petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Цветочные поляны

Рассказ
07.01.2018 Татьяна ЩЕГЛОВА
// Проза

Нине Ивановой




Когда я приезжала на эту дачу, то забывала обо всем: на душе становилось светло и щемяще-нежно, независимо от погоды и времени года. В начале мая у самой калитки встречали поляны удивительно воздушных и легких альпийских цветов, никто уже не помнил их названия и как они здесь очутились – нежно-голубые, почти неземные, светились и как бы пульсировали от малейшего ветра. Казалось кощунственным наступить на них даже в парусиновых легких туфлях. Но их было слишком много, куда деваться, и я ступала на эту роскошь, одновременно вспоминая о красоте ультрамарина, разбавленной белой цинковой краской на картинах великих художников; ступала на их воздушное облако, грезя о небесах иных и садах иных возможностей. Именно там, на этой даче, рождались такие мысли и чувства.


В солнечные майские дни – волшебные альпийские цветы цветут не более двух недель – я особенно любила сюда приезжать. Тем более, что других гостей в этом дивном месяце разгара весны не наблюдалось, и я оставалась вдвоем с хозяйкой, с Ариной Прекрасной, как все ее называли, а имя свое она получила в честь бабушки, притом, как и её тезка, пушкинская няня Арина, была добра душой и управительницей дома образцовой.


Я подолгу сиживала в плетеном кресле, которое намеренно ставилось в магическом круге цветов, испускающих еле уловимые ароматы, слушала вздрагивание виниловой пластинки на стареньком проигрывателе, где грудное женское контральто с нотками томленья и грусти зазывало в неведомые дали, подальше от городской суеты, из которой я вырвалась, вопрошая бархатным голосом: «Скажи, зачем, младая Лила?». Певица, которую боготворили Истомины – Арина и Алексей, ее второй муж, – исполняла мужские романсы, и никого это не смущало, напротив, вносило нотку особого шарма… В просторном круге цветов, в этой декорации, умело выстроенной Ариной как опытным режиссером, развивалась мизансцена, в которой одинокая душа, влекомая воображением, стремилась выскользнуть из земного и плотского в покой и благость безвременья. Хозяйка ненавязчиво подавала тончайшие блины со сметаной и джемом, больше похожие на произведение искусства, на кружево, нежели на еду, и это казалось таким же естественным, как солнечные блики и тишина вокруг. «Душа, – умиротворенно спрашивала я себя в такие часы и минуты, – чего тебе еще надобно?»


– Монастырский дворик, – однажды произнесла соседка Любаша, оглядев зорким оком девичьи наши посиделки и всплеснув руками (а целью ее прихода было подношение дачникам в виде щуки, которую поймал ее удачливый муж-рыболов). – С приездом!


Арину здесь любили. Летом на даче Истоминых собирались все вместе: дети, племянники и внуки с обеих сторон, его и её. В большой семье с равным азартом бренчали гитарой и посудным шкафом, бегали полураздетыми купаться на речку, заманивали гостей и постояльцев плотоядными ароматами кухни, накрывали с головой просторным гостеприимством, как скатертью стол. Хозяйка ко всему относилась творчески. Для малышей, которые плохо ели, изобрела «лисий суп» и «медвежью похлебку» (в нее добавлялась перловка и сухарики). Тайком, незаметно для всех, приносила к калитке лукошко с кастрюлькой и заговорщицки восклицала: «Ах, посмотрите, что там? Наверное, опять приходила лисичка?!» Верность предположения подтверждала горсть рассыпанных рядом грибов-лисичек. Какая, казалось бы, связь между грибами и Лисой Патрикеевной из ближайшего леса? Но никто из ребятни над тем не задумывался, да и зачем? «Лисичкин суп» поедался с лету, еще и просили добавки. Ребята верили в эту историю до 8-9 лет, и, возвращаясь из деревни в обе столицы, требовали от своих матерей «лисий суп», а те, бедные, не знали, что и сказать…


Спустя годы уже следующее поколение Истоминых заинтригованно тащило от калитки заветное лукошко… Сколько здесь их выросло, наполняя радостным визгом окрестности? Взрослея, дети подносили гостеприимному дому свои маленькие рукотворные дары: картинки из ракушек и вышивки крестиком, выполненные нерешительной, но благодарной рукой, их много набралось на стене на кухне, где круглый год кипел и ворчал чайник и готовилось нечто вкусное, сезонно-дачное для всех и любого, кто только мог зайти на огонек. Летом и в праздники гости не переводились ни днем, ни ночью, дом жил своей жизнью.


