petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

Иевранимъ

Главы из историко-приключенческого романа
07.01.2018 Игорь Семёнов
// Проза

ГЛАВА I


«Знамение чудесно и предивно


случилось в Питербурхе днесь…»


Придворный пиит С.С. Сверчиевский – из «Оды на нечаянное удивление императрицы Анны Иоанновны»


Ночь на третье января 1732 года выдалась для коменданта Петропавловской крепости полковника Ивана Петровича Колобашкина весьма беспокойной. После долгого Рождественского поста, накушавшись на ночь расстегаев и жирной кулебяки, а также отменно запеченного гуся с антоновкой, хрустящей квашеной капустой и кровавой клюковкой, он внезапно проснулся после полуночи и долго-долго ворочался. Потом два раза вставал, зачерпывал ковшиком из дубовой кадки холодную воду и шумно делал несколько глотков.


За окном растекалось беспокойное и хлопотливое хмурое зимнее питерское утро... Комендант прислушался – определенно за окном раздавалось ржание. Обычное наглое лошадиное ржание… Иван Петрович, кряхтя, перевернулся на левый бок, подставив звукам плохо слышащее правое ухо, изрядно пострадавшее от близкого разрыва ядра в выборгской баталии. Но даже в таком положении от лошадиного ржания не было никакого спасения.


Поняв, что заснуть уже не удастся, Иван Петрович в сердцах откинул одеяло и позвал дежурного офицера.


А пока тот шел, Иван Петрович надел поверх ночной рубашки форменные штаны с кантом и стал натягивать сапоги…


За этим занятием его и застал поручик Невского полка Прохор Поцелуев – молодой человек, только начавший отпускать усы, но уже имеющий представление о порядке доклада старшим по чину.


– Что у вас там происходит? – натягивая узкий, по последней мекленбургской моде, сапог, кряхтел Иван Петрович. – Что за безобразие! Почему спать не дают?! Что у вас там за лошадь всю ночь ржет?


Бравый поручик Поцелуев, любивший при случае щегольнуть офицерской выправкой, вытянулся по стойке смирно и четко рапортовал:


– Никак нет, ваше сиятельство, не лошадь!


Иван Петрович от удивления поручиковой наглостью бросил натягивать сапог и завопил:


– Как не лошадь, когда ржание всю ночь. Спать не давала!


Но Поцелуев уверенно продолжал обороняться:


– Никак нет, ваше сиятельство! Не лошадь! Там – конь!


– Как конь?


– Виноват, ваше сиятельство! Не конь… Жеребец, ваше сиятельство!


Иван Петрович обессилено опустил плечи и уже без прежней угрозы заговорил:


– Кони… жеребцы… Совсем с ума сошли!..


После этого поручик Поцелуев решил сжалиться над комендантом и уже, отбросив всякую субординацию, по-человечески произнес:


– Иван Петрович, лучше вам самим посмотреть...


Затем, помогая подняться с кровати и накинуть на рубашку овчинный тулуп, он сопроводил Ивана Петровича к выходу. На улице было нехолодно. Шедший ночью снег прекратился. Даже показалось, что под ногами слегка подтаивает.


Иван Петрович огляделся, но коня нигде не увидел. Ржание раздавалось откуда-то сверху… Иван Петрович запрокинул голову – и там, на фоне угрюмого питербурхского неба, пронзенного иглой недавно достроенного собора, он увидел серого в яблоках жеребца. Он не парил в воздухе, потому что, во-первых, как известно, кони не летают. А во-вторых – он был привязан к шпилю. Иван Петрович перекрестился, лицо его стало потихоньку вытягиваться, а нижняя губа оттопыриваться. Но этот увлекательный процесс прервал подлетевший всадник, прокричавший, как показалось Ивану Петровичу, прямо ему в лицо:


– Императрица Анна Иоанновна высочайшим повелением коменданта Колобашкина сию минуту к себе требует!..


Уже усаживаясь в сани и запахивая меховую полость, Иван Петрович с надеждой еще раз взглянул наверх – но конь оставался на месте. Только теперь его ржание стало тихим и даже, показалось, жалостливым.


Иван Петрович еще раз перекрестился и тихо забормотал:


– Что я скажу-то матушке-государыне? Господи, пронеси! Не оставь милостью своей…


Надобно сказать, что из-за известной читателю спешки пошел Иван Петрович на должностное преступление: вместо положенной ему четверки коней да кареты на полозьях поехал к императрице на простых санях. Рассудил, что все то время пока четверку запрягают, Анна Иоанновна сердиться будет да еще и по характеру своему до гнева распалиться может, отчего и поспешил комендант во дворец на транспорте, более подобающем какому-нибудь купчишке или военному человеку чином не выше фендрика.


Денщик Пантелей, разместившийся на облучке, причмокнул и слегка ударил застоявшихся лошадей вожжами. Они не шибко, но ходко, слегка вразвалку потащили сани по мокрому снегу. Тихон, обернувшись, попробовал успокоить Ивана Петровича:


– Ваше сиятельство! Вы уж не расстраивайтесь! У нас-то в Битюцкой волости еще во времена царя Тимохи такой случай тож бывал. Еще дед мой рассказывал… Вот точно так же привязали кобылу спьяну, а за ночь снег-то растаял, утром глядь – а кобыла-то наверху, на самой маковке…


Иван Петрович, выглядевший весьма удрученным, заинтересовался историей:


– Ну и что потом твой дед делал? Как кобылу-то снимал?


Пантелей, польщенный вниманием коменданта, неторопливо повествовал, иногда оглядываясь назад, чтобы Ивану Петровичу было слышнее:


– Дык разве ее снимешь! Так все лето до зимы и провисела… Да-а-а… Кормил дед ее, рассказывал. Оглоблю поболее вырубил, травки накосит свежей – и туда ей на оглобле и подпихивает. Она ржет – значит, говорит, – довольна. А что ей… Вот пока зима снова не настала, тогда ее, родимую по снегу, значит, и сняли. А пока она там-то висела с птицами – у нее у самой-то крылья понемногу стали отрастать с боков. Ма-а-аленечкие такие…. А от той, говорят, кобылы и пошел потом конь грецкий по имени Пегасий…


Иван Петрович, ожидавший от Тихона дельного совета, мудрого и прозрачного, как вода в лесном колодезе, только разочарованно крякнул:


– Дур-р-рак ты, Пантюшка!


