petrmost.lpgzt.ru - Публицистика Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Публицистика 

Из записок старпома

12.04.2018 Юрий Лабеев
// Публицистика

ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ПИТ


Эта история случилась зимой 1981 года, когда я был старшим помощником капитана огромного сухогруза Балтийского морского пароходства. Однажды на ночной вахте, с четырех до восьми утра судового времени, почти в середине Атлантического океана, в полный штиль, я услышал пение петуха. Я посмотрел вокруг, вышел на крыло капитанского мостика, но ни судна, ни какого-либо огня не заметил. Через несколько минут пение повторилось. Я снова огляделся, снова вышел на крыло мостика, но, как и прежде, ничего не увидел. Тогда я спросил у рулевого, слышал ли он что-нибудь необычное. Тот отрицательно покачал головой. 


«Показалось», – подумал я, но на следующей вахте пение петуха повторилось. Повторилось раз, два, три, четыре раза. Я посмотрел на зелёную развёртку радара. На дистанции 15 миль (около 30 километров) не было видно ни одного судна или плавающего предмета. Я взял бинокль, вышел на крыло мостика, очень внимательно осмотрел горизонт с левого, затем с правого борта. На всякий случай исследовал и кормовые углы, но снова ничего не увидел. Досадуя на себя, я спросил у рулевого, не слышал ли он петушиное пение. Рулевой вновь загадочно улыбнулся, но не удивился и ответил, что с его места ничего невозможно услышать.


Тем не менее я старался понять причину необычного явления. Вспомнилась бункеровка на рейде Гибралтара, где мы, сухогрузники, с восхищением и завистью наблюдали в ночи ярко освещенные палубы огромного «пассажира» на другой стороне бухты Альхесирас. А утром, когда наш корабль выключил палубное освещение, по всему рейду понеслось блеяние голодных овец, прибывших сюда из Австралии на огромном скотовозе, который мы ночью приняли за шикарный пассажирский лайнер. Мы долго смеялись и подтрунивали друг над другом, особенно над вторым механиком, который мечтал пригласить какую-нибудь пассажирку на вечерок. Я дал ему бинокль и рекомендовал выбрать беленькую, в седьмой клетке от рубки. Механик не обиделся и парировал: «Я бы хотел вон ту брюнетку в десятой – более стройную!»


На третьей вахте, в то же самое время, в океане, на дистанции около 1,5 тысячи миль от берега, я вновь услышал петушиное пение. Правда, теперь оно было более глухое, хотя и более продолжительное. Я решил, что, если и на следующей вахте петушиное пение повторится, пойду сдаваться доктору: благо он у нас психиатр, может, чем-нибудь и поможет. 


На следующей вахте ночь была свежая, но двери на оба борта ходовой рубки были открыты. Рулевой встретил меня улыбкой. Я приказал ему приготовить на камбузе кофе и принести на мостик, а сам стал к штурвалу. 


Через некоторое время свет на трапе, ведущем из коридора комсостава в ходовую рубку, погас, и я услышал возмущенное ворчание рулевого, который с трудом открыл дверь и не мог ее закрыть в темноте. 


Поскольку свет в коридоре погас и не мешал наблюдению, мы вскоре забыли об открытой двери в коридор комсостава. Мы пили кофе, смотрели вперед и травили морские байки. Неожиданно раздалось так хорошо знакомое мне петушиное пение. Но теперь оно было довольно громким и исходило из коридора комсостава. Лицо рулевого вытянулось. Я отдал ему команду: «Внимательно смотреть вперед! Маневрировать по ситуации!» – и бросился вниз – во тьму офицерского коридора. Там стояла тишина, нарушаемая только мягкой работой судовых дизелей. 


Я ходил вдоль кают комсостава и прислушивался. Долгим было мое ожидание, меня колотил озноб. Наконец, я услышал на другой стороне коридора глухой, внезапно оборвавшийся петушиный крик. Я бросился туда и, остановясь у дверей механиков, прислушался. В этот раз ждать долго не пришлось. Буквально в двух метрах от меня снова явственно раздался прерванный петушиный крик и низкий мужской голос: «Не кричи, Пит, не кричи. Если чиф узнает, он прикажет коку приготовить из тебя суп с лапшой, на радость экипажу. Сам понимаешь, тебе радоваться не придется». 