По вечерам хозяева запевали народные русские, украинские песни на два голоса: «Ой ты, рожь, хорошо поешь!», «Куда бежишь, тропинка милая», «В кiнцi греблi шумлять верби»… По традиции – так, видно, певали когда-то их родители. Арине Бог подарил голос и слух великолепные, а вот Алексею – увы, он вступал вторым голосом только на припеве, но всегда очень кстати. «Два сердца, а дух один», – объясняла феномен слаженных песнопений Арина, и выглядел их дуэт артистично и убедительно.


Мимо бревенчатого сруба, окруженного кустами сирени, чьи пышные гроздья благоухают в сезон, иной раз проезжали самодовольные гладкие внедорожники – стальные спутники нарождающегося поколения «вечно молодых и вечно богатых», напоминая шипящим шорохом шин о том, что время не остановилось. Но тогда еще можно было от всего этого отгородиться за гибкими кустами сирени….


Днем дачная компания дружно отправлялась на прогулку в хвойник или еще дальше – в соседний смешанный лес, темнеющий синим силуэтом – через узкую речку с деревянным мостком, чьи берега украшали длинноволосые ивы и в чьих водах водились те самые щуки и голавли. В лесу держались все вместе, боясь заблудиться или нарваться на хищника – чаща была настоящей, нешуточной, здесь обитали не только разные птицы, но, как утверждали местные жители, даже волки, кабаны, медведи и лоси. Мы спрашивали кукушку:


– Кукушка-кукушка, сколько лет мне отмеришь?


Кукушка откликалась по-разному, и только Алексею, хозяину дома, – с завидным постоянством: три «ку-ку» и молчок. Но это главу семьи не печалило, он не был суеверен.


….Камин на даче Истоминых был живой, особенный. Это, прежде всего, ценилось долгими зимними вечерами, когда большая семья, вместе с внуками, племянниками и гостями, отводив хороводы во дворе вокруг елки, собиралась за общим столом в большой зале с зелеными шторами в ореоле старинной, по случаю доставшейся зеленой лампы. Когда домочадцы широким кругом собирались за абажуром у камелька, хозяйка неспешно, в который раз, по просьбе слушателей рассказывала изящную историю о том, как появился в доме этом камин.


«Печника Владимира Васильевича я нашла в соседней деревне. Ему уже было за восемьдесят, – вспоминала она. – Печник был потомственный, династийный, его предки клали камины и в дворянских усадьбах. Мне пришлось долго его уговаривать. Была еще одна проблема – как до нас добраться. Ни я, ни Алеша машину не водим, у него только служебная и всегда занята. А у печника ноги к тому времени почти не ходили, нужен был транспорт. На автобусе он мог доехать только до станции, до остановки, а дальше еще надо было пешком километров пять. Но я нашла выход: наняла у соседа подводу с лошадкой, сама ею правила, так и возила нашего мастера со станции к нам, пока он с камином хлопотал. Алексей вечно занят на работе, так что ассистентом у дедушки – цемент замесить, кирпичи подать – я была. За неделю камин был сложен, и тогда Владимир Васильевич мне сказал: «Позови хозяина, ему работу буду сдавать, не тебе. Водочки нам приготовь и бутылку «Кагора» для моей жены», – такой видно, у него ритуал по окончании дела. Алексей отпросился с работы, приехал. Я на стол собрала. Печник Васильевич велел налить два граненых стакана по двести – себе и моему мужу. Зажег спичкой, березовые поленья так и полыхнули, с одного раза весело занялись. «Ну теперь, – говорит, – выпьем. Камин мой живой, сами в том убедитесь».


