petrmost.lpgzt.ru - Проза Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Проза 

И судьбы как истории планет*

07.01.2018 Юрий Бакланов
// Проза

ЗДРАВСТВУЙ, РАЙОНКА!


В районную газету «Новая жизнь» в городе Бологое я перевёлся не только потому, что в связи с учёбой в университете пришла пора менять профессию, но также из-за пошатнувшегося после ранения здоровья. Стало повышаться давление, по ночам приезжала «скорая». Тогда я пошёл в спортзал, но после первой партии в волейбол закружилась голова, пошла носом кровь. И так несколько раз. Но я дал себе слово: не отступать, или пан, или пропал. Забегая вперёд, скажу, что возникшую гипертонию побороть не удалось, но за 10 лет сбросил вес со 103 до 80 килограммов, не прибегая ни к каким диетам, и вернулся в спорт, конечно, уже любительский. Да ещё к тому времени и женился на бывшей школьнице из Бологого, которая приезжала в наш колхоз с классом копать картошку и на танцах всё приглашала меня танцевать.


Мне повезло с газетой и коллективом редакции. Редактор Александр Евдокимович Смирнов, кажется, знал не только всех в районе, но и известных земляков повсюду, где они жили. Всегда ходил с пухлым портфелем документов, газетных вырезок и писем. И предлагал темы, которые нередко удивляли сотрудников. Мне подкладывал письма, как я потом понял, для проверки моих способностей и умения входить в доверие к людям. С той поры я навсегда запомнил истину: чтобы быть объективным в споре и делать правильные выводы, всегда выслушивай обе стороны. Доверяй, но проверяй. По некоторым жалобам я даже писал фельетоны (забытый ныне журналистикой жанр). Например, о том, как в колхоз, выполнивший почти два плана по сдаче зерна, хлеб завозили автолавкой раз в неделю. И был вместе с редактором вызван на ковёр к первому секретарю горкома партии.


«Ты понимаешь, что пишешь для «Голоса Америки»? – грозно спросил он меня. – «Но ведь я написал правду!» – «Это – отдельные недостатки, которые мы устраним. Пиши о хорошем, о передовых людях, их же много в любом селе…»


С фельетонами пришлось завязать, тем более что «Голос Америки» мне их не заказывал. Редактор, чтобы меня загрузить, бывало, давал задание –одному сделать целый номер. Ко Дню Конституции (в декабре) послал меня на станцию Березайка. И шапку номера сам придумал: «Флаг над сельсоветом». Довелось мне писать о людях местного стекольного завода, о двух орденоносцах-железнодорожниках с маленькой станции Алёшинка. Ну, и стихотворение поэта-фронтовика Сергея Орлова рядом заверстали:


Словно в горле песенки горошинка,


Пропою, а не произнесу –


Есть такая станция Алёшинка,


Как тропинка к поезду в лесу.


По этой тропинке в метельный день я шагал в совхоз «Всходы», к Герою Социалистического Труда Екатерине Матюшовой, знатной свинарке. С нею мы быстро нашли общий язык, обсудили проблемы. Я их отлично знал. Тяжело? Конечно. Вручную корма разносить. Принимать ночные опоросы. (Только много лет спустя, на учёбе в Нидерландах, я узнал, что местные учёные разработали инъекции, которые позволяют свиноматкам пороситься только днём). Матюшова выхаживала до 700 поросят в год.


Естественно, написал и о работе «тружеников» сельсовета, которые всегда с людьми и для которых «трудовые будни – это праздники». За этот номер впервые удостоился похвалы от горкома. Зато, когда делал второй номер, получил нагоняй. В городе работал замечательный хирург Иван Петрович Зарецкий. Он брался за такие операции, которые и в областном центре не практиковались. Почти месяц он просидел у постели одной алкашки, у которой были гангренозные язвы на ногах. Консилиум советовал ампутацию. Но Иван Петрович делал продольные разрезы, запах в палате от гниения был не приведи Господь, медсёстры отказывались делать перевязки. Он всё выполнял сам, иногда оставался ночами. И спас женщину, поставил на ноги. Об этой уникальной операции писали медицинские журналы. Не будет преувеличением, если скажу, что больные на него молились и старались попасть на операцию именно к нему.