Тот, обидевшись, отвернулся к лошадям и промолчал всю дорогу до Зимнего дворца… Уже подъезжая, Иван Петрович велел Тихону объехать Адмиралтейский луг, таким образом направив сани не к парадному подъезду, а к боковому малозаметному черному входу, откуда во дворец таскали дрова и уголь. Справедливо опасаясь императрицына гнева за отсутствие четверки коней и кареты, Иван Петрович решил не раздражать матушку своим скромным и, прямо скажем, унылым появлением.


Взойдя по деревянной лестнице, усыпанной угольной пылью, корой и опилками, Иван Петрович попал в полутемные коридоры. Там он обнаружил сонного гвардейца, охранявшего покои императрицы. Далее Ивана Петровича встретил обер-лакей, который, проведя его через анфиладу комнат, передал пажу, который и доложил Анне Иоанновне о прибытии коменданта.


Императрица была в Шахматной гостиной не одна. Бросив взгляд на темные и светлые клетки лифляндского паркета, Колобашкин вначале увидел башмаки с серебряными пряжками, потом белые чулки, кафтан, камзол, парик и все остальные детали изящного туалета, принадлежащего иностранцу – представителю английского королевского географического общества сэру Вини Патрику. Разумеется, все окружающие знали, что он одновременно является шпионом и резидентом британского двора, но ему самому об этом из уважения к чужой тайне не рассказывали. Ея величество в знак доброго расположения даже иногда позволяла себе называть его Иваном Патрикеевичем.


Поодаль от императрицы и аглицкого географа Иван Петрович заметил ухмыляющегося сиятельного герцога Эрнста Иоганна Бирона – ближайшего друга и фаворита императрицы.


Сама Анна Иоанновна, как обычно, до обеда разгуливала по дворцу в теплом пюсовом шлафроке, старых стоптанных туфлях и ночном чепце, из-под которого кое-где неделикатно выбивались пряди черных как смоль волос. Она стояла перед высоким окном, позевывая, и вертела в руках какой-то длинный круглый предмет со стеклами по бокам.


Сэр Вини Патрик рассыпался перед Анной Иоанновной мелким бисером:


– Вот новейшее изобретение аглицкое – невтонианская зоркая труба. Стекла особые позволяют предметы дальние приближать. Вот, например, из окна видна Петропавловская крепость. Можно посмотреть – как там караул разводят…


Императрица на эти слова только зевнула, особенно сладко и протяжно, после чего, заметив краем глаза зашедшего и скромно стоящего в уголке Ивана Петровича, сказала:


– Как караул разводят, Иван Патрикеевич, – я и так сто раз видела. И без трубы знаю, каково. Что там интересного – деревенские охламоны в форме шагают, а самый главный – комендант Колобашкин ими командует…


После этого Анна Иоанновна милостиво соизволила отпустить сэра Вини Патрика, при этом пожелав на время для забавы царской оставить подзорную трубу у себя, на что англичанин, хотя и со скрываемой неохотой, был вынужден согласиться.


Когда за ним закрылась дверь, Анна Иоанновна любезным тоном подозвала Ивана Петровича:


– Слушай, дружок сердешненький, поди-ка сюда! У тебя глаза, чай, помоложе. Посмотри-ка сюда в стеклышки аглицкие: не видишь ли чего на своей крепости? На шпиль – на шпиль посмотри! Мне вот все время что-то чудится, а что – не пойму!..


Иван Петрович принял из рук императрицы подзорную трубу и приложил окуляр к правому глазу. Проклятый конь был виден как на ладони и, как показалось коменданту, даже издевательски подмигивал ему большим миндалевидным глазом.


– Что? Что там видишь, Иван Петрович? – заинтересованно спросила императрица. – Я вот в последнее время что-то сдавать стала, особенно зрение беспокоит…


Поскольку Иван Петрович стоял как монумент, не отрывая трубы от глаза, герцог Бирон счел нужным успокоить государыню. Он говорил по-русски с заметным курляндским или даже скорее немецким акцентом, иногда замолкал, пытаясь вспомнить нужное слово. В этих случаях для соединения он вставлял предлог «э», длительность которого зависела от скорости процесса вспоминания. В особо волнительных ситуациях он мешал русский язык с немецким.


– Не волнуйтесь, матушка. Это все заботы государственные… э-э… непосильные. Вы имеете возможность много наговаривать на себя. Зоркость ваша не уступит юным фрейлинам и камеръюнферам. Ибо вы видите то, что другим… э-э-э… неподвластно. Взором своим вы охватываете всю империю от… э-э-э...


Тут герцогу пришлось сделать значительную паузу, поскольку он никак не мог выбрать лучшего варианта, каким образом оценивать российские просторы – с севера на юг или с запада на восток. Все это время он продолжал тянуть гласную «э», пока Анне Иоанновне это не надоело:


– Ладно, хватит Эрнестушка! И так вижу, что ты меня жалеешь… А что глаза моложе, чем у камер-девиц, – так тут ты польстил, польстил... Нюрка Юшкова спозаранку прибежала – посмотри, говорит, царица, как у нас на Петропавловской-то церкви конь висит и ногами егозит. А может, то не конь, а чертяка в коня оборотился? А святое место его держит, не пущает? Я уж тут в сумнениях говорю: зови Ивана Петровича Колобашкина немедля – пусть он нам разъяснит… – Потом уже с угрозой в голосе добавила: – Разъясняй, Иван Петрович, что у тебя там в крепости творится!


Иван Петрович отчаянно пытался найти оправдание сему вопиющему происшествию. Попытавшись еще потянуть время, он начал каяться:


– Прости, матушка наша Анна Иоанновна, за недогляд! Виноват я перед тобой кругом! Вели казнить меня старого дурака!..


Государыня нетерпеливо мотнула головой:


– Ладно, хватит! Рассказывай давай – что там у тебя. Казнить-то мы завсегда успеем…


При этих словах, как показалось коменданту, Бирон как-то странно посмотрел на него. Ивану Петровичу даже на какое-то мгновение почудился блеск в глазах герцога, схожий с огоньками волчьих глаз, недавно виденных им в олонецких лесах на зимней охоте.


