музыкальный подарок и зарыдала. В голос. Безутешно. Обреченно… 


Вечером того же дня, меняя постельное белье, Гривенкова обнаружила под подушкой плотную пачку стодолларовых купюр в прозрачной упаковке, крест-накрест обклеенную листовой лентой-бандеролью с крупной надписью по центру: «$10.000». Под кирпичиком баксов толщиной чуть более сантиметра имелся блокнотный листочек. На нем непривычным почерком, с левым наклоном и раздельностью букв, было выписано: «Пресс перед тратами стопудово вскрыть, иначе мусора под статью подведут».


 «Это что — плата за постельные услуги? Очень дорого и очень противно. А Колька скот редкостный: эдак унизить, гад! — зло резюмировала Вера и совсем уж было нацелилась сжечь валюту в старой кастрюле, но в конце концов мудро запрятала пачку на антресоли. — Ладно, завтра у рыночных менял разберемся, не фальшивка ли, — подытожила она. — А ну как правдашние? Ха! Роман на такое не способен».


Доллары оказались настоящими. Заодно Гривенкова выведала, что их клиенту — физическому лицу — ни за что не продадут в упаковке: перед выдачей валюты сотрудник банка обязательно пачку вскроет и на детекторе проверит купюры на подлинность, а на счетчике банкнот их поштучно перечтет…


Спустя трое суток ночевавший накануне у Веры Ласточкин провожал ее на такси в аэропорт.


— Как только приземлишься, сразу мне эсэмэску отправь, — в который раз напомнил Роман.


— Да помню, помолчи уж, — резко отозвалась Вера.


— Какая-то ты дерганая в последние дни стала, — тоже с недовольством заявил Ласточкин.


…Посадку на самолет до Воронежа объявили вовремя, долетела Гривенкова отлично. И потом тоже без приключений доехала на автобусе до своего маленького райцентра Усмань.


 И вот она на пороге родительского частного дома, где пожилая мать со слезами целует единственную дочь в лоб, в щеки, в губы.


— Верунчик, золотко ты мое… Наконец-то, как я тебя заждалась…


— Мама, ну не надо плакать, ты, наоборот, радоваться должна, — успокаивала дочь, безотчетно вспоминая, как на этом пороге когда-то целовалась с Николаем. 


— Я понимаю, понимаю… 


Следующим вечером Гривенковы отмечали приезд Веры и принимали близких родственников. Старшая сестра ее матери тетя Мора — испанское имя, в переводе: «ежевика», — в недавнем прошлом врач-хирург с не по-женски сильными руками, беспрестанно курила. За хлесткость языка и забияческий характер коллеги еще с молодости прозвали ее Ёрой. Бездетная, пять лет назад она похоронила мужа: лейкемия. Сестра отца Александра — старейший бухгалтер горгаза и разведенка со стажем — Вера ее с детства звала тетей Алексаней, — всё силилась выставить «испанку» с сигаретой в коридор, но безуспешно. Сын тети Алексани, тридцатилетний Валерка — крупный, с уже наметившимся животиком заматерелый холостяк — служил замначальника в местном ОВД. Пришла и вся семья брата отца: простоватый дядя Толя, водитель автобуса, его жена-инвалид с имплантированным клапаном сердца и народившиеся еще до этой радикальной операции дочери Нелли и Белла. 


Собравшиеся уже успели причаститься дважды сухим винцом, когда к ним присоединился припозднившийся муж Нелли Олег — потихоньку идущий в гору предприниматель. Он принес коньяк и с места в карьер взялся его откупоривать. Вера, памятуя о недавней ночи любви, почти протянула рюмку:


— Плесни-ка и мне.


— Мать, ты что, уже на крепкий градус перешла? — удивилась Нелли.