Иван Петрович худеньким пареньком из белорусской деревни когда-то приехал с фанерным чемоданчиком на брега Невы в медицинскую академию. С этим же чемоданчиком в резиновых сапогах и невзрачном плащишке явился в маленькую больничку на станции Бологое-2, где его встретил завхоз, бывший латышский стрелок, командир полка, орденоносец, а потом лагерный зэк, реабилитированный и нашедший здесь пристанище. Зарецкий стал лучшим доктором уже в новой районной больнице, в которой и мне довелось полежать после напряжённой сессии в МГУ, когда я за 40 дней сдал почти все экзамены за два курса.


Иван Петрович тогда прямо с дежурства поехал кого-то спасать. Но при выезде на трасу Москва – Ленинград «скорая» столкнулась с самосвалом, и замечательный хирург погиб. Конечно, я сходил в больницу, где все не скрывали слёз: и больные, и медсёстры, и нянечки. Позвонил его землякам в Беларусь. На похороны пришло и приехало множество людей, как на демонстрацию. Люди писали, что надо собрать деньги на памятник. Всё это я выложил в газете, а редактор подписал. И началось: Зарецкий, мол, даже не главный врач, не заслуженный, ни одного ордена не имеет. Какой памятник? Но люди, как мне сообщили уже потом, всё-таки поставили на кладбище монумент лучшему врачу.


«ЕСЛИ НЕ ВЫРОЕТ СТЁПА ОКОПА…»


В ту пору как-то случилось, что в наши края стали приезжать бывшие офицеры и специалисты, демобилизованные из мест, где испытывалось ядерное оружие. Я писал об агрономе из села Кемцы, который после взрыва самой мощной в мире водородной бомбы в 60 мегатонн над Новой Землёй 17 раз вылетал в составе экипажа брать пробы воздуха на заданной высоте для определения уровня радиации в воздухе. И показал мне 17 благодарностей от Верховного главнокомандующего. Разумеется, все нахватались радиации и получили рекомендацию жить в сельской местности с чистым воздухом. К нам в редакцию пришёл фотокором Юра Крылов, работавший механиком на первом атомоходе «Ленин». Вся команда была списана на берег на неопределённое время, пока будет заменён атомный реактор, а здоровье у членов экипажа придёт в норму. Если придёт. Когда редактор заставал Юру выпившим, тот оправдывался: доктора рекомендовали для вывода из организма радиоактивных элементов.


В коллектив газеты я вошёл быстро, ни одного задания не провалил. Зам. редактора, подполковник, бывший редактор дивизионной газеты в армии В. И. Чуйков в Сталинграде как-то принёс мне посмотреть несколько номеров, которые он сохранил для истории. Я зауважал фронтовых корреспондентов, у которых надо бы поучиться доходчиво доносить до читателя нужные мысли. На развороте через две полосы крупными буквами был броский заголовок: «Если не выроет Стёпа окопа, будет прострелена Стёпина жопа!» Фашисты были на расстоянии одного броска от берега Волги, и призыв окопаться, чтобы держать оборону, был как нельзя кстати.