И тут – то ли от мгновенно пронзившего его страха, то ли от жалости к будущей вдовьей доле Авдотьи Ивановны, то ли от какого другого душевного смятения – Иван Петрович, неожиданно даже для самого себя, стал пересказывать историю Пантелея:


– Прости, государыня, не доложил сразу… Тут ведь снег шел всю неделю, считай… Погоды-то стояли снежные. Не припомню уж, когда снега столько выпадало… И вот снега навалило ночью – под самый крест, вы же государыня спали, слава Богу! Дай Бог вам сна крепкого и сновидений хороших на благо нам! А мы уж с Божьей помощью под вашим началом...


Анна Иоанновна не стала перебивать коменданта, лишь движением левой брови подав ему знак – не отвлекайся, мол.


Иван Петрович вздохнул и продолжал:


– Ну, подумали, что колышек – вроде коновязи, привязали лошадь. А наутро-то – оттепель! Снежок-то подтаял – вот лошадь и повисла там…


Иван Петрович вздохнул и замолчал. Императрица нахмурилась:


– Это вот что ты мне тут нагородил? Я эту байку сто лет в обед как слышала! Когда это еще было?!


– Да не так давно, при царе Тимохе…


– В общем так, сударик ты мой, Иван Петрович! – прервала его императрица. – Давай-ка возвертайся к себе в крепость да жеребца этого поскорее сыми! Не то сумнение какое в народе будет либо бунт, не дай Бог! Если конь справный – отдай в фуражирную команду, а нет – на фарш для караульной смены. Все – иди! А мы тут сами разберемся, что к чему…


ГЛАВА II


«Вечность границ не имеет, по этой причине сия сущность лучше всего Россию характеризует...»

Из философических тетрадей 18 в.



После ухода коменданта Колобашкина Анна Иоанновна потянулась, протяжно зевнула, покрепче запахнула теплый шлафрок и сказала Бирону:


– Что-то я с утра устала, Эрнестушка… И под сердцем неспокойно – будто камушки гремят… Пойду в зеленой каморке прилягу на диванчике, быть может, еще вздремну часок. И ты иди со мной…


Они пришли в небольшую комнату, стены которой были обиты бархатом цвета июльской травы, отчего та именовалась зеленою каморкою. Анна Иоанновна прилегла на мягкий диванчик с золочеными ножками и попросила:


– Эрнестушка, дружочек, принеси-ка одеялку, укрой меня…


– Эй! Кто там! – хлопнул в ладоши Бирон. – Живо покрывало императрице!


– Погоди! Не кричи! – взяла его за рукав Анна Иоанновна. – Я хочу, чтобы ты сам сходил!


Герцог удивленно взглянул на императрицу, но покорно пошел в спальню, где взял с постели и принес пуховое одеяло.


– Не то, – капризно поджала губы Анна Иоанновна. – Принеси лоскутное, что на сундуке лежит!


Бирон пожал плечами, но снова пошел в спальню, где действительно нашел на сундуке старое лоскутное одеяло. Герцог вернулся в зеленую каморку, накрыл одеялом царицу.


– Не понимаю, зачем тебе это старье… – ворчливо заметил Бирон.


– Эх, Эрнестушка, ничегошеньки ты не понимаешь… Эту же одеялку матушка моя Прасковеюшка Федоровна шила. Я как ей укрываюсь, мне мой дом снится…


– А здесь что – разве не дом? – обвел руками герцог.


– Здесь? Тоже дом… дом. Да какой это дом… Дом должен быть живым, теплым, а этот – так, будто ледяной, никак в нем не согреюсь, даже у печки зябко…


Анна Иоанновна надолго замолчала. Потом вновь заговорила:


– Присядь вот сюда, на краешек… Хотела я тебя попросить Эрнестушка. Съездил бы ты сегодня на токовище к нашим тетеревам… Надо бы поговорить с ними…


– Поговорить?.. С тетеревами?..


– Поговорить-поговорить! Да я не тех тетёрок имею в виду – сенаторов наших…


– А-а-а, – улыбнулся Бирон. – Ты все шутишь, майн либе.


– Да уж какие тут шутки, Эрнестушка. Вот решила посоветоваться с ними о наследнике.


– С кем? С сенаторами? С тетеревами?


– Да хоть с глухарями… Правильно ли мы делаем, что на неродившегося младенца державу российскую записываем? Какую судьбу мальцу приготовляем? Не придется ли ответ держать?


– Ответ? Перед кем? – пожал плечами Бирон. – Мы с тобой два правителя России… Перед кем нам отчитываться?


Потом посмотрел на каменное лицо Анны Иоанновны и исправился:


– Извини… Конечно, ты – императрица… Я неправильно сказал…


– Ничего-ничего… – сделала вид, что не обратила внимания, Анна Иоанновна. – Отчитываться перед Богом будем… Перед Богородицей… Да и, не приведи Господи, – перед Петром…


– Перед Петром Алексеевичем? – удивился Бирон.


– Да. Что-то дядюшка, царство ему небесное, частенько стал меня по ночам навещать… Уж я церкву его Петропавловскую достроила, самого его по нашему христианскому обычаю в землю упокоила – ан нет! Видимо, к себе зовет… А как представлю, что он за державу ответ станет требовать – с меня тут же со страху семь потов сойдет… Так пусть лучше уж не я одна отвечаю, а хоть бы на сенаторов сошлюсь!


– Да что же они нам насоветовать могут, тетерева эти! – поморщился Бирон. – Только время зря потрачу…


– Нет, Эрнестушка, все равно поезжай, хотя бы для меня. Расскажи им, как есть: что, мол, императрица надумала племянницу свою Аннушку замуж выдать. Она хоть по отчеству Леопольдовна, но русская по крови… Жениха ей в Европах подыскали – Антона-Антуана, принца брауншвейгского… И вот если у них все по любви сладится, то ребеночек их и будет новым царем после меня… Ох, думки дальние – небеса печальные, сбудутся ли нет – не знаю, все в руках Божьих… Да все одно – поезжай, посмотри что у них там на уме… Погляди – Лизка там воду не мутит? Помоги, не одной же мне целую империю на себе тащить… Хоть роздыху мне дайте...


– Не бойся, я этим тетеревам перья поощипаю! – сжал руку в кулак Бирон. – Они у меня каркнуть не успеют! Мигом за хвост – и в кастрюлю, в кипяток! Кто супротив нас посмеет пойти!