— Это чисто по ассоциации вышло, — слегка смутилась Вера. — Просто несколько дней назад ко мне в Томске Коля Беспалов заезжал. По случаю, после курсов повышения квалификации; он от кого-то мой адрес узнал. С шампанским и тоже с «Дербентом» заявился, весь такой стильный: пиджак приталенный, сорочка кипенная, галстук отпадный… Вообще, сразу было видно: копейка в кармане у него нынче водится. Ну мы и пообщались за рюмкой немного, вот и всё. И он восвояси отчалил. Может, кто не в курсе, а Коля, после того как в молодости за «хулиганку» отсидел, медуниверситет окончил. Работает, правда, почему-то патологоанатомом, но, я бы сказала, по призванию. Он мне столько всего интересного рассказал! Например, что такие специалисты обязаны быть универсалами в медицине, а тела он вскрывает под музыку, с плеером и наушниками. И малый ампутационный нож демонстрировал, который для удобства с собой по командировкам возит.


На этом Гривенкова предпочла остановиться.


 За столом воцарилась могильная тишина, и только тетя Мора всё пыталась прикурить новую сигарету. Присутствующие уставились на Веру хмурыми взглядами. Наконец молчание прервал Валерка, разом посерьезнев и вывалив на голову двоюродной сестры безжалостную информацию: 


— Колька Бес нынче — во всероссийском розыске. По подозрению в совершении нескольких убийств. Он своих жертв, пользуясь умением расположить к себе, всегда ухитряется в безлюдное место затащить. Где и убивает. Специальным ножом… У него и погоняло — Патанатом. Радуйся, что он тебя не грохнул, теперь будешь долго жить.


Мать Веры приглушенно вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Жена дяди Толи громко икнула, у Веры же кровь отлила от лица столь молниеносно, будто Колька Бес с маху всадил ей в живот по рукоять свой инструмент… 


На следующий день Вера рискнула навестить родную школу, выросшую из старинного церковно-приходского здания с многочисленными поздними пристройками. 


На сабантуе по случаю десятилетнего выпуска она всласть пообщалась с одноклассниками. Но сегодня Гривенковой как на знакомом до боли дворе, так и в школьных коридорах, и даже в женском туалете — полнейший бред! — везде чудился нынешний Колька Бес, облаченный в серый костюм в диагональную полоску и всё поигрывающий ловко перебрасываемым из ладони в ладонь специфичным холодным оружием.


В глубины памяти он спрятался, лишь когда компания из семнадцати однокашников отправилась на застолье в самое престижное кафе районного городка «У воеводы». Там Вера пересилила болезненное желание вновь налить себе коньяку, удовлетворившись шампанским, да и того выпила немного. Она с переменным успехом принимала участие в бесконечных разговорах на тему: «А помнишь?», кое-как танцевала и слегка поощряла прямолинейные ухаживания Валерки Фазанова, первого хохмача класса, ныне остепенившегося и сумевшего открыть магазинчик по продаже автозапчастей.


Наступили новые сутки. Уже после обеда она решила прогуляться по городу. Вот он, бывший кинотеатр «Коммунар», где они с Колькой когда-то впервые поцеловались. «Помнится, по ранней весне Кольку после фильма аж четверо встретили, — нахлынули на отпускницу воспоминания. — Из-за чего? Да ведь после так и не признался… Как он их метелил! Люто! А мне: “Вера, беги!” Да почему ж я тогда так у него за спиной и осталась? Посчитала: обязана… И тоже кулачками отмахивалась и орала что есть мочи...»


Через дорогу шеренгой выстроились семнадцать бронзовых бюстов на мраморных постаментах. Аллея земляков-усманцев — Героев Советского Союза. 


«Он и здесь не упустил возможности кулаками помахать», — с горечью усмехнулась Гривенкова. А дело было так. Вечером накануне 9 Мая они с Колькой тогда снова вышли из кинотеатра после вечернего сеанса. Наобнимались еще возле афиши, пока основной народ не схлынул в разные стороны, перешли улицу, поравнялись с Аллеей героев… И вдруг Беспалов остановился и скомандовал:


— Жди здесь, никуда не отходи. Я быстро, вот только кое-кого, чтоб память фронтовиков уважали, поучу…


И пружинисто двинулся вперед. Тут-то Вера и углядела, как невдалеке трое довольно хорошо различимых под светом ближнего уличного фонаря парней окружили один из бюстов и бесстыдно облегчались прямо на мрамор.