А зады действительно простреливали. Я жил в одном подъезде с Героем Советского Союза, капитаном Иваном Леоновичем Беловым. Он был в числе тех, кто в суровые морозы штурмовал на Карельском перешейке «линию Маннергейма». Тогда и выяснилось, что тот, кто не умеет ползать по пластунски, прикрывая голову стальным щитком с прорезью для винтовки, подставлял финским снайперам свой зад. Пришлось учиться правильно ползать. Сам Белов был четырежды ранен, звание Героя получил уже в 1945-м. Вернулся с фронта инвалидом и стал почтальоном. Потом в городе начали строить довольно крупный завод «Строммашина», редакция организовала там рабкоровский пост, и Ивана Леоновича взяли корреспондентом по строительству. В одном из номеров на полосе не хватило 50 строк, и ответсек предложил дописать заметку о молодых рабочих-ударниках. Иван Леонович позвонил в отдел кадров завода, спросил, кто хорошо работает? Ему назвали три фамилии. Сколько они работают? Да полтора-два года. То, что надо, заметил Белов, и поскольку был глуховат, не расслышал дальнейших объяснений кадровика. Тиснул заметку в номер о передовых молодых рабочих, которые только вступают во взрослую жизнь, а уже перевыполняют нормы выработки. Скандал был большой. Оказалось, что «молодым рабочим» уже по 40 лет, они отбывали срок на зоне, но за хорошее поведение их расконвоировали и отсидку заменили работой на стройке. В общем, влип «молодой» сотрудник, не посмотрели, что Герой, уволили.


На моей памяти нового редактора «Вышневолоцкой правды» уволили всего за одну букву. Трудно это представить сейчас, когда ошибки даже в солидных изданиях косяками попадают на полосы. Тогда же спрос был строжайший даже в районках. А тут на первой полосе «Вышневолоцкой правды» публикуется указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении А. Н. Косыгина председателем Совета Министров, но вместо слова «назначение» появилось «незначение». Главный редактор, которого за какую-то провинность отозвали. Несмотря на то, что редактора в тот день даже не было на месте, его карьера закатилась. Одна буква – и жизнь сломана. Учись, журналист!


ИМ БЫ ПАМЯТНИК ПОСТАВИТЬ…


Об учёбе в МГУ рассказ отдельный. Скажу только, что когда я отправлялся на сессию, редактор подкидывал мне задание: найти в столице какого-нибудь знаменитого земляка. Я отыскал, в частности, начальника Бологовского отделения Октябрьской железной дороги в годы войны – Ивана Ивановича Родионова. Он пригласил меня для обстоятельного разговора вечером к себе домой в Сокольники. Рассказывал, что дорога от Москвы до Ленинграда была перерезана фашистами в нескольких местах. Вся нагрузка по подвозу бое- припасов, техники, продовольствия, пополнения выпала на Виндаво-Рыбинский участок – от Ярославля до Бологого.


«Машинисты водили поезда ночью на самой малой скорости, чтобы не было видно искр из трубы паровоза, а саму трубу закрывали самодельной решёткой из проволоки, что-то вроде пламягасителя. Особенно страшными были для железнодорожников, всех жителей города десять дней и ночей в марте 1943 года, когда Геринг приказал «стереть с лица земли Бологое и станцию Медведь». Для этого специально перебросили на прифронтовые аэродромы целую авиадивизию из Франции. На город было сброшено почти 2 тысячи бомб. Были разбомблены три паровозных депо, вагоноремонтный цех, электростанция и другие объекты, десятки километров путей. Но мы работали. И как работали! Машинист С. Александрова, женщина, 80 часов не покидала свой паровоз. Кто мог выдержать такое? Но мы выстояли.


На боевом посту, иначе не скажешь, погибли 1280 железнодорожников. Ты, когда будешь писать, обязательно предложи установить им памятник возле вокзала. Министерство поможет».


Теперь те, кто проезжают по маршруту Москва – Санкт-Петербург и обратно, могут видеть этот памятник. Я немного горжусь тем, что первым в газете «Новая жизнь» опубликовал воспоминания И. И. Родионова и предложение об установке памятника, которое поддержали горожане. А на здании вокзала позднее была установлена мемориальная доска бывшему «фронтовому» начальнику отделения.


Довольно успешная журналистская карьера – мне уже «светил» переход в областную «Калининскую правду» – неожиданно прервалась. Мне пришла повестка о призыве на службу, и проездные документы до Алабино Московской области, где располагался так называемый «показной мотострелковый полк» и куда ежемесячно привозили международные делегации – познакомить с опытом и новым вооружением.