– Все одно за ними пригляд нужен. Только силки чуть ослабишь – враз сговорятся да какой-нибудь комплот сплетут… Надо бы Кушакову еще раз подсказать, чтобы Тайная канцелярия настороже была… А то, небось, уже опять какие-нибудь молодые подтетёрки новые кондиции мне сочиняют… Ишь чего удумали – кондиции! Это уже и не заговор даже, а бунт какой-то, – от волнения приподнялась на диванчике императрица. – Чуть было снова всю империю в новую смуту не ввели! А все ли враги наказаны? Никого мы не забыли?


– Да вроде нет… – задумался Бирон и стал вспоминать. –Долгоруким – Сережке, Василю, который Лукич, двум Иванам головы снесли. Мишку и Василя, который Владимирович, по дальним острогам рассовали… Голицыных Димитрия – в Шлиссельбургскую крепость отправили, где он благополучно и уморен, Алексашку в Кизляр, Мишку – в Тавров корабли клепать, Николашку – в выборгскую крепость, Петрушку – в пелымский острог, Ивашку – в раненбургский…


– А что ж, из голицынского роду никого боле не осталось?


– Да есть еще – по дальним имениям попрятались… Ну, этот – шут твой, Квасник – он же тоже Голицын. Из тех, кто пока еще в Петербурге, – одна Катюшка Голицына и осталась. Может, ее тоже – того, в Раненбург пора?!


– Погоди-погоди, – остановила Бирона Анна Иоанновна. – Ну что ты, мы же не звери дикие, не медведи какие-нибудь! Девка, может, вовсе ни в чем не виноватая, а мы ее – в Раненбург! Надо ж все разузнать сначала! Да если и виноватая – я же женщина, царица добрая, – простить ее надобно, что ж молодуху в острог-то гнать!..


Царица задумалась, потом поморщилась, будто от прокисшего молока:


– Хотя, честно говоря, – фамилию эту даже слышать не могу! Вот Голицын-Квасник мне квас в кружке подносит, а я нет-нет да энтот квас ему с размаху в рожу да и плесну! Ах, эта порода поганая голицынская! Они меня хотели по рукам-ногам сковать, бумажонки свои заставляли подписывать, едва до конституции у них там дело не дошло! И что – мне теперь им прощать такие мерзости?! Не-е-ет, под корень весь их род изведу, горчицей полью, хрен на этом месте посажу да еще и попляшу сверху! Эх, вот бы чего-нибудь эдакое придумать, чтобы она сама от нас сбежала!


– Придумаем. Чего-нибудь придумаем, – успокоил герцог Анну Иоанновну.


Но императрица всероссийская уже размышляла о другом, ибо обладала счастливым даром многих представительниц женского пола – без всякой внешней связи перескакивать с одной темы на другую.


– А может, прогнать в шею, пока не повенчались?


– Кого? Катюшку? Куда? – Бирон, как всегда, оказался неготовым к неожиданной смене направления беседы.


– Да у меня все этот Антон-Антуан из головы нейдет, принц заморский. Уж больно он неказист – белобрысый какой-то, тощий до жути… Не знаю, что с этим прынцем заморским делать. Уж больно он нашей Аннушке не глянется. Будто получше в Европах не могли найти…


– Да вроде он – самый подходящий. И по возрасту, и по уму...


– Подходящий-то подходящий, а что с Аннушкой делать? Хоть бы выдумал женишок что-нибудь, чтоб Аннушке угодить, – подарок, что ли, какой. Чай, мы, женщины, падки на подношения… Вот мне один генерал два десятка соболей прислал – и я довольна!


– Это какой генерал?! – забеспокоился Бирон.


– Да есть один… Недалеко живет, все соболями одаривает да грозится в гости заехать, – тихонько засмеялась императрица.


– Ты что?! – Бирон аж привскочил с диванчика. – Кто это? Сибирский? Сибирский генерал?! Каких соболей?!


– Да успокойся, успокойся ты, дурачок… Пошутила я, – улыбалась Анна Иоанновна, искоса кокетливо поглядывая на Бирона. – Это московский генерал, главнокомандующий… Салтыков – дядька мой по матери… Он мне соболей прислал да все в гости в Первопрестольную зазывает.


– Салтыков? Дядька? – недоверчиво переспросил герцог.


– Ну да, конечно… А ты сразу – ревновать! – пунцовела от удовольствия императрица. – Вот ты лучше прынцу подскажи про свадебный подарок Аннушке, глядишь – и сладится у них мирком!


– Да он сам уже все придумал… Заказал он в Кёнигсберге у ювелиров какую-то необыкновенной красоты диадему королевскую из голубого балтийского янтаря. Думает ее невесте преподнести в подарок.


– А как же он диадему-то эту из Кёнигсберга заберет, если он сейчас на османской войне? В отпуск хочет проситься? Так я его не отпущу! Вдруг как он обратно к нам не вернется?! Пусть даже и не думает, – погрозила пальцем императрица.


– Я полагаю, что надо за подарком кого-нибудь из своих послать, – предложил Бирон.


– Вот-вот, – согласилась Анна Иоанновна. – Ты подбери кого потолковее, да пошли. Только потолковее – чтобы там не запил, денег казенных не растратил, в драку какую из-за бабы не ввязался. Дело-то какое – судьба империи, можно сказать, зависит.


Герцог аккуратно встал с края диванчика и, осторожно ступая ботфортами по паркету, вышел из зеленой каморки. Потихоньку притворил дверь. Спустился вниз, по дороге рассматривая себя в зеркалах.


«Какие-то тетерева еще, – думал он про себя. – Как бы корону царскую из рук не упустить. Неважно, на чьей она голове – женской, детской, – важно, кто этой головой управляет!»


ГЛАВА III


Если на вечерней заре птицы низко летать начали – значит, девка-растеряха на гумне просо рассыпала.


Народная примета


Если искушенный и проницательный читатель по причине великодушия и необъяснимого снисхождения к автору еще не бросил сию бестолковую и безыскусную книжонку, то покорнейше уведомляю о том, что настала пора поближе познакомить его с главным героем. Разумеется, это не конь, оказавшийся на шпиле Петропавловской крепости. Коня, кстати, зовут Дрезден, и мы еще не раз услышим его бодрое ржание. Итак, о главном герое. Только я, как человек, близко знавший Григория Веденичева, смогу рассказать о нём всю правду.


…Было морозно. С неба сыпался колючий мелкий снежок. Пронизывающий норд крутящейся поземкой подхватывал с промерзшей земли остатки снега и уносил вдаль. Казалось, весь мир, потеряв краски, стал черно-белым.