Алексей с печником за работу рассчитался, бутылочку ему с собой для жены передал. С тем мастер и ушел, и больше мы его не видели. Он умер вскоре, последний его труд был у нас. А камин и впрямь оказался «живой». В тот же год между кирпичей зеленые веточки проросли – похоже, в глину семена растений попали… И когда наши поленья горят, то кажется, будто душа мастера с нами разговаривает…».


Глава семейства Алексей обычно появлялся на даче ближе к вечеру, после работы, его привозили на служебной машине. Что за должность и ранг он имел, точно не знаю, служба у него была засекреченная, однажды об этом возвестив, хозяйка к теме не возвращалась, а я и не спрашивала. Вероятно по той же причине Истомины никогда не ездили за границу, отпуск проводили на даче, а если и выбирались в поездку по Волге или куда-то еще, то не больше чем на неделю.


Истомин обычно протискивался в дачную калитку бочком – рост под два метра, косая сажень в плечах, красавец. Первым делом целовал любимую жену: «Ну что, коша (так ласково её называл), как день прошел?». Проходил в дом, где его ждала заранее приготовленная маленькая стопочка и яблочко закусить – так он снимал дневное напряжение, а дальше уже начиналась дачная жизнь во всей полноте, работа и отдых счастливого семейства. Алексей родом был из деревни и многое умел делать своими руками: траву косить, наколоть дров, что-то в доме подправить.


Красивая они были пара – Арина и Алексей. Оба высокие, стройные, брюнет и блондинка, и главное – с общительными легкими характерами, так, по крайней мере, со стороны казалось. И даже когда им перевалило за 50, чувства все еще не растратились – они также ходили в обнимку, не стесняясь многочисленных гостей, и старались, прежде всего, угодить один другому, а потом уже – остальным. Я сразу решила про себя, что, скорее всего, это связано с тем, что поженились они в зрелом возрасте, у каждого за плечами осталась неудачная семейная жизнь и дети от прежнего брака, и не ошиблась. Те, кто многое в жизни испытал, умеют ценить настоящее.


Когда только Арина все успевала? Забыла сказать, что она, как и все мы, работала – начальником методкабинета в системе народного образования. О своих трудах распространяться не любила, хотя была на хорошем счету, имела дипломы и грамоты. Но в её жизни это шло как пунктиром, «побочной линией», и, похоже, не было главным.


При этом для всех нас, гостей, было очевидным, что в доме королевствует и правит, семейным укладом заправляет она, Арина.


– Семьей и домом всегда рулит женщина – корень всего, соль земли, – подтвердила соседка Любаша, бывший партийный работник, что ныне поставляла на дачу Истоминых рыбу, яйца и кур. – Разве ты за столом этого не заметила? Запевала – всегда Арина, от Алексея – только припевы и мужественный удар по столу… Путёвая женщина никогда не выпячивается, а между тем всем управляет, и точка, – продолжила, уткнув мне в живот крепкий указательный палец, несгибаемый и решительный, как восклицательный знак.


* * *


Волею судьбы я несколько лет не была на даче Истоминых и Арину не видела. До меня доходили слухи о том, что Алексей тяжело болен, перенес несколько операций в дорогостоящей столичной клинике. Когда обнаружилось заболевание и потребовались деньги на лечение, их семье пришлось изменить накатанному жизненному укладу и многим своим привычкам: несмотря на то, что глава семьи был большим начальником, он, что называется, «не наворовал», финансовых сбережений у Истоминых не оказалось. Наспех и за копейки продали любимую дачу; пришлось пожертвовать даже милыми сердцу мелочами: картинами со стен и канделябрами, которые украшали камин. Но, увы, Алексей ушел из жизни сразу после 60-ти, оставив измученную печалью жену наедине с грядущими бедами.