Собрали нас в большой казарме – 200 офицеров запаса из разных регионов разных военных специальностей. Необходимость пополнить армию офицерами появилась после постоянных сокращений, проводившихся Хрущёвым в его бытность руководителем страны. Досокращались, и оказалось, что в армии не хватает 40 тысяч младших офицеров. Вот мы и попали в первый послехрущёвский призыв в Алабино.


После успешного окончания курсов я получил назначение в Калинин, в первую гвардейскую дивизию, командиром мотострелкового взвода. Но уже через несколько дней меня назначили комсоргом зенитного полка здесь же, в Калинине. Однако и в этом полку я прослужил недолго. Мой однокурсник по МГУ Толя Голобородов, работавший в газете Военно-политической академии им. В. И. Ленина, при встрече в Москве заявил: нечего тебе прозябать в провинции, переведём в Москву. И организовал мой перевод замполитом роты в Таманскую дивизию, в полк в Лефортово. Полк знаменитый: в нём служили при мне два чемпина Европы и десятки чемпионов СССР и Вооружённых Сил по разным видам спорта. За счёт их доппитания пищевую добавку получал весь полк. Строевая подготовка, конечно, перед парадами на Красной площади всех задолбала, но и боевая учёба была на высоте: стрельбы изо всех видов оружия, метание боевых гранат, обкатка танками в окопах, когда сидишь и думаешь: проскочит стальная махина через окоп или обрушится? 17 дней и суток наш батальон в поле отрабатывал наступление с ходу. Мы за танками на лыжах, держась за тросы. На скорости шла команда «веер», и мы строем с ходу вылетали шеренгой перед противником.


Потом были учения в полях Подмосковья, в дальнем Лотошинском районе, где сошлись «в бою» Таманская и соседняя танковая Кантемировская дивизии. Бои были учебными, а вот потери реальными: семь погибших солдат. Одного в суматохе после сигнала тревоги раздавила БМП в парке, другого случайно застрелил сослуживец. Танк на полном ходу не вписался в поворот, упал с моста на башню – все погибли…


Тут в нашем батальоне на одном БТР вышел из строя один движок. Командир полка приказал мне взять его на буксир и ночью проскочить в полк через Москву, не заезжая в центр. Когда проезжали Красногорск, один сержант попросился на пять минут заскочить домой. Заехали на окраину города. Обратно возвращались по косогору, и обе наши машины потянуло в овраг. Солдаты спали, я сидел на броне, в пургу следил за дорогой, командовал водителем. Тормоза бы нас не спасли, затормозили перед самым обрывом, когда вывернутые колёса уткнулись в какую-то спасительную кочечку. Иначе бы – каюк, братская могила…


Вскоре Толя Голобородов пригласил меня в Военно-политическую академию и предложил начальству мою кандидатуру вместо себя на должность ответсекретаря газеты «Ленинец», поскольку его самого переводили редактором газеты Генштаба. И тут – новый поворот.


САМОЛЕТ ЛЕТИТ НА ВОСТОК


Судьбу мою изменили события на острове Даманский в марте 1969 года. Сразу после первого конфликта мой знакомый журналист из Тамбова Гена Аксёнов, служивший в газете «Таманец», опубликовал в «Красной звезде» открытое письмо от воинов-таманцев: «Мы с вами, герои-даманцы». И закрутилось: комиссия округа заседала у нас круглые сутки, отбирали добровольцев на далёкую войну. Мы были патриотами – «Раньше думай о Родине, а потом о себе», и слова о защите Отечества были для нас не пустым звуком.