Белый снег… Черная земля… Черно-белая будка с полосатым шлагбаумом на въезде в Санкт-Петербург… Григорий уже был готов к тому, что из нее выйдет черно-белый привратник. Но из будки, похрамывая, вышел укутанный в тулуп капрал-инвалид с красным носом и багровым рубцом на левой щеке от удара шведской саблей. Он долго таращился в бумаги Григория, водя по ним окоченевшим пальцем.


– Кто таков и по какой надобности в столицу? – наконец спросил он.


– Григорий Веденичев! Поступать на службу в чине сержанта в Невский полк, к коему с младенчества приписан.


– Ох ты, – заинтересовался капрал. – В Невской полк? А знаешь ли ты, разлюбезный господин, что таковского полка уже год как нету! А? Что?


– Как это – нету? – растерялся Григорий.


– Так – нету! Был да по Неве и уплыл! Он же Невской – по чему ж ему еще плыть? По Неве, по ней, матушке… Не по Нилу же, – ухмыльнулся капрал. – По Нилу, говорят, крокодила плавает…


– Мне шутить некогда, мне в полк надо! – попытался перебить его Григорий.


– Ну, куда тебе надо, мне еще поглядеть надобно. А что ж, у вас там, в Турции, не знают, что Невского полка давно нет? Что он уже именуется Брауншвейгский?


– Какой Брауншвейгский? В какой… Турции? – растерялся Григорий.


– В такой! В стамбульской Турции! В той, где лапти с колбасой! По тебе же сразу видно – шпиен ты османской!


– Да какой же я шпион, дяденька, – я в полк свой служить еду!


– Хм-м! Ишь ты – дяденька!.. Значит – не шпиен, говоришь? А почему про полк свой не знаешь?!


– Яхим, кончай человека пытать – ему еще до казарм сколько ехать, – раздался из будки сонный голос второго сторожа.


Капрал пожал плечами, отдал Григорию бумаги, в нескольких фразах рассказал дорогу, после чего наконец поднял шлагбаум.


Несмотря на вроде бы понятный маршрут, Григорий изрядно поплутал по незнакомой столице и даже спросил дорогу у египетской девы в полушубке, на который преизрядно были навешаны мониста, цепочки и другие блестящие безделюшки.


– Э-э-э! Дорога у тебя долгая, золотой ты мой, яхонтовый! Запутанная дорога, непростая… Позолоти ручку – все расскажу, все поведаю, ничего не утаю… Ох, дороги у тебя разныя – и по воде плыть… – бойко, как по писаному, вещала египетская дева, зорким черным глазом поглядывая на собеседника, то ли разглядывая неведомые пути-дороги на его лице, то ли оценивая толщину его кошелька.


– По какой воде – Нева замерзла! – удивился Григорий.


– Погоди, не перебивай, а, слушая, запоминай, если хочешь!.. Сквозь пучины морския на рыбе-ките плыть будешь, а по поздней дорожке, точнее – по позднему шляху, ждет тебя встреча с единорогом!


– С каким единорогом, ты что? Какого-то кита приплела еще? Скажи еще – на Змее-Горыныче полечу!


– Полетишь-полетишь, брильянтовый мой, разлюбезный… Ох, полетишь! Да не переживай, наступит время – как светлейший князь по царским чертогам будешь расхаживать! Ох, золотые будут времена…


– Ты мне дорогу, дорогу в Невский полк укажи! – взмолился Григорий.


– Да ну тебя! Я ему рассказываю, куда его путь лежит, а он все в свою казарму бежит… Вон там твой Невский полк – туда тебе!



Ценсурное замечание: это про каких-таких египетских дев этот сочинитель тут, как обычно, врет?! Всем известно, что из египетского у нас в столице только мумия в саркофаге и сфинксы каменныя на набережной. Представляется сомнительным, чтобы мумия, а тем более – истуканы могли с кем-то разговаривать, тем более что они тогда даже в столицу еще не приплыли. Так что про египетскую деву надобно все переписать, чтобы простому читателю, как и мне, все понятно стало.



Наконец нашел Веденичев канцелярию доблестного, ныне Брауншвейгского, бывшего Невского, полка. Она, по правде говоря, на самом деле была обычной рубленой бревенчатой избой с огромной русской печкой. Дремавший в ней писарь объявил, что господа командиры изволят отдыхать, и предложил явиться завтра, путано объяснив, как найти зимние квартиры.


В вечерних сумерках, а также из-за начавшейся метели Григорий заблудился, Промокший и продрогший, он смертельно устал. Да и Дрезден, зажмуривавший глаза и отворачивающий голову от ветра со снегом, плелся еле-еле. Поэтому, увидев вывеску «Трактир Пивоварова и комнаты тож сдаваются», Веденичев не раздумывая соскочил с коня…


Приезд гостя не остался незамеченным у компании молодых повес во главе с Александром Воленвольдом – сыном обер-гофмейстера двора. Они сразу отметили и необычную мышастую чагравую в яблоках масть коня, и повадки всадника, с головой выдававшие провинциала. Идея подшутить над ним родилась тут же. Пока во время ужина Александр заговаривал Григория, плетя ему всякие небылицы, остальная компания, намотав мешок на морду Дрездена, осторожно вывела его с постоялого двора. Подкупив часового, жеребца завели в Петропавловскую крепость, привязали к какой-то люльке и дружно подняли его сколь можно высоко, после чего со смехом побежали к Воленвольду…


А ничего не подозревающего Григория тем временем сморило от усталости, и он поднялся к себе в комнату, прилег и заснул до утра сном младенца.


Утром Григорий быстро умылся, наскоро попил чаю и пошел седлать Дрездена. Велико же было его удивление, когда он не обнаружил старого друга. Шедший всю ночь снегопад завалил следы, так что теперь невозможно было разобраться и разыскать отпечатки знакомых подков. Хозяин постоялого двора божился, что ворота всю ночь были закрыты…


ГЛАВА IV


«Барабанный бой – суть увертюра наступления, дабы супротивник заранее убоялся, и мог без конфузии в бегство удариться».

(Из воинского артикула XVIII в.)



Удрученный Григорий тщетно обошел все окрестности, безуспешно окликая друга и прислушиваясь к малейшему конскому ржанию.


Наконец, поняв, что Дрездена ему не найти, он уныло поплелся пешком в канцелярию Брауншвейгского полка.