— Эй, голубцы! — еще на ходу крикнул им Колька, — а друг у друга заглотнуть не слабо? 


Драка завязалась мгновенно. На сей раз Беспалов особо старался угодить ногой противникам именно в пах. И довольно быстро в этом преуспел, а после поочередно колотил осквернителей бюста головами о мокрый мрамор. Потом они с Верой задворками убегали от свистящего им вслед милицейского наряда. 


 — Коля, ну зачем ты так жестоко? — тихо пеняла Гривенкова, когда они уже домчались до прибрежных кустов Усманки и надежно укрылись в молодой листве густого ивняка.


— По заслуге и плата! — обозленно утвердил Беспалов. — Это же был бюст генерала Непобедимова! Он армии полвека отдал, он, можно сказать, всей жизнью фамилию свою подтверждал. А эти ссыкуны… Их убить мало! У меня три прадеда на войне погибли, так один — отцов дед, именно в кавалерийском корпусе Непобедимова воевал.


 Вечером, в постели, Веру вдруг осенило, почему это Беспалов заинтересовался биографией создателя полонеза, вписанного в историю музыки. Да ведь их судьбы во многом схожи: оба они потеряли родину! Вот только Михал Клеофас Огинский — большую, а Колька Бес — малую. Стали понятны и процитированные им перед уходом слова из песни: «К своим корням вернуться должны, к спасению души обязаны вернуться…»


Минули новые сутки, другие, третьи, и Вера осмыслила: ей позарез нужно сменить обстановку, иначе проклятый призрак от нее так и не отлипнет. Она и махнула сначала в Воронеж, а следом еще и в Липецк. Возвратившись по окончании отпуска в Сибирь, буквально атаковала своего бойфренда, чуть ли не за руку потащив его в загс. Еще больше Ласточкин поразился, когда Гривенкова с минимумом вещей быстро и прочно обосновалась на его территории, теперь лишь изредка — по крайней необходимости — ненадолго наведываясь в свою квартиру и почему-то упорно избегая ночевать в ней.


Через месяц Вера и Роман поженились, успев перед самой свадьбой обменять два своих однокомнатных жилья на трехкомнатные хоромы. А по ранним в тот год холодам Ласточкина защеголяла в изысканном зимнем туалете: песцовой длинноворсовой шубе — платиновой, с дымчатым оттенком, роскошной шапке из шкуры норвежской лисы, стильных, натуральной кожи сапогах, а также с элегантной сумкой цвета мокрого асфальта. И еще «холодный» гардероб Веры пополнился четырьмя костюмами: из букле, кашемира, драпа и габардина. Туфли она теперь к своим одеяниям выбирала, опять же, имеющие отношение к серому цвету: защитные, кварцевые, антрацитовые.


«Такие наряды хрен знает на сколько тянут, — ревниво шептались за спиной завидущие сослуживцы. — Вот тебе и серенькая мышка».


Роман сразу дорогие приобретения, справленные в один субботний день и без его участия, принял едва ли не в штыки.


— Откуда деньги? — пасмурно спросил он, обозрев вечером покупки.


— От проданного бабушкиного дома энная сумма осталась, — пояснила жена.


— И сколько же именно, если не секрет?


— Всё на мне. Посчитай сам, если уж так сильно интересуешься.


— Не понимаю, для чего такой шик, — буркнул Роман, изучив ценник шубы. 


— Ну я ж теперь мужняя жена, вот и стараюсь соответствовать.


— Чем? Сплошной серятиной? 


— Много бы ты понимал! Запомни: серый цвет — не для серых людей. И


я ведь и для тебя тоже старалась.


— Обоснуй. 


— А ты выйди минут на пять из зала, потом зайдешь и сразу поймешь.