Я подошел к двери, откуда прозвучали петушиный крик и мужской голос, и, рывком открыв ее, застыл в удивлении. На столе, под бронзовой судовой лампой, на одной ноге стоял великолепный петух гренадерского вида. Другая его нога была поднята и зафиксирована двумя деревянными планками, обмотанными красным шнуром. Перед ним в одних трусах стоял заспанный электромеханик и, мягко увещевая, пытался надеть на его голову небольшой черный колпак из кожи – аки на сокола!


Мой стресс улетучился – это был реальный петух, а не какой-нибудь глюк переутомленной нервной системы. Ну а электромеханик был ошеломлен неожиданным визитом старпома, жестокого блюстителя порядка, рьяно соблюдавшего требования каждого пункта Устава и судовых документов. 


Электромеханику было около 55 лет, и он собирался еще поработать на этом судне после выхода на пенсию. Теперь было ясно, что это ему не светит: ведь за то, что у его контрабандного питомца не было ветеринарного свидетельства, на судно могли наложить большой штраф. Он стоял, опустив глаза, и молча ждал жестокого приговора себе и своему любимцу.


А я стоял и улыбался, как ему показалось, иезуитски. Наконец электромеханик, собравшись с духом, начал объяснение. Они с женой живут в пригороде и за день до выхода судна в рейс их любимый питомец – петух Пит, преследуя соседскую хохлатку, сломал ногу. Они с женой накладывали петуху шину, когда почтальон принес телеграмму: жене нужно было срочно вылетать к заболевшей матери в Архангельск. Когда он, проводив жену, вернулся из аэропорта, был поздний вечер, а судовой сбор назначен на 8 утра. Оставить петуха оказалось не на кого, пришлось брать на свой страх и риск на судно.


Он говорил, говорил, не поднимая глаз, потому что боялся и за себя, и за будущее Пита. А я стоял и улыбался. Для меня всё это сейчас не имело никакого значения. Я готов был простить всем, все и вся! Я снова был здоров, молод, перспективен! 


Я опустил руку в карман и достал целую горсть сырого арахиса, внимательно посмотрел на гренадера со шпорами и высыпал его на стол. Петух наклонил голову набок и одним глазом посмотрел на хозяина. 


– Давай, Пит, – сказал электромеханик, – мы, кажется, прощены.


Я молча вышел из каюты, тщательно прикрыв за собой дверь.



УДИВИТЕЛЬНЫЙ АЛЬБЕРТ


Мы познакомились на Кубе, в порту Моа, том самом Моа, где кубинцы с помощью советских специалистов строили металлургический комбинат, добывали дорогущий и такой необходимый в промышленности кадмий – никелевый концентрат. Концентрат, дававший Кубе почти такой же доход, как её традиционный продукт – сахар.


С приходом в порт, когда все формальности были закончены, к нам на борт поднялась симпатичная пара советских специалистов из «русской колонии» в Моа – супруги Бероевы. Они пришли с сумками, наполненными бананами, апельсинами, манго и гуавой, и, конечно, со знаменитым кубинским ромом «Баккарди». Они пришли пообщаться с ленинградцами, откуда родом была Вероника и где в горном институте некогда учился Игорь – её муж.


Мы были приятно удивлены их визитом, но и смущены тем, что, после пятимесячных скитаний по иностранным портам, не могли угостить их чем-то отечественным. Они просили не беспокоиться, но если у нас найдутся ржаной хлеб и селёдка… Капитан Александр Максимович был человеком запасливым. Он приказал накрыть стол в своей каюте, и на нем вдруг оказались и сёмушка спецпосола, и красная и чёрная икра, и клюква под «Столичную» водочку, и яблоки, которые на Кубе просто не растут и потому являются желанными для каждого русского. Пообщавшись часа четыре на борту и снабдив гостей вожделенным чёрным хлебом и селёдкой, мы проводили их на берег и получили приглашение на ответный визит.