– А, вот и вы, превосходно-превосходно! – обрадованно встретил его ротный командир маэор Каменский. – Жду вас в величайшем нетерпении! Удивительнейшая вещь, молодой человек! Как вы кстати! Сказочнейшее везение! Просто ума не приложу! Надо же такому случиться: поручик Сазонов внезапно ногу сломал – и где… в бане! Пошел помыться перед караулом – поскользнулся и – брык!.. У поручика Елисеева живот скрутило! Пренеприятнейшая история, я вам скажу! Как его в караул направлять, если он до императрицыного дворца не дойдет, будет по дороге аки кот бродячий по подворотням шнырять, чистейший мундир полка позорить!.. А поручик Савельев запил… Да-да! Запой – совершеннейший запой, уж мне поверьте! Я в этом толк знаю! Некем заменить, абсолютно некем!


Григорий безуспешно попытался вставить свое слово, но это оказалось бесполезно. Маэор никого не желал слушать, при этом, казалось, его язык знал только явно преувеличенные превосходные формы сравнений:


– Так что, молодой человек, уж извините – надо послужить Отечеству! Да-да! И преотменнейше, я вам скажу, необходимо послужить… Конечно, это абсолютно против правил, не скрою. Но деваться некуда! Так что быстро собирайтесь – мундирчик по росту вам подберут. Делать вам совершенно ничего не придется: там начальник караула поручик Поцелуев – толковейший офицер, он сам будет все делать. Давай, голубчик мой – выручай! А ежели справишься – лично буду ходатайствовать о награждении! Парень ты, я смотрю, – толковейший, так что не подведи, дружище!


С этим напутствием Григорий направился в цейхгауз, где его быстро нарядили в чужой пропахший потом мундир и сапоги, прицепили к поясу темляк шпаги.


Начальник караула боевой офицер Прохор Поцелуев скептически оглядел Григория, хмыкнул, одернул на парне мешковатый кафтан зелёного сукна и начал инструктаж:


– Твое цыплячье дело, малец, только в караулке посидеть за моим столом, ежели я по нужде вдруг на минуту отойду. Никуда не вмешивайся, ничего не говори! Если у кого какой вопрос – направляй ко мне. Без меня ничего не делай, ничего не говори, словно в рот кипятку набрал. Понял?


Григорий кивнул.


– Не понял… Ты что – глухой? – с угрозой в голосе спросил Поцелуев.


– Так точно. Вы же приказали ничего не говорить!


– О! Молодец! Хваткий парень! Да из тебя толковый солдат может получиться! – удивился Поцелуев. – Ладно, лясы точить некогда – шагом марш в караул!


Все случилось так, как и говорил Поцелуев: они бодро под барабанный бой промаршировали до Зимнего дворца, где в кордегардии Григорию выделили грязноватую табуретку рядом со старым подранным письменным столом, за которым восседал сам начальник караула.


– Примечай, Гриня! – наставлял его Поцелуев. – В службе может пригодиться все! Караул – есть вещь наиважнейшая и наиответственнейшая, дабы покой и спокойствие государыни охранять! В бою ты можешь не в ту сторону побечь, не так рубануть или стрельнуть – ничего, лишь бы товарищей не подвел да сам жив бы остался, а здесь шпоркой чуть звякнул невзначай, и все – пиши пропало!..


После этих наставлений Поцелуев взялся за написание рапорта в полковую канцелярию об амуниции, изъеденной мышами, а также о необходимости выдачи новой. Весь день он, пыхтя и истекая потом, скрипел пером, периодически ругаясь.


…Когда за окном сгустились сумерки, а силы Поцелуева иссякли, он заискивающе обратился к Григорию:


– Гриня, дружок! Мочи моей боле нет! Мне легче в атаку с одним зарядом в фузее без штыка на супротивника пойти, чем эту страсть из себя вымучивать! На дворе уже темно, пойду пока караулы проверю – не спят ли на посту, негодники, а ты за меня хоть что-нибудь напиши в эту проклятую бумагу, будь она неладна!


Поцелуев встал, потянулся, плеснул на лицо из стоящего в углу ушата, вытерся несвежим полотенцем и бодрым шагом, легким цоканьем шпор оповещая караульных о своем приближении, пошел по пустым дворцовым этажам.


Григорий, пользуясь приглашением, вальяжно разместился в кресле, как на троне. Одну руку положил на подлокотник, другой уперся в крышку стола.


Сложно сказать, наверное, – кем он сейчас представлял себя. Ну, конечно, не царственной особой и не фельдмаршалом. Но в эту минуту, за этим столом в его руках была власть над всем дворцом, над укладывающейся спать императрицей, а следовательно – над всей империей, пребывающей в сонном неведении о произошедшей смене власти…


На мгновение ему представилось, что в эту минуту сюда может войти камердинер и срочно вызвать начальника караула в императорские покои, где ему прикажут спасти Отечество и сделать что-то еще – такое важное… Что именно сделать – Григорий придумать не успел, потому что в это мгновение в караульный покой действительно вошел камердинер и сказал:


– Государыня императрица дежурного офицера к себе требует!


Григорий от волнения вскочил, но, сразу сообразив, что на глаза императрице показываться не следует и необходимо срочно искать Поцелуева, пробормотал что-то несвязное и сделал попытку выскочить из кордегардии. Но камердинер с представительными длинными седыми бакенбардами, бесцеремонно схватив его за полу мундира, строго сказал:


– Погодь, милок! Ты што – новичок, што ль?


– Да, – был вынужден признаться Григорий.


– А што, тебе не объясняли што ль, што по приказу государыни надобно сию же минуту являться?


– Да я сейчас быстро за Поцелуевым сбегаю, он где-нибудь здесь… – сделал попытку вырваться Григорий.


– За Поцелуевым? За Прошкой, што ль? Да он тебя потом сам благодарить будет, што все по уставу военному сделал. Пошли, што ль, не рассусоливай, а то императрица страсть не любит, што ее ждать заставляют!


Камердинер, не отпуская полы мундира и угрожая при этом разорвать казенное имущество, повел Григория за собой. По дороге он разглагольствовал:


– Думаешь, небось, как таковскому бывать, што лакей с сержантом так обращается? Да я, если хочешь знать, – сам императорский обер-шпрех-цейх-камердинер! Меня, если хочешь знать, сама царица енералом зовет! Так што идем, не ерепенься!


