petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Подрезанные крылья

Два рассказа
07.01.2018 Александр ТИТОВ
// Проза

СТАРШИЙ СЫН


Он приехал рано утром и спокойно сошел со ступенек поезда. Набрав полные легкие зимнего воздуха, не выдержал и улыбнулся – родина! Но тут же ноги его дрогнули, заскользили по обледенелому перрону сельской станции. Сергей Николаевич с горечью вспомнил, что умерла его мать, и поэтому он смог наконец-то навестить родную деревню Тужиловку, до которой оставалось пройти два километра.


«Приезжай, сынок! – писала мать в своем последнем письме. – Целый год тебя не видала, боюсь, что и не увижу больше – плохая совсем сделалась... Приезжай скорее! И люди наши на тебя посмотрят, и все мы тут будем рады. Я знаю, что ты – знаменитый ученый человек, которого берегут для государства и процветания Родины нашей любимой! Видела тебя один раз в телевизоре… Телевизор у меня хороший, с большим экраном, Маша отдала, а себе они новый купили, плоский. Теперича я совсем двигаться не могу... Я не жалуюсь, просто соскучилась по тебе. Приезжай, сынок!»


И вот он приехал. Надо было приехать раньше, но Сергей не думал, что мать умрет так внезапно. Ему на работе нужно было довести до ума сложный проект, аналогов которому пока еще нет… И вот теперь, скользя по обледенелой полевой дороге, прикатанной колесами тракторов, он медленно шел в направлении Тужиловки, часто останавливаясь и разглядывая все вокруг. Узнавал места и очень боялся идти домой, где его ждала мертвая мать.


Деревня Тужиловка почти не изменилась за минувшие десятилетия, выросли несколько солидных особняков московских и областных дачников, а домик матери, его родной дом, был все таким же маленьким, знакомым, будто Сергей только вчера уехал из него.


Задержался на пороге, прислушиваясь к неприятному гулу внутри дома, затем вошел в душную, пахнущую ладаном, комнату. И сразу же вздрогнул, потемнел лицом, снял шапку. Впившись глазами в гроб, он больше не отрывал от него взгляда.


– Сергей! Сережа приехал! – разнесся по комнате звонкий старушечий шепот. К нему тут же подбежали две сестры, Оля и Маша. Заголосили, мокрыми красными лицами прижались к его небритым щекам. Потом сразу перестали плакать, наперебой начали говорить о том, как ждали его, но не знали, каким поездом он приедет. Спросили, не привез ли он апельсинов, а то в автолавке нет, хоть и заказывали, и еще какого-нибудь гостинчика для поминального стола.


– Я ничего не привез, – ответил он, не узнавая свой глухой голос. – Я... Я не мог...


– Неужели там, в Москве, ничего нет?


– Я не мог! – повторил он глухим провалившимся голосом.


Старушки в углу снова зашептались.


– Какой, однако, жадный! И самолюб! – говорили тихонько старушки. Но говорили так, чтобы он мог слышать. – С мальства был такой нехороший. Только об своих железках и думал, все изобретал чевой-то...


Он сел возле гроба и принялся молча смотреть на мать. Губы его были плотно сжаты, глаза почему-то оставались сухими. Волосы на лысеющей голове сбились в бесформенную кучу, но он не поправлял их. Шапку свою он уронил на пол и, не замечая этого, наступал на нее ногами.


– Хоть бы слезинку уронил или словечко какое вымолвил... – осуждали его старушки. – Сидит, как пень. Всегда был такой бирюк…


Сергей отвык от деревенского неспешного говора, и сейчас ему было забавно слушать, как соседки говорят, что хлеб, купленный на поминки в автолавке, – «твёрстый, учарашний». Иногда Сергею казалось, что он от долгой жизни в столице и напряженной творческой работы навсегда забыл родную деревенскую речь, когда слова выговариваются как бы сами собой, звучат кругло и бесформенно. Но иногда деревенские словечки вырывались и у него. Однажды директор института сказал Сергею, что его приглашают в ЦК КПСС для беседы.


– Чего ж они там от нас хочут? – машинально пробормотал он.