— Ох, что-то ты темнишь… — не поверил Роман, но все же подчинился.


— Можно! — вскоре пригласила его жена.


Она стояла у разложенного дивана, облаченная в верхние обновы, с сумкой в руках.


— Ну и что? — непонимающе вопросил Роман. 


— А то… — И Вера быстро и изящно облизала губы кончиком языка. Потом слегка склонила голову набок и устремила на мужа призывный долгий взгляд. В глазах ее приманчиво играли тени. — Серый цвет имеет скрытый сексуальный подтекст… Я понятно изъясняюсь?


Медленно, соблазнительно она отложила в сторону сумку и расстегнула шубу. Никакой одежды под ней не было. Еще прельстительное движение — и шуба легко соскользнула с загорелых плеч (обладательница ее теперь посещала солярий). Оставшись лишь в серовато-голубых сапогах, Ласточкина наклонила голову назад и легкими движениями, неторопливо и чувственно поправила прическу. 


Понятно, что после бурного и продолжительного соития вторично поднимать тему дорогих туалетов мужу оказалось несподручно. Хотя впоследствии он к ней еще не раз возвращался, только, увы, так и остались для него дорогие обновы сфинксовой загадкой…


В мае 2010-го у супругов родился сын. Роман было попытался предъявить Вере несоответствие сроков, но та спокойно напомнила:


— А ты забыл, как перед проводами меня в отпуск, в аэропорт, у меня же и ночевал? Скажешь, тогда ничего не было, или как?


— Ну, было… Но ты же раньше, до свадьбы, всегда предохранялась…


— И со старухой бывает порнуха, — переиначила известную поговорку Вера.


В конце августа она выгуливала трехмесячного Коленьку во дворе. Малыш спокойно спал в коляске голубого успокаивающего цвета с серыми вкраплениями. Молодая мама увлеченно читала новый роман Дэна Брауна. И вдруг услышала:


— Здравствуйте. Вера Викторовна?


Перед ней стоял крепкий парень в полностью закрытом мотоциклетном шлеме «интеграл», весь облаченный в кожу.


— Ну допустим, это я. А вы-то сами кто? 


— Да это не столь уж и важно. Вам просили передать, вот, возьмите. — И протянул Ласточкиной небольшой сверток, упакованный в плотную бумагу и крест-накрест перевязанный бечевкой.


— Что это? И от кого? 


— Маленький сюрприз… Да берите, берите, внутри вовсе не бомба. Откроете — и сразу всё поймете. Только лучше дома. 


Но поскольку Вера «сюрприз» принимать отнюдь не спешила, бережно опустил его в коляску и едва ли не бегом двинулся к стоящему неподалеку серебристо-бордовому байку, за рулем которого сидел кожаный брат-близнец.


— Подождите! — окликнула Вера, но мотор байка уже взревел.


Сунув сверток под одеяльце, она заторопилась домой. В бежевом пакетике оказалась упаковка стодолларовых купюр — без каких-либо пояснений. Впрочем, они ведь и не требовались… 


«Почему он так уверен, что Коленька — именно его сын? — задумалась Вера. — Точно-то ему знать не дано... Самочинно себе желаемое за действительное выдает? У него ведь не только малой родины нет, но и семьи, так неужто он ее примыслил, а вместе с тем и право на заботу о нас? А я уже раз согрешила, кровавую матпомощь приняла и на теле ее ношу. Ох и спросится с меня там… Может, к батюшке на исповедь сходить? И доллары эти кровавые церкви пожертвовать? В сознании не укладывается: он — киллер, в розыске, отринут обществом. И такие сильные, ласковые, но они же и залитые кровью руки… Ах, Коля, Коля, смогу ли я когда-нибудь забыть ту ночь нашего нескончаемого полонеза? Ой, а какое же сегодня число? Господи, да неужто?..» — И в памяти стремительно возник… малый ампутационный нож.


Вечером того дня Роман после работы возвратился домой, открыл дверь ключом, переобулся в тапочки, прошел в зал и — опешил.