На следующий день в 18.00 к борту подкатил Игорь на американском «Крайслере» 60-х годов, блестящем как самовар в русской избе в престольный праздник. Капитан, я – старший помощник, комиссар и дед (старший механик) поехали в гости в «русскую колонию».


Построенные для русских и кубинских специалистов-металлургов без особого изящества, четырёхэтажные дома походили друг на друга, но были достаточно комфортны для проживания в таком жарком климате. Правда, красная пыль от железной руды, приносимая ветром с металлургического комбината, покрывала все дома и деревья, и побережье, и спортплощадки основательным налётом.


Хозяйка сразу же пригласила нас к столу и через открытое окно (благо ветер дул с другой стороны) позвала со спортплощадки детей к ужину. В комнату вошли девочка лет десяти-одиннадцати и мальчик лет девяти. Они бойко поздоровались, представились Катькой и Володькой и, помыв руки, заняли свои привычные места. Игорь поднял приветственный тост за гостей, мы выпили и принялись за обед. Как только застучали столовые приборы, из-за приоткрытой двери спальни долетел приглушённый хрипловатый голос Игоря: «Всё жрёте, жрёте всё, про меня забыли?!» Мы переглянулись. Хозяева как ни в чём не бывало продолжали есть. Через некоторое время из спальни донёсся требовательный, приглушённый работой вентилятора крик: «Жрать хочу, жрать хочу, хочу жрать!» Хозяйка взяла со стола банан, разрезала пополам, потом вдоль и, передав сыну, сказала: 


– Отнеси Альберту, иначе он не даст нам спокойно поесть. 


Через минуту Володька вернулся из спальни с окровавленным пальцем, облизнул его и сказал: 


– Если мы не принесём его сюда, он там разнесёт всё. 


Капитан вопросительно взглянул на Игоря, и тот сказал нам, что они утром убрали из гостиной клетку с «так называемым попугаем», чтобы спокойно посидеть. Термину «так называемым» мы особого значения не придали и продолжали беседовать.


Время от времени из-за дверей неслись звуки, издаваемые попугаем разными голосами на русском и на испанском языках. Спустя время, заглушая тост мастера, донёсся свист и последовали дифирамбы самому себе: «Альберт – умный мальчик, красивый, красивый, умный, нет, талантливый мальчик». 


Весьма заинтересовавшись, мы попросили принести попугая в гостиную. Володька вопросительно заныл, глядя на мать: 


– Ну давай принесём его сюда, веселее будет. – Но мать категорически запретила ему это, тем более что разговор шёл о ленинградских театрах, любимых с юности актёрах и появившихся новых «звёздах». 


Поскучав в нашей компании без Альберта, Володька взял сестру за руку и выскользнул с ней на улицу. А из соседней комнаты продолжали долетать приглушённые, требовательные, возмущённые звуки говорящей птицы. Мы не скрывали своего желания всё-таки посмотреть на неё, и Игорь, видя, что дети ушли, сказал Веронике: 


– Давай я принесу Альберта, а то ведь ему там одному скучно, да и нам будет веселее. 


– О да, – сказала Вероника, – опять мне краснеть из-за этого матерщинника. Ты бы научил его хорошим словам, а то он только и знает, что бранится. Два года уже у нас живёт, не слышит ни одного бранного слова, но, как только мужчины собираются, сразу переходит на репертуар диспетчерской комбината, откуда мы его принесли.


– Ну, ты не права, – сказал Игорь. – Он знает много вежливых и даже приятных слов.


– Хорошо, – сказала Вероника, – пока детей нет дома – неси, – и направилась в кухню, а из соседней комнаты уже неслось: «Молчи, дура, дура, молчи!» – и заливистый хохот. 


Мы восхищённо зааплодировали попугаю, забыв, что это может оскорбить хозяйку. Но хозяйка не оскорбилась. Она привыкла к подобным репликам, которые, по словам Игоря, довольно часто попадали в точку. Когда Вероника вернулась в гостиную с большим тёмным передником в цветах, в нашей компании уже был «так называемый» попугай. Но, к нашему большому изумлению, это был не попугай в общепринятом смысле. Это была большая чёрная птица с огромным красным клювом, плавно переходящим в жёлтый цвет к кончику. На ушах и вокруг шеи кавалерийским башлыком располагались жёлтые перья. Взгляд у птицы был острый и требовательный. Она деловито осмотрелась, выбросила из клетки остатки банана и в ответ на наши восторженные приветствия громко и внятно сказала: «Здравствуйте, товарищи, а чего сидим? Непорядок, наливай!»