После смерти мужа Арина почти три года не выходила из квартиры. (Хотя центром притяжения Истоминых всегда была дача, но городская квартира, конечно, имелась). Арина провела этот период, как мне рассказали, лежа лицом к стене, отгородившись от всех. Позже я корила себя за то, что вовремя не пришла к ней и не поддержала, боясь заразиться чужим отчаянием и болью.


Но Господь Арину берег. Спустя эти три года она сама, без чьей-либо помощи, произведя ревизию в душе и гардеробе, распахнула дверь и шагнула в мир: в непростые 55 лет устроилась смотрительницей в областной краеведческий музей. Там, будучи доцентом художественного факультета местного вуза и приведя студентов на выставку живописи, я ее и увидела.


Она не так уж и изменилась, не считая новых морщин и особой печали на осунувшемся бледном лице. Пробовала даже улыбаться, но не особо успешно, гримаса на лице входила в противоречие с напряженным выражением глаз; так улыбаются американцы или российские менеджеры – одними губами. «Знаешь, – произнесла Арина, улыбаясь таким вот манером. – Мне кажется, что я, наконец, поняла главное: всему свое время. Прошлое нам уже не принадлежит, будущее еще не наступило, и жить надо сегодняшним днем. Теперь в моей жизни другой этап». Сказала этот монолог решительно и, по всему видно, настроена была воплотить сказанное.


– Скажи, откуда в тебе это мужество и мудрость, и кто за тебя на небесах молится? – не удержалась я.


– Мои мама и бабушка были людьми верующими, – ответила просто. – Бабуля Арина рассказывала, что окончила три класса церковноприходской школы в селе, где родилась. Помню, когда собиралась наша большая семья за столом, бабушка меня рядом с собой по правую руку сажала. Стоит только расслабиться и ссутулиться – так сразу костяшками пальцев мне по позвоночнику: «Ты как сидишь? Себя и своих сродников не уважаешь?». Бабушка Арина худенькая была, таких в деревнях называют «мозглястая», и руки такие же костистые, как и сама, ей тогда за 80 было. Проедет разок по хребту и сразу же спина выпрямляется, как после гимнастической палки.


А на Пасху мы шли с бабушкой Ариной после заутрени на сельское кладбище, где наши сродники упокоены. Никогда не видела её ленивой, печальной или спящей, да и отдыхала ли она? Во мне её крепости нет. Мельчаем, наверное…


Подруга Арина выглядела столь же элегантно – худощавая, высокая, стройная. Она всегда умела правильно одеться, выбрать гардероб – не столько модный, сколько классический, качественный, «безвременный». Не сомневаюсь, что глядя на её внешний вид, новые сослуживцы даже не догадывались, сколько ей пришлось пережить в последние годы.


Мы разговаривали в зале краеведения, где Арина теперь дежурит в окружении набитых соломой чучел зверей – медведя и волка с оскаленными пастями, лосей и бобров.


– Вот видишь, раньше в лесу возле дачи мы боялись на хищников нарваться, а теперь я рядом с ними весь день, – улыбнулась. – Похоже, свое я уже отбоялась. Не зря люди старые и мудрые говорят: «Уйдешь от волка, нарвёшься на медведя». Раньше бы это понять…


Былой стремительной походкой, которая осталась от прежней Арины, Арина-новая проводила меня до соседнего зала с картинами, мы условились созвониться и встретиться.


Но прежде чем она решилась повести меня к нему, к Алексею, прошло еще несколько дней: мы блуждали в темных аллеях заброшенного городского парка и болтали вечерами по телефону о предметах, ничего не значащих – просто чтобы не выпускать друг друга из виду и не обрывать вновь возникшую духовную связь. И вот однажды она сказала: «Ты на машине? Поедем на кладбище?»


Я подъехала за ней рано утром – дорога предстояла за город, где у Алексея похоронены родители и где упокоился он сам. Арина выпорхнула из подъезда легко, подтянуто – спортивная, во фланелевом сером костюме, с компактной сумкой через плечо. Я отпустила дежурную общую фразу о том, как она хорошо выглядит «А как же, ведь к мужу на свиданье иду», – ответила на полном серьезе.