– Не «хочут», а «хотят»! – поправил его директор. – Разговор будет секретный, там скажут, что нужно делать…


Сходили с шефом на Старую площадь, получили срочное задание по улучшению систем коррекции движения ракет. Сергей активно, как это всегда бывало с ним при виде трудновыполнимой задачи, почти целиком ушел в себя. Со школьной, согнутой пополам, тетрадкой не расставался, она, с привязанным ниткой карандашом, по ночам лежала у его изголовья. Жена и дочь его не беспокоили, знали, что отец в таком состоянии почти не способен к бытовому общению. А мать тут, в своей деревне Тужиловке, удивлялась, почему от Сережи за последние три месяца нет ни одного письма! И только позвонив с районной почты ему на квартиру, мать убедилась в том, что Сереженька жив и здоров.


Сейчас он смотрел на белое, словно бумага, лицо матери, и думал о том, что прежде никогда не разглядывал ее так внимательно и даже не задерживал на ее лице взгляда. Ему всегда было некогда, он думал только о своих увлечениях, о себе самом, мечты переполняли его, отодвигая обыденную жизнь на второй план. Сергей не замечал, как мать старела, не замечал, как она сама носит воду из колодца, сама колет дрова. Она никогда его ни о чем не просила. Наоборот, радовалась, что Сереженька сидит над непонятными схемами и чего-то рисует в тетрадке, с которой никогда не расставался. Она с небольшой своей колхозной зарплаты давала ему денег на покупку радиоламп и других радиодеталей, за которыми Сережа ездил в Елец, а когда возвращался, сходу начинал мастерить очередной прибор, и в комнате пахло паяльником и жженой канифолью. А скоро на единственном столе в углу хаты начинал петь и разговаривать самодельный радиоприемник. Сережа сиял, мать тоже радовалась – сынок сам смастерил приемник, весть об этом разносилась по всей деревне. Жители радовались – свой радиомастер появился!.. И он действительно охотно чинил соседям первые, только что появившиеся в продаже, советские телевизоры…


Отца Сережа плохо помнил, тот вернулся с войны тяжелораненым, работал на колхозном току учетчиком и рано умер от давнего осколочного ранения. Теперь вот не заметил, как умерла мать, которая до последних дней сама ухаживала за собой, дочерей тоже старалась не беспокоить… В сложенных на груди руках матери горела свеча. Свет ее дрожал, желтыми пятнами танцевал на лице покойной. Сын смотрел на мать, и ему казалось, что сейчас она откроет глаза, вздохнет, как вздыхала обычно, когда просыпалась поздней ночью и видела, что Сережа чуть ли не до утра сидит над мудреными книгами.


Старушки о чем-то тихо совещались, одна из них, читалка, или как ее иногда называют в народе – «монашка», начала читать по церковной книге. Голос ее – резкий, с подвывом, неприятно раздавался в душном приторном воздухе. Время от времени старушки хором подпевали: «Вечна-а-я па-а-мять!..»


«Монашка» читала о каких-то грехах, которые якобы имела покойница, и которые должны были проститься ей на том свете.


– Перестаньте! – воскликнул вдруг сын. – У моей матери не было грехов!


Читалка обиделась. Закрыла книгу, ушла на кухню. За ней кинулись старушки, сестры и все принялись уговаривать читалку остаться на всю ночь, потому что так полагается:


– Этот ляжет спать, а мы потихоньку дочитаем…


Но читалка с брезгливой миной схватила деньги, которые ей протянула одна из сестер, и ушла, громко хлопнув дверью.


Сергей Николаевич закрыл лицо ладонями и понял, что здесь он никакой не лауреат, не гений, а пожилой человек, такой же седой пенсионер, как и все собравшиеся к покойнице люди.


Вскоре в комнату шумно ввалились мужички, которые рыли могилу. На их лицах было написано спокойное самодовольство. Они потирали озябшие ладони, расстегивали куртки с налипшими к ним крошками глины.


Сергей смотрел на обветренные лица копачей, и его сердце ныло от зависти и одновременно неприязни к этим людям, которые спокойно и даже с каким-то торжеством хоронили его мать.