Мы обалдели от восторга. Игорь привычно исполнил команду, наполнив рюмки, и мы выпили за талантливую птицу. А та выдала вдруг несколько испанских фраз, от которых Вероника зарделась как ягодка, но, увидев, что мы не понимаем испанского, несколько успокоилась.


Вероника предложила нам спеть. Игорь взял губную гармошку и сказал, что он немного нам подыграет, а затем мы будем петь все вместе «под Альберта». Мы не поняли его, но уже ничему не удивлялись. Игорь играл, и мы пели о Родине и с чего она начинается. Через некоторое время Игорь перестал играть и присоединился к нам. Мы не сразу поняли, что поём «под Альберта», который старательно скрипел, имитируя губную гармошку. Мы были в восторге и аплодировали Альберту, не жалея ладоней. Он, сидя на своей перекладине, важно раскланивался.


Нас поражало даже не то, что «попугай» (как мы выяснили позже – афганский скворец) много говорил, а то, что он говорил разными голосами, довольно чисто и громко.


Мы продолжали тихо общаться, изредка посматривая на птицу, деловито пытавшуюся расколоть косточку от манго. И вдруг до нас донёсся пронзительный вопль Катьки: «Открой, дурак, здесь жарко, душно, страшно!» – и торжественный хохот Володьки, затем всхлипывание и плач Катьки. Затем Альберт снова принялся за косточку. Вероника сказала: 


– Это он вспомнил, как полгода назад Володька запер Катьку в чулан и выключил свет. Она темноты до сих пор боится. 


Альберт продолжал трудиться над косточкой, изредка изрекая похвалу самому себе и Веронике, вероятно за вкусное лакомство. Потом он надолго замолчал и, кажется, начинал уже по-

дрёмывать. Мы старались не мешать «талантливой птице». И вдруг Альберт выдал то, чего, вероятно, никак не ожидала услышать Вероника. Вкрадчиво голосом Игоря он почти прошептал: «Пойдём в спаленку, солнышко, пойдём, лапочка моя», а далее прозвучал волнующе-кокетливый голос Вероники: «Пусти, дурачок, дети услышат». 


Вероника пыталась схватить платок, но в волнении не смогла найти его и вылетела на кухню красная от смущения. Даже подвыпивший Игорь несколько смутился и сказал: «Вот подлец!»


Вскоре мы вернулись на борт и восторженно рассказывали экипажу об удивительном велеречивом «попугае» – афганском скворце. С утра народ под различными предлогами потянулся в «русскую колонию» к Веронике – послушать разговорчивого «попугая». Многим хотелось не только послушать его, но и приобрести, но хозяева не хотели отдавать любимца. И все-таки наш четвёртый помощник, который целую неделю регулярно ходил к Бероевым, чем-то смог убедить Веронику. Может быть, она уступила ему потому, что он был похож на её младшего брата – почти абсолютная копия. А может, потому что он обещал привезти молодой жене из первого загранрейса что-нибудь удивительное. Понятно, что удивительнее Альберта нечего было и желать. Вероятно, это и решило дело.


Попугаев на Кубе покупали или выменивали и привозили в Союз. Это было не запрещено. Но с таможней всё-таки были проблемы. Птицу обычно забирали в карантин на две недели, где она, как правило, погибала. Поэтому попугаев возили контрабандой: прятали в недоступных местах. За контрабанду строго карали – вплоть до лишения визы – смысла существования моряка загранплавания.


В последний раз я видел Альберта во время таможенного досмотра судна в Ленинграде. В этот раз пограничный и таможенный наряды были усилены, так как за неделю до нашего прихода третий помощник одного из судов БМП вывез в Лондон свою молодую жену, спрятав её в вертикальном шкафу спальни, и попросил в Лондоне политического убежища. Все газеты Европы трубили об этом. Дошло до ЦК. Многие начальники за этот побег лишились своих постов, а новые, дабы доказать свою состоятельность, направляли на суда усиленные наряды, готовые перевернуть на судах всё вверх дном.


