petrmost.lpgzt.ru - Далёкое-близкое Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Далёкое-близкое 

Листая дни назад

Из дневников
02.02.2010 Анатолий Нестеров
// Далёкое-близкое

***


Впервые Бориса Слуцкого я увидел 27 января 1966 года. Помню эту дату точно лишь потому, что именно в этот день поэт подарил мне свой небольшой сборничек, изданный в "Молодой гвардии". В те годы в молодёжном издательстве выходили книжки известных поэтов в серии "Библиотечка избранной лирики".


Слуцкий оставил автограф: "Анатолию Нестерову – с надеждами". Надежды, надежды… Проходят дни и вместе с ними уходят надежды, вернее, уходят одни, а на смену им всё равно приходят другие.


…В шестидесятые годы прошлого века я учился в Воронежском университете, на филологическом факультете. Сдав зимнюю сессию, приехал в столицу на поезде "зайцем".


Я неплохо знал и любил стихи Бориса Слуцкого. Мне нравилась раскрепощённость его строк, в них напрочь отсутствовали равнодушие, казёнщина. Зато чувствовалась сама жизнь с её ост-рыми углами.


И вот без всякой предварительной договорённости, наобум направился домой к поэту. С закономерным волнением звоню в дверь. Раздаётся пугающий шорох ключа, и на пороге Он.


– Здравствуйте! Вы знаете, я молодой поэт. Приехал из Воронежа. Хочу показать вам свои стихи, – что-то в этом роде пролепетал я.


– Проходите! – сурово произнёс Слуцкий.


В коридоре он небрежно взял букет цветов, которые я принёс, отрывисто поблагодарил и передал их жене, которая тоже вышла на мой звонок.


Разговаривали мы, уединившись в одной из комнат. Некоторые мои стихи ему понравились. Он стал меня расспрашивать о жизни, о Воронеже, о снабжении, которое в то время было скудным. Я удивился, конечно, про себя, почему его – большого поэта – волнует снабжение. Он должен быть выше этого… Так по наивности и молодости казалось мне тогда.


Зазвонил телефон. Слуцкий с кем-то говорил, как я понял, о предстоящем вечере поэзии. С уважением отзываясь о Белле Ахмадулиной, сказал в трубку своему собеседнику:


– Нет, без отчества неудобно, она известный, большой поэт. Надо представлять Белла Ахатовна…


После телефонного разговора неожиданно спросил у меня:


– А вы чьи стихи больше любите: Гордейчева или Жигулина?


– Жигулина, – ответил я.


– Я тоже. Но Гордейчев хорошо начинал…


– Я не помню, мне трудно судить.


Слуцкий промолчал. Перевёл разговор на другую тему:


– Вы студент… Вам помогает кто-нибудь?


– Нет, никто. Родителей у меня нет. Кручусь сам. Вагоны разгружаю.


– А переводами занимаетесь?


– Нет…


– Переводить стихи – это то же, что вагоны разгружать, – чуть грустно произнёс Слуцкий и спросил: – А кто вам нравится из молодых поэтов?


Я, не раздумывая, назвал Волгина и Зауриха – в то время подборки их стихов заполонили страницы московских журналов.


Слуцкий недовольно произнёс:


– Это не поэты, так, московские мальчики с претензиями.


И тут же с теплотой в голосе поинтересовался:


– А вы не знакомы со своим земляком Алексеем Прасоловым?


Я ответил, что видел Прасолова всего один раз, когда он вместе с другими воронежскими поэтами, в частности, с Павлом Мелёхиным, выступал в кафе "Россиянка" в центре города.


В конце нашего разговора Слуцкий написал записку в отдел поэзии журнала "Смена" – он рекомендовал мои стихи. Там прочитали, кое-что отобрали, обещали напечатать. Но опубликованы в журнале они так и не были.


После первой встречи с Борисом Слуцким прошло четыре года. Я уже закончил университет и работал литсотрудником в районной газете Лискинского района Воронежской области. Однажды заведующая отделом писем нашей редакции Люся Анцупова, обаятельная и весьма способная журналистка, собралась в Москву. Я вручил ей свои новые стихи и попросил зайти домой к Борису Слуцкому.