– Восемьдесят пять годов пожила на свете, это нормально! Дай нам Бог столько прожить!.. – беседовали меж собой те, кто пришел на похороны.


– Хозяин! – сказал один из копачей, обращаясь к Сергею Николаевичу как к единственному мужчине среди родственников. – Налей-ка нам, пожалуйста, по стаканчику. С утра ведь работали… Могила – красота! Сделали, как положено – глубина два метра! А земля, я те скажу, мерзлая, ломом едва продолбили первый метр...


Голос бригадира копачей казался Сергею чересчур гулким и басовитым.


– Не шумите, пожалуйста… – ответил задумчиво Сергей. – Мать умерла... Ступайте к Марии, к сестре!


– Дык я им на кладбище три поллитры завернула и закуску впридачу! – возмутилась Мария. – А они еще просят. Думают, ежели ученый человек, так у него спирта целая бочка!.. Да сколько же вам, ненасытным, давать?..


– Так мы это, вроде как во вкус вошли, добавить надо бы, хозяйка!


– Дай людям, коли просят! – Сергей достал бумажник, вынул из него почти все деньги, солидную пачку, оставив немного себе на обратную дорогу. Крупную купюру дал копачам, которые поначалу не хотели брать – «Много, хозяин, что ты!..» Однако Сергей непререкаемым жестом велел им уходить. Остальное отдал старшей сестре Марии. Денег было столько, что та, остолбенев, застыла посреди комнаты. Лицо ее просветлело, на нем появилась странная улыбка.


– Хвизик, лауреват! Бонбы изобретая. Захоча – кнопку нажмёть, и всей Европе калпек… Недаром покойница говорила, что Сереженька ейный для Родины гораздо нужнее, чем для нее, для матери родной… – Старушки замолчали, с почтительным видом наблюдая, как Мария прячет купюры во внутренний карман плюшевой жилетки и застегивает его накрепко булавкой.


– А глаза у него всегда какие-то дикие, ненашенские… – тихо сказала другая старушка. – С мальства он был потаённым человеком, чужим для всех нас...


«Я не чужой! – подумал Сергей машинально. – Здесь мой дом и здесь моя мать».


– На похороны приходите, закапывать, дюже не напивайтесь! – крикнула Мария вслед уходившим мужикам.


Сергей просидел возле матери до часу дня, пока не пришло время выносить гроб. Сестры в черных платках то плакали, то умолкали, успевая командовать приготовлением закусок для поминок.


Иногда старший сын выходил на улицу покурить, делал торопливые затяжки, чтобы скорее вернуться в дом, к матери. Морозный ветер шевелил остатки его мягких седых волос, вздымающихся вокруг желтой, будто отполированной лысины. Он вспомнил, как в годы перестройки, когда вдруг начались перебои с продажей сигарет и выплатой зарплат, мать присылала ему махорку, выращенную на огороде. Часть махорки она продавала на базаре, а вырученные деньги также отправляла Сереже – на хлеб и молоко семье. Деревенские люди удивлялись, упрекали мать – дескать, ты тоже на старости лет в «бизьнес» ударилась? Кому теперь нужны его изобретения, твоего Сережки, – СССР разваливается, ракеты на металлолом сдают!..


Она молча перебирала пуговицы узловатыми руками, ей тоже было неловко, что она, ударница 9-й пятилетки, почетная колхозница, награжденная орденом Трудового Красного Знамени, фотографии которой публиковались в газетах, ныне вынуждена стоять с мешком махорки в райцентре, возле ворот базара, и продавать ее стаканами. Бандиты сколько раз подъезжали, требовали с «мамаши» деньги, кроме того, милиционеры с базара прогоняли, дескать, нельзя торговать без лицензии…


Она отвечала, что, дескать, Сережа привык курить, без табака ему в голову ни одна научная мысль не приходит.