Мой патриотизм усугублялся, если так можно выразиться, ещё и военной лирикой, которую я полюбил, учась в МГУ. Вспомните строки Николая Майорова: «Мы были высоки, русоволосы. Вы в книгах прочитаете, как миф, о людях, что ушли не долюбив, не докурив последней папиросы». Или Семёна Гудзенко: «Бой был коротким, а потом – глушили водку ледяную. И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую». И ещё я думал об отце. Как он, больной, с пороком сердца, бежал в последнюю свою атаку с пистолетом в руке в тяжёлых сапогах по раскисшему кубанскому чернозёму, подгоняя вперёд свою роту. Неужели я не могу? И снова вспоминал стихи поэта-фронтовика Сергея Орлова: «Самые отважные солдаты были те, что не пришли домой. В День Победы, в мае, в сорок пятом, став навеки родиной самой».


Нам дали сутки на сборы. В час ночи на плацу командующий Московским военным округом генерал Е. Ф. Ивановский провожал нас в путь. Стоявшего рядом со мной замкомроты Мишу Семченко пришлось поддерживать, он был в изрядном подпитии. На аэродроме в Кубинке погрузились на транспортные АН-12. Посадили нас под Завитинском в Амурской области, там, в мотострелковом полку, выдали зелёные погоны и фуражки. Через трое суток, получив старенькие БТРы, мы погрузились и покатили маршем к границе. Остановились в посёлке Прогресс в недостроенном цехе стекольного завода.


Стычки со стрельбой и жертвами на острове Даманском после того, как наши применили артиллерию и накрыли реактивными снарядами китайский полк, прекратились. Советское руководство ждало новых провокаций, и нам вместе с другими подразделениями была поставлена задача организовать новый пограничный отряд. Так из бравых гвардейцев, которые рвались в бой, мы превратились в пограничный стройбат.


Сначала мы, десять офицеров, жили в кирпичных отсеках без единого окна, на третьем этаже цеха. Солдаты – внизу в большом ангаре. Были в составе отряда ещё автомобильная и инженерная роты. Так создавалась маневренная группа, готовая в случае конфликта или нападения на одну из линейных застав срочно выехать на помощь.


Как только вода в Амуре спала, мы маршем на бэтээрах двинулись в прибрежную зону с задачей строить оборонительные укрепления на заставах. Окопы, блиндажи, чтобы погранцы при нападении могли продержаться до подхода подкрепления. Чтобы окопы не осыпались, мы оплетали их ивняком. Жили мы там отлично: каждый день свежая уха – осетры, сомы. Местные рыбаки как-то поймали сетью рыбу калугу весом около 80 килограммов и длиной под два метра. Первый раз видели такую рыбину, которая водится только в Амуре. «Родственница» волжской белуги, как я потом узнал, достигала весом двух тонн. Даже гораздо меньших по весу рыбин вытаскивали, подводя под нее на перекатах несколько сетей, трактором или целой бригадой рыбаков.


Тёплая вода Амура нам быстро надоела, и мы после обеда стали ездить на Бурею – холодная вода этой стремительной горной реки в момент охлаждала разгоряченное тело, и надо было быстрее подгребать к берегу, чтобы не унесло течением. Жаль, что идиллия закончилась непонятным явлением: мы стали вдруг лысеть. Потом уже узнали, что недели за две до этого Китай взорвал в атмосфере атомную бомбу. Может, радиация попала в воду Амура, и мы её получили с лихвой? Увы – дозиметров у нас не было…


Задачу свою мы выполнили, вернувшись в поселок Прогресс, получили благодарность от начальника отряда. Впрочем, скоро он объявил мне и еще двум офицерам выговор. Получив долгожданный выходной, мы втроём сходили в баню. В гражданской одежде. И потом в гастрономе купили бутылку портвейна. Продавщица почему-то пошла за бутылкой на склад. Только я взял её в руки, сзади раздался строгий голос: «Сдать обратно! Что это такое, офицеры границы пьют?!» Оборачиваемся: сам начальник отряда подполковник Редькин. Как оказалось, у него везде была своя агентура, даже среди продавщиц. Кстати, вернувшись с границы, он целых восемь лет был командиром Кремлёвского (ныне Президентского) полка, затем заведовал кафедрой в одном из институтов повышения квалификации офицеров.