Вера сидела за журнальным столиком, на котором стояла уже початая бутылка коньяка «Дербент» КВ. Вокруг нее лежали курица-гриль с отъеденной ножкой, колбасная и сырная нарезка, огурцы-помидоры крупными дольками, стояли взрезанная банка лососевой икры и тарелка с оливье… А из музыкального центра «Ямаха», размещенного в мебельной стенке, тихо лилась незнакомая песня на знакомый мотив всемирно известного полонеза:




Там на холме — высокий храм,


К нему я в детстве бегал сам…




— Это что такое? — с трудом сдерживаясь, указал Роман на коньяк. — Как ты можешь? Ты же кормящая!


— Тише ты, — приложила палец к губам Вера. — Коленьку разбудишь, он совсем недавно заснул, сытый. И потом — я же не собираюсь всю бутылку в одиночку распивать, с удовольствием с тобой поделюсь. 


— Да что с тобой? Никогда бы не подумал! — осуждающе выговорил Роман и решительно выключил музыкальный центр. 


— А тебе и не надо. Присядь, раздели компанию с женой, отведай коньячку, закуси хорошенько. И пожалуйста, не мешай. Мне. Слушать. Это полонез Огинского со словами, специально написанными для ансамбля «Песняры». А капелла, то есть пение без инструментального сопровождения.


— И как часто ты теперь подобным прослушиванием заниматься будешь?


— Один раз в год.


— Тебе, похоже, к психиатру надо.


— Значит, так, дорогой, — насупясь, со скрытым неудовольствием взглянула на мужа Вера. — Выбирай: либо однажды в год, сегодняшнего числа, я выпиваю сто граммов коньяка под песенный полонез, либо — развод и девичья фамилия. И не воображай, будто это сказано для красного словца. Говорю: послушай музыку тоже, употреби, откушай. Но не смей меня обижать! Я ведь совсем немногого требую… Уразумел? А теперь — немедленно включи!


Ультиматум был озвучен таким тоном, что Роман сразу понял: его слабая половина действительно не шутит. Выматерившись про себя, он ткнул на кнопку воспроизведения. Колоритная песня зазвучала вновь.


И с тех пор вот уже на протяжении нескольких лет двадцать шестого августа, вечером, в семье Ласточкиных устраивается многократное прослушивание голосового исполнения полонеза М. Огинского под «Дербент» КВ.


В трехкомнатной квартире давно сделан дорогущий евроремонт; особенно продуман декор на кухне, в царстве Веры: на стенах — кафель грифельного цвета, при разном освещении меняющийся, как хамелеон; на полу — крупная плитка с шахматной укладкой: цвет слоновой кости чередуется с пушечной бронзой. Умело подобранная палитра создает утонченный и элегантный стиль. Впрочем, иные знакомые семьи утверждают, что «хозяйка зациклилась на мрачном колере», и это, мол, еще мягко говоря. 


Однако в зале и спальне серый вовсе не доминирует, а в детской отсутствует напрочь. Так как Вера обнаружила в сети информацию, что именно данный цвет в некоторых культурах связывается с туманом, неотчетливостью, затаиванием реальных очертаний кого-либо и ассоциируется с умением принимать неброское обличье. Лучше от греха подальше, да и от ребенка.


В квартире теперь обитает кот с чудной кличкой Миклеог. Непородистый, серый, с зелеными глазами, котенком он был бездушно выброшен на улицу в декабрьский вечер и замерзал у подъезда многоэтажки, где обреченного заметила, пожалела и приютила Вера. Роман поначалу резко настроился против нового жильца, но она, наблюдая за изголодавшимся животным, жадно лакающим из блюдечка молоко, наставительно заявила: 


— Пословица утверждает: «Кто кошку любит, будет и жену любить», да и вообще: встреча с животным такого окраса — к удаче в любом пути. Стоит лишь произнести: «Серая кошка — счастливая дорожка». А еще, по поверью, как раз сероцветки дом от всякой нечисти оберегают, хозяевам сил и здоровья придают.