Тихо заморосил легкий дождик, было безветренно. Мы остановились недалеко от родовой деревни Истоминых, на опушке, плотно заселенной могилами, уставленной крестами и обелисками. Основной цвет – так любят в деревнях – светло-голубой, и общее впечатление – протяжного светлого вздоха, без тяжести. Прошли по песчаной земле, пробираясь сквозь сосны, несколько метров. «Вот и пришли», – просто сказала она.


* * *


За невысокой оградой, среди легких альпийских цветов – я им не удивилась – высились три гранитных памятника. С одного из них мягко смотрел Алексей – художнику удалось запечатлеть его таким, как я его помнила. «Вечная память», – не удержалась я, входя в ограду и перекрестилась. Арина опустила сумку на землю и как видно по принятому в их семье ритуалу, произнесла мягким голосом, быстро – в темпоритме, как читают на службах в храмах:


– Святой Архангел Гавриил, благовести нашим сродникам, что мы пришли их проведать. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – и тоже перекрестилась.


Я рассмотрела, как все в ограде уютно и мило. Не было гранитных плит под ногами, столь популярных на городских кладбищах, обычный светлый песок. Зато скамейка выкрашена неожиданно – в розовый, приглушенный белилами, благородный и радостный цвет. С двух сторон памятники обрамляли высокие кованые «пушкинские» фонарики. Арина достала из сумки толстые церковные свечи и сразу зажгла.


– Уютно здесь у тебя….


– Да, первый раз увидела такие фонарики в Прибалтике. Сфотографировала и, вернувшись, попросила наших умельцев изготовить похожие…


Потом извлекла из сумки бутылку водки и граненые стопки.


– Ты будешь?


– Я же за рулем.


Арина плеснула из бутылки в три стакана, поставила на могилы мужа и свекра, и каждому положила по яблочку:


– Так Алеша любил… Ну, будем, – пригубила третий стакан. – Ты знаешь, однажды в Родительскую субботу я здесь прибралась, стопки им оставила, а яблочки положить забыла. Опомнилась, когда уже очутилась в городе. Ну, думаю, Алеша будет ругаться, скажет: «Что же ты, коша, такая растеряха…» И я поехала на городское кладбище, где мои мама и папа лежат, и бабушка Арина, о которой тебе я рассказывала, и там эти яблоки оставила, чтобы они Алеше и его сродникам передали, я в это верю…


Нам не хотелось уходить, сидели тихо-кротко на лавочке. Арина, как видно размягчившись душой в этом тихом и незабвенном месте, постепенно открыла, как проводила мужа и как помянула его на годовщину.


– Я собрала все, что любил и чем дорожил мой Алешенька: его любимые песни, наши с ним фотографии, его фото на службе, и устроила ему не столько поминки, сколько вечер памяти. Фотографии демонстрировали на экране, звучала музыка, люди плакали…


* * *


Тихий и разнеженный, как во сне, мир. Кружевной, нежно-винтажный… Кем ты был нарисован и почему так быстро исчез, какие злые силы вмешались? Покачивание голубых невесомых цветов, манких, как облако, трогательный домик с мансардой и «монастырский дворик», огороженный от любопытных глаз деревянными хозяйственными постройками. Милый мир былого счастливого бытия, Карфаген, который должен был быть разрушен.


– Ты знаешь, – позвонила она, – сердце тяжелеет, когда я гляжу на закат из окна своей городской квартиры. Мысленно гуляю по берегу речки с длинноволосыми ивами там, в деревне; собираю грибочки на «лисий суп», встречаю Алексея и обустраиваю гостевые комнаты…


Я в ответ согласно киваю, хотя она меня и не видит, и шумно дышу в телефонную трубку…

Загрузка комментариев к новости.....
№ 2, 2018 год
Авторизация 
  Вверх