НА ВЫСОКИХ БЕРЕГАХ АМУРА


Через месяц отряду была поставлена задача: выйти маршем на посёлок Поярково, форсировать сходу Амур на катерах и БТРах и высадиться на острове Полудённый. Меня назначили командиром разведдозора.


И с этого момента началась боевая учёба. Особенно трудным оказался зимний переход на границу напрямую через сопки, да ещё с вводными: выбить противника с такой-то сопки. Хорошо, снега было в то время мало. И всё равно последние километры выдержали не все: несколько солдат упали, потеряв сознание. Начальник отряда шёл вместе со всеми, и одного упавшего солдата нёс на своих плечах.


За год в отряде были построены казармы, штаб, столовая, клуб и другие здания. Особенно радовало, что мы сами возвели современное стрельбище. До того в песчаном карьере у стекольного завода можно было стрелять только из автоматов и ручных пулемётов. На стрельбище отрабатывали дневные и ночные стрельбы из всего стрелкового оружия, гранатомётов, крупнокалиберных пулемётов из БТР. Учили солдат бросать ручные гранаты из-за укрытия и окопа.


Когда китайцы за уже упоминавшимся островом Полудённым сначала обстреляли с берега, а потом захватили две наши баржи с заглохшими двигателями, у нас объявили тревогу. Я был дежурным по отряду и мог остаться, но сказал: не могу бросить своих бойцов. И мы маршем ночью подошли к границе, готовые выручить речников силой. Но к утру дали отбой: китайцы вернули баржи.


Скажу без бахвальства, я старался жить одной жизнью с солдатами, и поэтому они меня уважали. Однажды сынок какого-то высоко начальника, будучи дневальным, от скуки зашёл в Ленинскую комнату и бросил штык-нож в гипсовый бюст вождя. Ильич распался на кусочки. Скандал на весь округ, как минимум, о последствиях даже не хотелось думать. Пришли ко мне несколько бойцов: не переживайте, товарищ лейтенант, только нас в ленкомнате закройте до вечера. Ильича склеили и намазюкали мелом с клеем так, что швы были почти незаметны. И, что самое удивительное, хотя на каждой заставе были глаза и уши политотдела и особого отдела, никто не настучал.


Дисциплина на заставах поддерживалась благодаря тому, что весь личный состав был одной семьёй. Днём границу охраняли дежурные на вышках и секреты, на опасных участках дежурили катера. Ночью на дежурство заступали наряды. Ветер, дождь, гроза, снегопад, а ты должен точно по графику пройти свой участок границы длиной километров 20 и постоянно докладывать дежурному по заставе о выходе на очередную точку. И бдить в оба. Если нарушитель пройдёт на твоём участке, тебя в течение пяти лет после службы могли отдать под суд.


Старослужащие опасались издеваться над молодыми, поскольку в наряд им ходить вместе, и очередь из автомата в глухую ночь в отместку за издевательства была вполне реальной перспективой. Да ещё и наградить могли стрелявшего бойца, который «предупредил бегство напарника за границу».


Когда подошёл срок окончания службы, генерал из штаба округа уговаривал меня остаться, предлагая внеочередное звание и должность начальника заставы. Но я отказался. Тянула к себе журналистика, и те красивые места Верхневолжья, в которых начинал работать. Редактор «Калининской правды» обещал мне место собкора в Осташкове на озере Селигер, откуда собкора Юрия Красавина забрали в область. Но Красавин неожиданно вновь попросился в Осташков, дописывать очередную книгу, и мне дали отлуп. И я выписал в финчасти проездные в Чебоксары, где жили моя мама и сестра с семьёй. Наугад.


Через много лет я побывал в районе Даманского, почтил память погибших офицеров-пограничников, похороненных в городском парке, сержантов и солдат, упокоенных на городском кладбище, и воинов Улан-Удэнского мотострелкового полка, могилы которых находятся почти напротив злополучного острова.



Продолжение. Начало в № 3 за 2016 г., № 2 за 2017 г.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 4, 2017 год
Авторизация 
  Вверх