Вернувшись через несколько дней, Люся рассказала, что просьбу мою выполнила. Слуцкий обещал внимательно прочитать стихи и написать мне письмо. Но, главное, она привезла для нашей газеты новые стихи поэта, которые ещё нигде не были напечатаны. И 18 апреля 1970 года в лискинской районной газете "Ленинское знамя" была опубликована подборка стихов Бориса Слуцкого. В предисловии к ней поэт писал: "Ровно 27 лет назад наша 20-я гвардейская дивизия проездом с Западного фронта на 3-й Украинский ночевала в Лисках. До сих пор помню разбитые бомбёжкой пути и руины, которые тогда окружали станцию. То, что Лиски отстроились, выросли и похорошели, – это радость не только для лискинцев, но и для всех советских людей".


Вскоре из Москвы я получил небольшое письмо от Бориса Слуцкого. Он, в частности, писал: "Ваши стихи я передал в журналы "Пионер" и "Знамя", в последнем журнале шансов мало. Будете в Москве – заходите!"


В девятом номере журнала "Пионер" за 1970 год была напечатана моя подборка. А из "Знамени" я получил ответ: "Ваши стихи рассматривались на заседании редколлегии. К сожалению, к печати они одобрены не были".


Раньше, по молодости лет, мне казалось, что талантливость таких поэтов, как Борис Слуцкий доказывать никому не нужно. Талант – это аксиома. Но в жизни оказывается всё сложнее... И отношение к поэзии Слуцкого никогда не было однозначным. Кого-то притягивали его мудрое видение мира, неброское своеобразие его неспешных строк. Кто-то упрекал поэта в прозаизме, приземлённости, кому-то не хватало внешнего лоска и эффектности. Такова судьба всего, что выходит за рамки привычного, ординарного. И эти оценки уже не столько характеризуют самого поэта, сколько тех, кому они принадлежат.


...Только где-то в 1974 году мне удалось вырваться в Москву. Кажется, это было осенью. Слуцкий предложил:


– Сегодня у меня занятия с молодыми поэтами, приходите, Толя, вам будет интересно.


Занятия Слуцкий проводил, если я не ошибаюсь, в каком-то доме политпросвещения. Собралось человек сорок. Слуцкий представил меня. Я коротко рассказал о себе и прочитал стихотворений десять. Мнения разделились. Пришлось услышать и добрые слова, и резкую критику в свой адрес. Выступали и другие стихотворцы.


– Кто вам понравился из выступавших? – спросил Слуцкий, когда мы шли по улице после этой литвстречи.


– Честно говоря, никто. Вам, очевидно, эти стихи тоже чужды, в них совсем не чувствуется пульс сегодняшнего дня, – заявил я.


– Мои ученики, с которыми я занимаюсь, нравятся мне тем, что они не похожи на меня, – ответил Слуцкий.


Расстались совершенно неожиданно. Вынув из кармана пять рублей и размахивая ими, он остановил легковую машину. Частник любезно открыл дверь: в то время пять рублей были уважаемой купюрой. Мы попрощались, и Борис Слуцкий уехал.


Спустя примерно год, неожиданно для себя, я получил из Москвы бандероль. Поэт прислал мне свой новый сборник "Продлённый полдень".


 Бывая после этого в Москве, я ещё раза три в разные годы звонил Слуцкому, но всякий раз телефон не отвечал. Позднее от знакомого столичного литератора узнал, что Слуцкий очень тяжело переживал смерть жены, вскоре серьёзно заболел и сам. Стихи писать перестал. Детей у Слуцких не было. Ему, больному, жить одному стало, очевидно, невмоготу, и он уехал к брату в Тулу, где и скончался 22 февраля 1986 года.


...И теперь, когда я бываю в столице, мне так и хочется при виде телефона-автомата набрать знакомый номер. Но на другом конце провода я уже больше никогда не услышу немного суровый, но всегда доброжелательный голос: "Здравствуйте, Толя".