Сергей Николаевич действительно курил очень много, в Москве в период нехватки сигарет он, словно солдат, всюду таскал с собой отцовский кисет, который тот принес с войны. Кисет всегда был наполнен махоркой. Однажды во время совместного симпозиума с американскими учеными Сергей Николаевич по обыкновению, во время перерыва, не задумываясь, свернул из обрывка газеты «козью ножку», насыпал в нее махорки, тороплив и жадно закурил. К нему тотчас устремился директор института, протягивая Сергею Николаевичу пачку «Мальборо»:


– Сергей, пожалуйста, не позорь нас своими самокрутками, а то американцы подумают, что наши ученые совсем обеднели, коль курят махорку в самокрутках… Вот тебе настоящие сигареты!


…Сергей Николаевич с любопытством разглядывал заснеженный деревенский выгон, из сугробов торчали обломки футбольных ворот. В детстве Сергей тоже любил погонять мяч, купленный мальчишками вскладчину. Мяч, не выдерживая нагрузки, лопался по шву. Зашивать его доверяли старательному Сережке, и он аккуратно работал самодельной, с хитроумным изгибом иглой, используя для шитья просмоленные нитки, выдранные из транспортерной ленты… Вот и сейчас рука его машинально потянулась к внутреннему карману пиджака, где у него всегда лежала свернутая пополам тонкая школьная тетрадка, прочих блокнотов он не признавал, новые идеи почему-то охотнее ложились на школьные синие клеточки… С детских времен всегда под рукой был и карандаш.


Не чувствуя холода, Сергей Николаевич достал тетрадь и углубился в расчет формулы, совмещающей свойства сверхпроводимости металла, помещенного в мощное магнитное поле. Над этой темой он работал сегодня ночью в поезде.


Вернулись мужички, уже крепко подвыпившие, двое из них покачивались, подняли гроб на полотенца и, громко понукая друг друга, понесли его к выходу.


– Стойте, стойте! – закричали им наперебой старушки. – Куда же вы головой вперед прёте, ироды!


После недолгих маневров посреди тесной комнаты мужикам удалось развернуть гроб, но, выходя из дома, один из них поскользнулся на льдистом пороге, и упал на спину, глупо вытаращив глаза.


Тело матери качнулось, едва не вывалилось из гроба.


Лицо Сергея в этот момент исказил ужас. Он отчаянно вцепился ладонями в край гроба. Чувствуя руками свежеструганное дерево, он на миг испытал желание втащить гроб обратно – пусть мать еще побудет дома...


Сестры охали, ругались на носильщиков, а те, в свою очередь, спорили, по какой дороге удобнее идти на кладбище. Старушки предлагали пройти по центральной улице, чтобы все видели похороны, а мужики предлагали нести гроб ближним путем – наискосок через выгон!


Все ждали решения Сергея: пусть старший сын скажет!


– Какая разница? – удивленно огляделся по сторонам Сергей. – Ведь матери все равно уже нет на свете…


Сестры замолчали, но про себя обиделись на брата. «Всегда он был такой! Никогда ни с кем не любил попусту разговаривать. Ни с нами, ни с матерью. Всегда он что-то изучал, читал. Даже за едой читал! Насчет домашней работы палец о палец не ударял. Эгоист!»


Подвыпившие мужики кряхтели под тяжестью гроба. Сколько они таких гробов перетаскали – неизвестно, сами уже седые, скоро их тоже, по очереди, отнесут на заросшее бурьяном кладбище.


– Сырые доски! – ворчали мужики. – Сама-то бабка легкая, маленькая. В ней и нести-то уж нечего.


Они говорили также вполголоса о том, что погода портится, опять сверху несет крупой, дорога становится «склизкой».


Сергей молчал, старушки всю дорогу распевали «Вечную память». Он шел с суровым лицом, возвышаясь над маленькой кучкой людей своей непокрытой лысеющей головой. Снежная крупа набивалась в его редкие смятые волосы, била его по лицу.


– Сереж, одень шапку! – несколько раз предлагали сестры. – А то можешь голову застудить, а ведь она тебе для работы нужна…


Он ничего им не отвечал.


– Гордый какой! – удивлялись старушки. – Хочет из себя особенного человека показать. Авось што с ево взять – хвизик!


«Какая она худая стала! – думал он о матери. – Болезнь ее совсем истончила!»