Таможенники, как правило, очень тщательно досматривают молодых моряков и тех, кто первый раз ходил в загранрейс. Наш четвёртый полностью подходил под эту категорию. Таможенники обычно раскручивали таких на пустяках, пугали закрытием визы, и молодёжь начинала откупаться, что, собственно, тем было и нужно.


Кто-то посоветовал четвёртому помощнику спрятать «попугая» в пустой электрочайник, а тот оставить на столе: открыто стоящая вещь не привлекает внимания. Таможенники ничего предосудительного не нашли, поэтому решили хотя бы попить кофейку «на шару», как говорят на флоте (благо банка с кофе, чашки и электрочайник у молодого специалиста стояли на столе).


Старший наряда сказал: 


– Хорошо, у тебя всё в порядке, но кофейком-то ты нас угостишь? – и сунул вилку чайника в розетку. Четвёртый опешил, но через несколько секунд стремительно бросился к розетке и ненароком сбил пограничника-прапорщика на пол. В то время я шёл к четвёртому помощнику, чтобы взять у него отпечатанные пропуска на родственников, томящихся на проходной порта.


Когда я переступил порог открытой каюты и с удивлением начал рассматривать почему-то барахтающихся в узком проходе между переборкой и столом четвёртого помощника и прапорщика, словно из преисподней донёсся приглушённый девчоночный вопль: «Открой, дурак, здесь жарко, душно, страшно!».


Один из таможенников бросился в спальню, другой открыл рывком вертикальный шкаф кабинета с бумагами и начал выбрасывать ящики с бумагами на пол, когда раздался второй пронзительный вопль: «Открой, дурак»…


Прапорщик решил, что четвёртый помощник напал на него, и, лёжа выхватив пистолет, прижал голову четвёртого к полу, крепко удерживал его, угрожая пистолетом. Четвёртый орал: 


– Выключите чайник, уроды! Чайник, уроды!!!


В этот момент крышка чайника вылетела как пробка, и из него вверх, под потолок метнулось что-то чёрное и, плюхнувшись на открытую броняжку иллюминатора, захохотало ехидным мальчишеским голосом Володьки из Моа. Над открытым отверстием чайника клубился сизый дымок от потерянных перьев Альберта, и в каюте запахло палёным. Я подошёл к Альберту как к старому знакомому и протянул руку. Он перешёл с броняжки на руку, затем на погон и, прижавшись к моей щеке, всхлипывая, как Катька, тихо заплакал. Таможенники, подняв прапорщика и четвёртого помощника, подошли ко мне и ошарашенно рассматривали всхлипывающего возмутителя спокойствия. Я осмотрел его лапки. Всё было в порядке. Он как ни в чём не бывало клевал пуговицу моего погона.


Наконец таможенники и пограничник пришли в себя и начали наперебой рассказывать мне, кому что показалось. Я посоветовал четвёртому помощнику дать служивым книжку чеков для полюбовного урегулирования вопроса. Они охотно согласились не составлять протокол о контрабанде (так как сами выглядели в этой ситуации не лучшим образом). Но Альберта всё же забрали в карантин.


Вскоре мы ушли в рейс. Через две недели жена четвёртого помощника пыталась забрать Альберта, но ей сказали, что тот погиб от какой-то инфекции, и даже выдали справку. Четвёртый помощник показал мне телеграмму от жены. Он очень сокрушался, но за пять месяцев рейса успокоился.


Мне же не верилось, что такая оригинальная птица так просто погибла. Через своих друзей-пограничников я узнал, что она очень приглянулась начальнику таможни. И то ладно, что жив велеречивый Альберт – подарок Вероники незадачливому помощнику!



Впервые в «Петровском мосте». Ю. Лабеев родился в 1941 году, почти полвека служил на военном и торговом флотах. Капитан дальнего плавания. Живет в селе Болховское Задонского района Липецкой области.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 2, 2018 год
Авторизация 
  Вверх