***


3 февраля 1972 года в одном из кабинетов лискинской районной газеты "Ленинское знамя" зазвонил телефон. Вот уже третий год, после окончания университета, я работал в этой редакции.


Я поднял трубку:


– Слушаю вас…


На другом конце провода раздался взволнованный голос бывшей сотрудницы нашей газеты Людмилы Анцуповой, которая в то время работала в Воронеже в областной газете "Молодой коммунар":


– Толя, вчера повесился Прасолов…


– Как? Зачем? – от неожиданности вырвалось у меня.


…Алексей Тимофеевич Прасолов. Хочу сразу же во имя Истины оговориться: к сожалению, я не могу, точнее, не имею морального права считать себя близким другом поэта. Хотя мы с ним неоднократно встречались, были хорошо знакомы. Являясь поклонником стихов Алексея Прасолова, на мой взгляд, одного из крупнейших лириков нашего времени, считаю своим долгом рассказать о наших встречах: в творческом и жизненном пути большого художника важно всё.


Осенью 1965 года в кафе "Россиянка", что находилось в центре Воронежа, состоялся вечер встречи с местными поэтами. Я вместе с другом зашёл в кафе, тем более, что накануне мы получили деньги за выгрузку вагона. Недалеко от нас за отдельным столиком сидели поэты. Виктора Полякова и Павла Мелёхина я знал в лицо, а вот третьего, с сумрачным взглядом, – видел впервые.


Посетители активно жевали, попивали коньяк, вино и только снисходительно-жиденькие аплодисменты свидетельствовали о том, что здесь выступают поэты. Что читал Поляков, совершенно не помню. Нахальный и постоянно взъерошенный, как петух перед боем, талантливый Павел Мелёхин рассыпал звонкие строчки:


Дуралей я, дуралей
С петушиным гонором.
Убежал я от полей,
Прописался в городе.


И вот слово дают Алексею Прасолову. Небольшого роста, лысый, он начинает читать. Но посетители кафе смачно жуют, пьют, и практически никто, за редким исключением, не слушает выступающих. В тот вечер я понял раз и навсегда: стихи и жующая публика – несовместимы.


Поэзия Прасолова, как я убедился позднее, требует серьёзного, вдумчивого подхода. Его стихи надо читать, а не слушать. Они философичны, мудры, как окружающая нас природа. С налёту, тем более на слух, воспринимаются трудно. В тот вечер, не сумев по достоинству оценить прочитанное им, я всё же унёс с собой две строчки, которые вонзились, вошли в меня навсегда:


Душа, прозрей же в мирозданье,
Чтоб не ослепнуть на земле.


Под этими строчками, уверен, подписался бы любой классик.


Читал Прасолов как-то отрешённо, создавалось впечатление, что слушатели для него не существовали. Закончив выступление, он, не глядя ни на кого, сел за стол.


Вскоре в Воронеже вышел первый сборник Алексея Прасолова "День и ночь". Купив его, я первым делом стал искать стихотворение со строчками, так поразившими меня.


Здесь – в русском дождике осеннем
Просёлки, рощи, города.
А там – пронзительным прозреньем
Явилась в линзах сверхзвезда.


Это начало. А заканчивалось оно так:


Что в споре? Истины приметы?
Столетья временный недуг?
Иль вечное, как ход планеты,
Движенье, замкнутое в круг?


В разладе тягостном и давнем
Скрестились руки на руле…
Душа, прозрей же в мирозданье,
Чтоб не ослепнуть на земле.


Любители поэзии, местные литераторы заговорили об Алексее Прасолове – кто с восторгом, кто, не сумев справиться с завистью, прохладно и даже враждебно. Ничего удивительного в этом нет. Так оно было и так будет всегда. Достаточно вспомнить классические строчки: "У поэтов есть такой обычай: в круг сойдясь, оплёвывать друг друга".


…Встречаю как-то на проспекте Революции Алексея Кочербитова – доброго человека, писавшего довольно посредственные стихи. В то время он мне казался старым, ему было где-то за пятьдесят.