С горькой усмешкой думал о том, что иногда забывал посылать матери деньги. Да и сама она писала в своих редких письмах:


«Зачем мине твои деньги, Сережынька? Я в деревни живу, пенсию получаю, двенадцать курей держу, дочеря мои, твои сестры, всегда рядышком…»


Вспомнил, как в раннем детстве ему, пятилетнему, мать сама перешила красное пальто, перелицевав его из большого женского в маленькое детское. К пальто был пришит овчинный воротник, и все люди говорили: «Какой аккуратненький мальчик и с каким умным личиком!»


На кладбище, когда гроб уже забили гвоздями, и когда сестры кричали в голос, обливая гробовую крышку слезами, сын молча стоял, казалось, ничего не видя вокруг себя.


Мужички начали бодро засыпать могилу землей, смешанной со снегом.


Все молчали, сестры вытирали мокрые лица и вполголоса беспокоились о том, что подгорели блины, и холодец никак не хочет застывать, хотя его вынесли на улицу и поставили в снег.


Постепенно вырастала кучка земли, принимая форму могильного холмика. Мужички уморились, часто отдыхали, рассуждали о том, что в городах земля на кладбищах расходуется более экономно. Там, дескать, не разрешают рыть могилы на большую глубину. А вообще-то лучше всего, когда мертвеца сжигают. Тому, кто помер, уже все равно, что с ним сделают, а живым больше места и меньше хлопот.


– Ну всё, Сергей, зарыли! Пусть ей земля пухом будет. Пойдем ее поминать!..


– Вы идите, я потом. Побуду здесь.


– Пусть побудет… – перешептывались старушки. – Может, у него душа отмякнет…


В тесном, жарко натопленном домике всех ждал накрытый стол с обильной выпивкой и закуской.


А Сергей остался на кладбище совсем один, и с какой-то глупой улыбкой на лице пытался вспомнить живую мать, смотрел вниз, словно хотел увидеть ее через двухметровый слой глины. И вдруг звонко, по-мальчишечьи вскрикнув, упал на свежие глиняные комья могилы и начал говорить матери давние забытые слова.



ВРАЖДА


1.


«Клёванный коршуном», – так говорят о нем в деревне. У Ивана рваная губа – в детстве, когда лазил по деревьям за птичьими яйцами, губу ему разодрал когтями молодой коршун. К пятидесяти годам Иван сам сделался похожим на хищную птицу – заострившийся нос, вечно злые глаза.


Семья коршунов проживает неподалеку, на уступе скалы, выступающей над речным простором. Кхэн. Так зовут пожилую коршуниху, она часто дает мужу Гэнху советы. Она уговорила его переселиться с вершины старого дуба на отрог скалы, куда никто не сможет добраться. Кхен больна. Однажды она попросила мужа принеси ей кусочек уха давнего врага, Ивана, возомнила, что если она склюет это ухо, то тотчас выздоровеет.


– Я не хочу снова враждовать с ним… Я порвал Ивану губу, а он в порыве гнева отрезал мне лапу. Взаимная ненависть рождает новую, еще большую ненависть. Лучше я принесу тебе кусок говяжьей печенки!


– Хочу отведать человеческой плоти, вражеской плоти! – стояла на своем Кхэн.


– Я не дикарь, я честный коршун! Я не собираюсь мстить человеку за давнее зло, хочу всё забыть.


– Тогда я сама накажу его!


– Не надо никого наказывать. Ты больна и слишком слаба. В схватке с человеком ты погибнешь. У него есть ружье, он до сих пор продолжает на нас охотиться. Мы чудом дожили до своей старости!


На глазах Кхэн появляются слезы:


– Не хочу умирать… – тихо произносит она. – Я слабею, внутри меня постоянная боль…


– Ты не умрешь! Я сегодня полечу на бойню, в райцентр, принесу тебе кусок свежего мяса, ты выздоровеешь.


2.


Гэнх стремительно мчится сквозь лес, задевая краешком крыльев стволы ради ощущения скорости, и при всей своей лихаческой стремительности крылья не повреждает, а лишь чиркает ими о замшелую кору – раздается сухой шорох, почти визг мха, отваливающегося от стволов серой пылью; коршун умчался уже далеко, а мшинки все еще падают с легким щелканьем на прошлогоднюю листву, устилающую желтым слоем землю.