Таким образом он довел его до царицыных покоев, где плечом отодвинул в сторону караульного солдата и втолкнул Григория в двери…


– Эй, о-орясина, под ноги гляди-и! – завопил откуда-то снизу тонкий жалобный голосок.


Григорий, испугавшись, что наступил на ребенка, пригнулся и увидел перед собой непонятное существо: это была маленькая девочка с угрюмым взрослым лицом, наряженная в женское платье, из-под которого высовывались странные большие трехпалые туфли, похожие на птичьи ноги.


– Ну-у, что уставился-я? – с явным неудовольствием спросила-пропела она.


– Извини, не разглядел в темноте… – замялся Григорий, который впервые в своей жизни видел карлицу и не знал, как себя надо вести с ней.


– Эге, кто там?! – раздался низкий женский голос из соседней комнаты, в которую вела приоткрытая дверь.


– Да это на-аш енерал Штокалкин караульного о-офицера привел, матушка-а, – пропищала девочка-женщина.


– Позови его сюда, Устинья!


Карлица ловко подпрыгнула, каким-то образом вдруг оказалась сзади Григория, со всей силы уперлась ему в место чуть пониже спины и, хихикая, втолкнула в комнату Анны Иоанновны.


Григорий, с трудом удержав равновесие, сделал несколько шагов вперед и оказался рядом с опущенным балдахином кровати, расписанным огненными жар-птицами, за которым, как он догадался, находилась императрица.


– Как звать тебя, служивый? – раздался голос из-за ткани.


– Григорий Веденичев, сержант вашего императорского величества! – бодро докладывал Григорий.


– Значит, Гриня… Из новеньких, что ль? Что-то тебя не помню в Невском полку…


– Так точно, ваше величество, первый день на службе!


– А-а-а, понятно… Ну, раз новенький, должен пока еще в здравом рассудке быть... Треуголка набекрень не успела еще съехать и мозоли в мозгах пока не натерла… Не то что у Прошки Поцелуева… Тому хоть что втолковывай – все одно бесполезно…


За тканью раздался такой тяжелый вздох, будто ворочали камень, отчего жар-птицы на занавеске словно в испуге затрясли огненными крыльями и хвостами. Императрица повозилась, пошуршала чем-то и продолжала:


– Слушай, Гриня, сыночек мой! Ты меня этой ночью не буди, ладно. Что бы не случилось, пускай даже Луна на Землю упадет, али Земля на Луну… Хоть ты дай мне одну ночку поспать спокойно! Самое главное – если курьеры от Миниха прискачут, тоже не буди, ради Бога. А то Бурхашка повадился кажную ночь ко мне своих фульеров слать – показывает, будто он и днем и ночью воюет без передыху. А почитаешь – одно и то ж докладывает: вот-вот подойдем к Очакову. Какие будут ваши указания… Какие могут быть у меня указания ночью?! Спать не мешать… Так что, Гриня, дай сегодня мне поспать спокойно. И еще – там у тебя под дверью караульный на часах стоит – тож ему скажи, чтобы не храпел сильно и никого не пущал. Ладушки?


– Да, ваше императорское величество! Все понял!


– Ну и хорошо, ступай себе с Богом!


Григорий, стараясь не отрывать взгляда от балдахина, осторожно попятился назад, боком протиснулся в дверной проем, аккуратно плотно прикрыл дверь и снова чуть не наступил на карлицу.


– Эх, Гри-иня, какой ты все-таки нело-о-вкий! – прыснула она.


Григорий присел на корточки, и их лица оказались напротив друг друга. На мгновенье его охватила жалость к этому маленькому существу, невесть почему и за что так искореженному судьбой.


– Тебя что, Устиньей зовут? – спросил он.


– А тебя что – Гриней? – снова захихикала она.


– Григорием, – поправил он.


– Не-ет, Гри-иней! – капризно запищала карлица и начала тыкать ему и себе пальцем в грудь, приговаривая считалочку. – Гриня-рази-иня пошел по мали-ину. Малина сладка – как из сахарка. Ту-ут подкрался Купидон, а теперь ты вы-ыйди вон!


При этих словах она с силой толкнула Григория в грудь так, что он от неожиданности повалился на спину. Впрочем, Григорий быстро поднялся и, сделав вид, что обижен, выпрямился, поправил шпагу и перевязь, нахлобучил треуголку, прощально прикоснулся к ней ладонью. Затем сделал поворот кругом и, не говоря ни слова, вышел из императорских покоев. Устинья шустро подбежала к двери, закрыла их на маленький блестящий посеребренный засов. Постояла, прислушалась к происходящему в коридоре, где Григорий втолковывал караульному его обязанности. Затем тихонько отошла от двери. Подойдя к столику, стала тихонько, как мышка, шуршать какими-то кулечками и коробочками, при этом улыбаясь и шевеля одними губами:


– Гриня-разиня… Гриня-разиня…


ГЛАВА V


– С чего радоваться? Радости той осталось – с гулькин клювик…


– Ты что?! Если б с гулькин… С воробушкин!


(Из случайно услышанного разговора у городских ворот)



Детство Устинья помнила плохо. Она нисколько не хранила воспоминаний, бережно перекладывая их с полочки на полочку, из сундука в ларец, сдувая пыль и протирая тряпицей – нет! Да и что вспоминать?


С самого начала ее жизнь пошла по какому-то страшному неправильному, кривому и извилистому пути. Она вдруг перестала расти, оставаясь странным и уродливым смешением, соединением, слепком младенца, подростка, женщины. Голова не могла вместить мук, слез, тоски по собственной жизни, утраченной даже не начавшись.


Нет, ее не упрекали родные – мать всегда жалела ее, целовала в русую головку, прижимая к себе, обнимала худенькие плечики. Отец всегда подкладывал ей лучший кусок за столом, а братья и сестры делали вид, что не замечают этого. Она старалась редко выходить на улицу, в церкви забивалась в самый темный уголок, почти не знала насмешек. И все равно, все равно, все равно ощущала каждой клеточкой тела, каждым его дыханием и движением собственную уродливость, инакость, дисгармонию со всем миром.