Схватив меня за рубашку, он громко кричал, потому что был глуховат:


– Ты представляешь, Прасолов подарил свой сборник Павлу Касаткину, а тот порвал его и выбросил на улицу со второго этажа Союза писателей. Выбросил самого Прасолова!


"Самого Прасолова" – это прозвучало красноречиво.


В то время я жил в студенческом общежитии, в комнате с товарищем по факультету Владимиром Сарычевым, с которым довольно близко сошёлся. Володя был на курс старше меня, учился только на "отлично" и очень серьёзно занимался литературоведением. При обсуждении стихов Прасолова у нас с ним было полнейшее взаимопонимание. Как раз он только что закончил курсовую работу с броским названием "Мирозданье Алексея Прасолова".


С пафосом, хорошо поставленным голосом он читал мне выдержки из своей работы. Помнится, как он восторгался стихотворением Прасолова о лошади и мирозданье.


– Ты только послушай, какая глубина, какие строчки.


И декламировал:


Мирозданье сжато берегами,
И в него, темна и тяжела,
Погружаясь чуткими ногами,
Лошадь одинокая вошла.
Перед нею двигались светила,
Колыхалось озеро до дна,
И над картой неба наклонила
Многодумно голову она.
Что ей, старой, виделось, казалось?
Не было покоя средь светил:
То луны, то звёздочки касаясь,
Огонёк зелёный там скользил.
Небеса разламывало рёвом,
И ждала – когда же перерыв,
В напряженье кратком и суровом,
Как антенны, уши навострив.
И не мог я видеть равнодушно
Дрожь спины и вытертых боков,
На которых вынесла послушно
Тяжесть человеческих веков.


– Это лучшее стихотворение о лошади в современной поэзии, – подытожил Володя, – да и не только о ней. А как сказано здорово: "Мирозданье сжато берегами".


Как показало время, Володя (сегодня профессор Липецкого государственного педагогического университета Владимир Александрович Сарычев) оказался прав. Стихотворение о лошади и мирозданье – одно из вершинных в творчестве поэта.


...Спустя два года, в 1968-м, я познакомился с Алексеем Прасоловым лично. А вышло это так. Я стоял возле редакции воронежской областной газеты "Коммуна", которая находилась в то время на проспекте Революции, и о чём-то разговаривал с Олегом Шевченко – сотрудником этой газеты. Вдруг мой собеседник, прервав разговор и глядя за мою спину, произнёс:


– Вон идёт Прасолов. Опять выпивший. Но ему можно пить, он пишет полугениальные стихи.


Я быстро попрощался с Олегом и пошёл вслед за Прасоловым.


 – Алексей Тимофеевич, – тронув за плечо, обратился я к нему.


Он резко обернулся и смерил меня встревоженным взглядом:


– Что?


– Я знаю ваши стихи, они мне… как бы сказать…


 – Симпатичны, что ли? – прервал он.


– Да, – ответил я.


Минут через двадцать уличного знакомства мы с ним оказались в столовой монтажного техникума, который находился напротив Дома офицеров. По пути, разумеется, я не забыл прихватить пару бутылок портвейна.


Разговор шёл в основном о поэзии. Прасолов читал свои стихи, кое-что из Блока, Ахматовой. Я не припомню, чтобы при наших встречах он цитировал кого-нибудь из современных поэтов. Единственный живой поэт, перед кем он благоговел – это Александр Твардовский. Кстати, Александр Трифонович впервые представил всесоюзному читателю поэта Алексея Прасолова, опубликовав в журнале "Новый мир", редактором которого являлся, большую подборку его стихотворений. О своей встрече с Твардовским в редакции журнала мне тогда коротко поведал Прасолов. Рассказал, что Твардовский лично отобрал его стихи и передал их в издательство "Молодая гвардия". Здесь в 1966 году и вышел сборничек Прасолова, который назывался просто – "Лирика".


Тогда, в столовой, Алексей (мы с ним сразу же перешли на "ты") сказал примерно следующее: "Я в своей жизни встречался лишь с одним поэтом. Но им был Твардовский".