Вылетел за пределы леса, впереди – райцентр! Небо обнимает коршуна серебристой прохладой, жир на перьях блестит под яркими, ватного оттенка, тучами.


От полей поднимается сырость после дождя, от речушки, змеящейся в овраге, доносится запах осоки. Старый коршун летит из заповедника в райцентр, где на окраине расположена бойня. Сюда должны привезти последних колхозных коров. Бойня расположена возле полуразваленной фермы, под дощатым навесом грубая скамейка, вкопанная в землю, стол, обитый железом, мужики в ожидании работы щелкают костяшками домино. Грузовики с коровами где-то задерживаются. Пронзительно визжит лезвие ножа, затачиваемого на электрическом круге, из-под острого стального лезвия веером летят искры.


3.


Хищник ждет своего часа на крыше старого телятника, иногда, устав от неподвижности, скачет вдоль конька длинного строения, удерживая равновесие с помощью крыльев.


– Опять однолапый пляшет! – указывает рукой молодой рабочий. – Проголодался, наверное, сегодня отдам ему потроха!


Наконец подъехал грузовик с тощими коровами, и уже через два часа подвыпившие горластые мужики начали выбрасывать отходы.


Гэнх наелся потрохов, выбрал кусок мяса для больной жены и полетел домой. Коршун живет в заповеднике – самом маленьком в мире, занимающем несколько десятков гектаров. Заповедник уникален своими растениями, сохранившимися с доледникового периода. Сюда редко заходят браконьеры.


Гэнх возвращается в лес, летит через поселок нефтяников, над плоскими кровлями пятиэтажных домов, над асфальтированными улицами, по которым ползут сверкающие автомобильчики. Старому коршуну интересно узнать, кто в них едет, но лень снижаться, чтобы заглянуть в черные сверкающие окна.


4.


Иван несколько лет назад выстрелами из охотничьего ружья прогнал из деревни семейство коршунов, живших на вершине старого дуба. В птиц не попал, гнездо разлетелось на мелкие щепки. Истратил запас патронов, сбив дробью почти всю листву с вершины дерева.


Коршун, не выпуская из клюва кусок теплого мяса, скрывается в сосновой чаще, разгоняя крыльями запах душистых, нагретых солнцем иголок. Крылья вжикают по кромке известняка – здесь, на меловой скале, укрыто среди зарослей его гнездо. Залезть на скалу может только опытный альпинист, а какие в деревне Тужиловке спортсмены? Ивану за пятьдесят, на голове у него почти совсем седые волосы. Но мужик он крепкий, а выпив, грозит коршуну кулаком, обещает достать его на самой высокой горе.


Иван почти каждый день заезжает на тракторе в заповедник, давит колесами цветы, толстые шершни на лету бьются в стекла кабины. Время от времени Иван нащупывает под сиденьем ружье, заряженное крупной дробью.


Сбитые ветровым стеклом шершни подрагивают на горячем, в царапинах, капоте трактора. Насекомые лежат на спинах, смешно болтают лапками. Стекла в кабине закрыты – шершни кусаются очень больно, от их укусов бывали смертельные случаи.


Иван еще в советские времена пытался вывести шершней, вылил в овраг тракторную цистерну аммиачной воды. И долго еще после этого случая местные экологи писали осуждающие статьи в газете и жаловались на самый верх. Председателя колхоза оштрафовали за нарушение природы заповедника, а Иван, в то время самый лучший местный тракторист, отделался строгим выговором и лишением премии за вспашку зяби.


5.


Сегодня Иван решил окончательно покончить с коршуном. Ближе к обеду он бросил пахать землю под озимые, сказал бригадиру, что задержится после обеда по своим делам… Примерно в полдень он подъехал на колесном тракторе к меловой скале, которая нависает над трактором стеной многоэтажного дома. Из-под скалы выбегает ручей. Иван глушит мотор, вылезает из трактора, наклоняется, пьет из родника.