Иногда она забывалась – когда затевали с братьями баловаться и играть в хате, но потом, в самый разгар веселья, Устинья вдруг останавливалась и заливалась плачем. А братья и сестры окружали, вытирали слезы, жалели ее, убогую…


Так продолжалось до одиннадцати лет. Ее сверстницы уже росли, стройнели, превращаясь в плакучих березок, гадали о женихах. А Устинья, если и становилась березкой – то искривленной, искалеченной, страшной – из тех, что вырастают на болотных островках в гиблых непролазных замшелых топях.


Однажды она по движению губ поняла, что кто-то из девиц – подружек сестры говорил о ней:


– А Устинью-то жалко, кто ж к ней такой посватается! У нее дорога – только в монастырь…


После этого разговора какие-то обрывки надежд, туманных смут на сердце окончательно развеялись, и она стала думать о служении…


Как вдруг!..


Боже мой, сколько чувств в этих двух словах! В них – и всплеск нечаянной радости, когда сама надежда растворилась в ночном мраке и безысходности. И наоборот – неожиданный размашистый удар судьбы в самое темечко, когда перья жар-птицы счастья уже приятно согревали руки…


Устинья и сама не знала – радоваться ей или печалиться, когда в деревеньку залетела удалая тройка с бубенцами, бравый полупьяный урядник, распахнув дверь, зашел в хату, сунул отцу под нос конопатый кулак и бумагу от московского генерал-губернатора графа Салтыкова, затем без разговоров скомкал ее, убогую, в охапку, подхватил под мышку и отнес в кибитку…


А мать бежала сзади, хватая и запихивая в мешок ее платьишко, бельишко.


– Нешто, небось тама, во дворце, ей бархатные дадут! Не переживай мамка, не пропадет твоя калика – с царицей будет гулять, яблоки райские с золотого блюдца есть! – громогласно шумел урядник. Слава Богу, хоть позволил обняться с отцом-матерью, братьями-сестрами на прощание…


Потом ткнул кулаком кучера в бок – и вот понеслась оперенной стрелой Устинья вначале в Первопрестольную, а потом и в столичный Питербурх! По именному повелению Ея Величества самодержицы Всероссийской императрицы Анны Иоанновны! Видимо, много плакала матушка Прасковья Васильевна – отмолила у Пресвятой Богородицы Устиньину судьбу. Попала она не на хлеб и воду в тесную монастырскую келью, а в самый что ни на есть царицын дворец!


Скучала, скучала до смерти наша государыня Анна Иоанновна, разъедала ее душеньку страшная тоска. Несколько раз в неделю, а последнее время еще чаще приключалась с ней странная беда – внезапно накатывал беспричинный страх от тишины и безлюдья. Ей чудилось, что ее запирают, замуровывают заживо в подземный склеп Петропавловского собора под самой иконой святого Петра. Ей даже явственно чудился страшный запах раствора на яичных белках и слышался стук отесанных камней, которыми закладывают для кого-то пол, а для нее – потолок…


Предчувствуя новый приступ, она заранее начинала волноваться, хватать ртом воздух, ей хотелось куда-то бежать, кричать, звать на помощь, искать людей… Наконец, добежать, упасть головой на добрую материнскую грудь и зарыдать, прося защиты и спасения!.. Но не было, не было спасения!


И тогда она что есть мочи звонила, звонила в колокольчик – и уже наперед зная о ее желаниях, покои наполняли странные люди: лохматые уродцы, егозливые неповоротливые карлицы, экземпляры с большими ушами и носами, старики в несуразных одеждах с детскими погремушками, старухи в стрекозиных одеждах. И весь этот фантасмагорический сброд начинал толкаться, пищать, затевать игры и дуракаваляния.


Вот в такое время и попала Устинья в царский дворец, пред грозные очи Анны Иоанновны. А увидев, упала на колени – не то чтобы сильно кто-то подучивал, просто само собой произошло, как само собой разумеющееся.


– Как звать тебя? – спросила императрица.


– Устинья Никитина.


– Что же ты – сызмальства такая?


– Сызмальства, ваше величество…


– И каково так тебе?


– Другой я не была, ваше величество.


– Ну что ж, иди с моими шутами познакомься!


Устинья встала с колен и подошла к шутовской команде. Один из карликов, стоявших ближе всех, осклабился, сделал умильное лицо и внезапно выхватил у Устиньи вышитый платок, который она аккуратно примостила за пояс. Потом он, как обычно дразнят кошек, повертел платком перед ее носом. Устинья потянулась забрать платок, но карлик быстро отдернул руку и побежал на кривых ножках, крича:


– Горелки! Горелки!


Вслед за ним завопил весь сброд:


– Держи! Держи его! Горелки! Горелки!


Устинья быстро догнала вора, толкнув в спину, повалила его, но ухмыляющийся карлик успел передать платок другому уродцу – раскрашенной старухе с выпученными судачьими глазами и пластинками жабр, высовывавшихся из-под белой пены кружевного воротника. Она неожиданно ловко подхватила платок мизинцем с длинным когтем и быстро-быстро зашлепала по паркетному полу. Устинья догнала и её, но отобрать платок не успела: под крики «куча-мала!» её сбили с ног, а сверху всё прыгали и прыгали, больно лягаясь, маленькие и большие персоны, каких можно увидеть только в страшных снах.


Выбравшись из-под кучи тел, Устинья увидела, что императрица смеётся, низко наклонив голову – так, что трясётся и едва не падает корона.


– Понравилась ты мне, я тебя забираю… – проговорила она, вытирая глаза маленьким белым платочком. – Только раз ты ко мне попала, то про прошлую жизнь – забудь! Я даже тебе новую фамилию дам. Была ты Никитиной, а станешь… станешь… Гарелкиной! Уж больно ты ловко в горелки играешь!


А чтобы она бегала по коридорам не так быстро, выдали ей невесть откуда взявшиеся в царском дворце грубые кожаные тесные трехпалые птичьи шутовские башмаки с когтями и шпорой сзади, которые сразу сжали ноги и врезались в них. А вскоре она и к ним привыкла, и стали они ей безразличны, будто приросли к ее ногам.


Весь мир для Устиньи потихоньку стал скукоживаться, ссыхаться и наконец превратился в подобие прошлогоднего сморщенного яблока, в котором с трудом можно было распознать какой-то плод. И сама она вместе с кожаными лапами стала превращаться в какую-то птичку – маленький теплый пушистый боязливый комочек…


Полностью роман читайте в печатной версии журнала "Петровский мост" №4 за 2017 год, который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Загрузка комментариев к новости.....
№ 2, 2018 год
Авторизация 
  Вверх