Гораздо позже, не помню от кого, я узнал, что стихи Прасолова попали к Твардовскому через вторые руки в то время, когда их автор отбывал наказание в местах не столь отдалённых за мелкое хулиганство. Благодаря усилиям Александра Трифоновича, Алексей оказался на свободе досрочно.


Я долго колебался: стоит ли упоминать о том, что Прасолов когда-то был осуждён? Иное дело, если б по политическим мотивам… Но, с другой стороны, – зачем наводить "хрестоматийный глянец" на талантливых людей? Мне ближе позиция Сомерсета Моэма, который в своей автобиографической книге пишет: "Я не согласен с мнением, что нужно закрывать глаза на пороки знаменитых людей; по-моему, лучше, чтобы мы о них знали: тогда, помня, что мы не менее порочны, мы всё же можем верить, что и добродетели их для нас достижимы".


Вторая наша встреча с Алексеем Прасоловым была случайной. Я выходил из центрального книжного магазина Воронежа, держа в руках только что изданный сборник Роберта Рождественского. Внизу возле ступенек стоял Алексей. Поздоровались. Он взял у меня из рук сборник, полистал и немного грустно произнёс:


– Красиво издаются… Но ничего… Пусть нас издают в серых и блёклых обложках, это не самое главное.


Потом обратился ко мне:


– Ты сейчас занят?


– Нет! Студенты – народ свободный.


– Вот и хорошо. Пошли вместе по городу побродим.


Чувствовалось, что Прасолову было одиноко. Стояла летняя жара. На Алексее была рубашка стального цвета с короткими рукавами.


– Что это у тебя со щекой, – показывая на ссадину, спросил я. Он нахмурился и с обидой произнёс:


– Мелёхин толкнул с лодки.


– Как это?


– Вчера пошли мы на речку: я, Поляков и Мелёхин. Выпили. И он, здоровый чёрт, ни с того ни с сего толкнул меня.


Надо сказать, что Алексея Прасолова не только с лодки толкали. На корабле Жизни ему явно было неуютно, литературные и другие чиновники упорно не хотели его пускать в каюту первого класса, может быть, даже и потому, что в глубине своих мелких душ понимали, что они сами занимают не свои места в этих каютах. И боязнь потерять эти уютные местечки заставляла их относиться к другим, более талантливым, враждебно. Впрочем, эта мысль стара, как мир: так было всегда, так, очевидно, и будет.


К той нашей встрече Алексей Прасолов уже был членом Союза писателей, у него только что вышел новый сборник "Земля и зенит". Но квартиры своей по-прежнему не имел, ночевал в Воронеже у знакомых, порою даже случайных людей. Работал литсотрудником в районной газете Хохла, благо этот райцентр находится недалеко от областной столицы.


– Ну, а квартиру обещают? – спросил я.


– Обещают…


 – Где? В Воронеже или в Хохле?


– Мне всё равно, лишь бы был свой угол, стол, бумага и ручка, – безразличным тоном ответил Прасолов.


Бытовые удобства, как я понял, его не очень волновали. Позднее Алексею дали квартиру – двухкомнатную "хрущёвку" возле старого аэропорта.


Я не встречал более аполитичного человека, чем Прасолов. Как-то попытался заговорить с ним о политике, разумеется, критикуя власть имущих. Он сразу же, чтобы переменить тему, заявил:


– Давай лучше о Тютчеве.


И тут же процитировал:


О вещая душа моя!
О сердце, полное тревоги!
О как ты бьёшься на пороге
Как бы двойного бытия!


О политике он не хотел говорить не из страха, а из-за полнейшего безразличия к ней.


Прасолов как поэт шёл от старой школы. Совершенно ясно, что и Тютчев, и Блок оказали на его творчество сильное влияние. Ему был совершенно чужд Вознесенский, да и многие современные поэты.


В те годы в литературных кругах многие считали, что сейчас не время тихих лириков. Со страниц журналов, газет не сходили стихи Евтушенко, Рождественского, Вознесенского – поэтов громких и шумных.


Как-то, встретив меня, признанный и обласканный властями поэт Владимир Гордейчев спросил:


– Читал вчера статью в "Правде", как досталось “тихим лирикам”? – И, не скрывая радости, добавил:


– Всё! Время Жигулина и ему подобных проходит.