Затем достает из-под сиденья трактора ружье, вынимает из мешка веревку, клинья от бороны, которые сам заострил в кузнице. Он видел по телевизору, как альпинисты забивают в скалы клин за клином, затем цепляют за них веревку. И у него тоже получилось. Иван поднимается метр за метром вверх, в прокуренной сиплой груди шипит злая энергия. Ружье висит за спиной на ремне.


Выступающие плиты позволяют цепляться за них. Некоторые ровные и плоские, выступают далеко вперед, будто балконы без ограждения. Здесь можно отдохнуть, проверить снаряжение. На одной из таких плит Иван встает в полный рост, переводит дыхание. До самой реки, сверкающей на горизонте, расстилался синеватый хвойный лес. Иван переводит дух, рассматривает дымчатую панораму полей, течение сине-свинцовых речных волн, желтую кромку противоположного берега, ярко-зеленую осоку, сгибающуюся под струями воды, то поднимающую, то опускающую острые листья. Плита под ногами уходит метра на три вперед, в белых точках птичьего помета. Иван машинально выкуривает еще одну сигарету. Затем бросает окурок вниз, летит вниз малиновый огонек, теряясь в траве между алых ягод.


6.


Гнездо коршуна схоронено в выемке, заметны сухие веточки, травинки, прутики, белеют обрывки полотенец доярок. Иван узнал рукав своей телогрейки. Он вздрогнул – ему почудилось, что это его оторванная рука.


«Значит, этот паразит тоже следит за мной?» – невольно подумал он, спину защекотали мурашки.


Ивану осталось сделать последнее усилие, чтобы взобраться на скалу. Пот ручейком стекает по сильной, в напряженных мышцах груди. Однако коршун первым заметил человека и почти внезапно, с шорохом крыльев налетел сверху, сбил с Ивана промасленную кепку, вцепился в голову когтями.


Ружье выскользнуло из рук, полетело вниз, блямцая по выступам камней то звонко стволом, то глухо прикладом.


Иван машинально вцепился правой рукой в хрусткое перьевое горло птицы, лицо закрыл левой ладонью, чтобы коршун не выклевал глаза.


– Убью, сволочь… – Иван почувствовал, что падает со скалы, попытался вцепиться в траву, скудно росшую на камнях, но та вырывалась с корнями, обдавая лицо крошками земли. Он вдруг понял, что это не е г о коршун, у этого было две целых лапы.


Кхэн била клювом, норовя выклевать человеку глаза. Иван, не выпуская птичьего горла, стремительно летел вниз, распахнутые крылья коршунихи трещали по камням. В падении коршуниха, обдавая лицо Ивана болезненным жаром клюва, схватила человека за мочку уха, с силой выдрала мякоть… Иван закричал…


Удар о землю показался мягким и почти долгожданным. «Отмучился!» – подумал про себя Иван.


Коршуниха попыталась высвободиться из судорожно сжатой ладони человека. Дышать ей было нечем, она хрипела. У Кхэн не было сил расклевать врагу лицо. Потрепыхав беспомощно крыльями, она легла на грудь Ивана, глаза ее, наполненные слезами, остановились, помутнели, отражая небо над рекой.


7.


Вскоре прилетел Гэнх, он увидел под скалой лежащего Ивана, правая рука которого сжимала горло Кхэн. В клюве у нее зажата мочка уха, подсыхающего черной кровью.


Иван был жив, он слабо стонал, пытаясь пошевелиться. Лицо человека с закрытыми глазами выглядело жалким, изо рта его текла тоненькая полоска крови, падала каплями на траву, теряясь среди ягод.


Гэнх встал на единственную лапу, оттолкнулся от груди человека, и полетел к соседнему полю, где работали трактористы. Коршун кружил над полевым станом, летая на уровне роста людей, едва не задевая их лица. Трактористы как раз собирались на обед.


– Да это же Иванов коршун! – воскликнул кто-то. – Вот лапа-то, одна- единственная!


– А где же Иван?


– Отпросился, сказал, что надо съездить домой! – пояснил бригадир.


– Не нравятся мне виражи однолапого, куда-то он нас зовет… Заводи, Вася, трактор, поедем за ним!..


8.


Очнулся Иван в больнице с забинтованной головой, ощутив тяжесть гипса на правой ноге.