Что интересно: у Веры токсикоз, проявлявшийся в начале беременности сонливостью, раздражительностью и особенно тошнотой — будущая мама тогда кофе, жареные яйца и любую рыбу даже зреть не могла, зато подсела на бананы и сухарики, налегала на мятный чай с лимоном и жевала имбирь, — после появления в квартире Миклеога чудотворно прекратился. 


Семья теперь имеет авто «Форд Куга» практичного серебристого цвета, скрывающего дорожную пыль и мелкие царапины. Для него рядышком с жильем удачно приобретен капитальный гараж. Ласточкин так и работает сменным мастером, хотя Вера успела дорасти до замначальника цеха: еще до ухода в декрет в ней нежданно и, главное, доказательно проявился талант управленца. Она уже давно и регулярно занимается классическим шейпингом с упором на упражнения для пресса и бедер, а дома установила велотренажер. Плюс питается по индивидуальной диете и заметно уменьшилась в талии, обретя почти совершенную фигуру. Вдобавок постоянно следит за лицом: массаж, подобранные лучшим косметологом города крема… Так что и «гусиные лапки», и морщинки у век теперь практически разгладились.


Коленьку возят в детсад с английским уклоном. Мальчик растет крепким, сметливым и очень высоким: Вера утверждает, в ее деда, мужа бабушки, чей наследственный крестик она носит; предок умер совсем непожилым от туберкулеза, подхваченного им когда-то на срочной службе в Риге. Но до чего же малыш эмоционален! Потому-то и твердо решено через два года отдать его в секцию традиционного карате, где помимо искусства квалифицированно постоять за себя особо заботятся о духовном росте ученика и совершенстве его терпения.


Год назад в гости к молодой семье впервые вместе приехали родители Романа, так его мать уже на второй день расплевалась с невесткой. Проходя по кухне, свекровь бесцеремонно пнула Миклеога, возжелавшего было мирно потереться гостье о ноги. Ну откуда бы ему ведать, что та котов на дух не терпит? Впрочем, животное не осталось в долгу и тяпнуло нападчицу за икру. 


Вскоре началась ужасная ругань.


— Я этого паршивца с балкона шмякну! — разорялась свекровь. — Как завтра на работу уйдете, так и вылетит серая тварь у меня птицей с седьмого этажа! Клянусь! 


Невестка в долгу не осталась: 


— Смотри, как бы я тебя сама с балкона не наладила! Поняла? 


Примирить круто закусивших удила женщин мужчинам так и не удалось, и Ласточкины-старшие тем же вечером укатили на вокзал. Уже сидя в вагоне, мать Романа желчно заявила мужу:


— Ну и стерва нашему сыну досталась! Я не я, если его с ней не разведу!


— Стерва, говоришь, — протянул супруг. — Вот на зеркало неча пенять…


И еще об особенностях нечастых прослушиваний «песнярского» полонеза в семействе Ласточкиных. Примерно за неделю до очередного Роман уже начинает злиться и тщетно мечтает: а вдруг Вера да и забудет о своей дурацкой причуде? Когда же наконец звенящие голоса стартуют под традиционно накрытый для этого особого вечера стол, безуспешно терзается во всевозможных догадках, инстинктивно пытаясь связать с а капелла прямо-таки неиссякающее бабушкино наследство, изводит себя мыслями о воображаемом преуспевающем любовнике жены… В итоге же постепенно и раздражительно выпивает под ненавидимую им теперь мелодию львиную долю конька. Вера, сидя рядом с Коленькой и держа на коленях блаженствующего Миклеога, всякий раз строго ограничивается лишь тремя рюмками.


А из колонок музыкального центра меж тем льются обворожительные, гибкие и красочные звуки, переполняющие сердце:


 


К своим корням вернуться должны,


К спасению души обязаны вернуться…

Загрузка комментариев к новости.....
№ 3, 2017 год
Авторизация 
  Вверх