– Отживел? – над ним склонилось круглое лицо соседа по койке. Это был мужчина лет сорока в спортивных штанах, с бинтами на голом животе, торчал кончик алого рубца, сшитого крепкими белыми нитками.


– Где я, что со мной?


– Ты в больнице, со скалы упал. Тебя привезли трактористы. Вовремя они тебя нашли…


Иван смотрел на свой разбитый, в болячках, кулак, разжал его, выскользнуло маленькое серое перышко. Слабым голосом рассказал соседу по палате о давнем случае: послевоенное детство, голод. Он, мальчик, лазил по скалам, собирал птичьи яйца, чтобы накормить мать, бабушку, сестренок, и вдруг наткнулся в одном из гнезд на коршунёнка. Надо было слезть и убежать, а он захотел забрать молодую птицу на еду, начал запихивать коршунёнка за пазуху. Птенец вырвался из рук, вцепился когтем в губу мальчика, прорвал ее насквозь. И сам в этой ранке увяз.


Ванька заорал, высвободиться от когтя сразу не смог. Усевшись на толстую ветку, мальчик кричал, пытаясь вытащить лапку из раны. Ничего не получалось, только еще больнее становилось, и коршунёнок от ужаса хрипел, обивая крыльями мальчишечье лицо. Ванька вспомнил про складной ножик, достал его из кармана, открыл лезвие и торопливо, пилящими движениями отрезал коршунёнку лапу, которая под лезвием ножа хрустнула, словно веточка, выступила кровь из раны, надулась красным шариком, будто алый сок на сорванном стебле. Наступила очередь молодого коршуна закричать хрипловатым неокрепшим голосом, жгучие капли крови упали на лицо мальчика и прижглись на коже темными точками, вроде как родинки образовались.


– Я очень хотел есть… – словно оправдываясь, говорил Иван. – Ни одного птичьего яйца в тот день добыть не удалось, и я слизнул с губ эти проклятые капли, до сих пор во рту горят!..


Иван окончил рассказ и теперь смотрел затравленным взглядом на свое забинтованное тело. Одна нога у него шевелилась, и он надеялся в ближайшее время покурить на балконе. А курить очень хотелось. Кто-то из догадливых трактористов положил ему на тумбочку нераспечатанную пачку «Примы» и коробку спичек.


– Лапку отрезанную принес в губе домой, брат помог ее вынуть, повесил на ветке дерева посреди выгона, привязав леской, она долго там болталась, зимой ветер в ней звенел.


– У птиц нет чувства мести, я читал об этом в газете! – сказал сосед по палате.


– Для чего же этот коршун так долго всё кружит над моей жизнью? – воскликнул Иван, ощущая боль в голове и во всем теле. – Почему он всегда вырывался из моих сетей и не умирал, когда я попадал в него дробью?


Сосед по койке пожимает плечами, дескать, мало ли чего в жизни случается…


– Коршун! – бормочет Иван, чувствуя всегдашний шрам под нижней губой. – Я уже стар и скоро не смогу работать… Я – коршун с подрезанными крыльями...


9.


Сосед по койке уже спит, есть такие люди, которые засыпают мгновенно, едва голова прикоснется к подушке. Летний долгий вечер постепенно переходит в ночь, которая укрывает июньским полусветом сельскую двухэтажную больницу, ближние леса и поля.


Иван, подпрыгивая на одной ноге, с жадностью закуривает сигарету. Из ближайшей рощи показывается черная точка, она вырастает, Иван различает знакомый силуэт коршуна. Зажженная сигарета падает из дрожащих пальцев вниз, огонек выписывает затейливый малиновый узор.


Человек в отчаянии стонет, ему хочется уйти с балкона, однако им вдруг овладевает странное оцепенение: «Зачем он снова прилетел ко мне?».


Сделав вираж над балконом, коршун вновь стремительно разгоняется и, ударившись на полном лету о стену, падает вниз. Трепыхнувшись возле фундамента, птица затихает.


– Зачем ты это сделал? – восклицает Иван.


Коршун перестает шевелиться, похрапывает сосед по палате, звякает пробирками дежурная медсестра.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 4, 2017 год
Авторизация 
  Вверх