Под "подобными" в первую очередь он, разумеется, имел в виду Прасолова.


Сейчас, оглядываясь назад, в те далёкие годы, я понимаю, насколько несерьёзны и беспредметны были эти споры. Можно писать тихие лириче- ские стихи и быть большим поэтом. Впрочем, как и наоборот.


Что же касается Гордейчева, то я никогда не был поклонником его творчества, хотя он и хороший техник стиха. Вспоминаются его строчки, не раз цитировавшиеся в то время критиками:


Мы не галстуком броским
Потрясаем умы.
Это мы – Мануковские!
И Гагарины – мы!


Даже я, уж не говоря о нынешней молодёжи, не помню – кто такой Мануковский. Всё это преходящее, на злобу дня… А мирозданье – всегда, навеки будет сжато берегами.


Разумеется, я высказываю своё мнение, не претендуя на истину в последней инстанции. Может быть, кому-то покажется, что "потрясать умы не галстуком броским" и есть большая поэзия.


Я часто встречал людей, далёких от поэзии, ничего в ней не смыслящих. В этом нет ничего плохого. Все не могут и не должны любить стихи и разбираться в них. Беда в том, что некоторые из таких людей, не желающие признаться в своей некомпетентности, с видом знатока замечают: "Всё это не то. Нет сейчас поэта такого масштаба, как Пушкин! Вот Пушкин писал – это да! Он – гений!"


А если вдруг такого "специалиста" спросишь, какие же конкретно стихи гения ему нравятся, то все его познания, как правило, начинаются и заканчиваются хрестоматийно-школьным, типа "Я помню чудное мгновенье".


Конечно, против Пушкина не попрёшь: гений он и есть гений. Но для настоящих ценителей и любителей поэзии, думается, одного Пушкина явно недостаточно. С неменьшим, а порою даже и с большим удовольствием, отложив в сторону Пушкина или Лермонтова, хочется заново перечитать Сашу Чёрного, Марину Цветаеву, Велимира Хлебникова, Семёна Кирсанова, Николая Глазкова, Юрия Левитанского, Давида Самойлова, Василия Казанцева, Алексея Прасолова.


У них разная манера письма, об одном и том же каждый из них думает и пишет по-своему. Но у них одно общее – талант!


***


Уехав в 1969 году после окончания университета работать в Лиски, я первое время часто бывал в Воронеже. В один из таких приездов в редакции газеты "Молодой коммунар" встретился с Алексеем Прасоловым.


Из редакции мы вышли вместе. Настроение у Прасолова было приподнятое, хорошее. Мне надо было возвращаться в Лиски, и он вызвался проводить меня на электричку. По дороге стал рассказывать, что готовит новый сборник, который будет называться "Во имя твоё" и целиком посвящён жене – Раисе Андреевой.


Я спросил:


– А в Москве не собираешься издавать новую книжку?


Он несколько секунд помолчал, потом задумчиво произнёс:


– Собираюсь… Но для этого надо писать, чтобы книжка состояла из новых стихов.


В те годы, как мне показалось, Прасолову писалось трудно. Писать хорошие стихи можно только при определённом состоянии души. У этого состояния есть имя – Вдохновение. В книге же "Во имя твоё", которую выпустило Центрально-Чернозёмное издательство, было немало стихотворений из предыдущих сборников поэта.


В вокзальном буфете на закуску мы купили четыре пирожка. Алексей взял себе всего один, остальные подсовывал мне:


– Ешь, ешь, ты молодой, тебе нужно, а мне уже не обязательно.


Тогда я этим словам не придал особого значения, мне, вчерашнему студенту, и, правда, казалось, что сорокалетний умудрённый опытом Прасолов большую и лучшую часть своей жизни прожил. Но теперь я понимаю, как глубоко заблуждался.


Последний раз с Алексеем мы встретились в самом начале января 1971 года. Я сидел у себя в редакции и корпел над обработкой писем, которые готовил к печати. Вдруг дверь открылась, и на пороге я увидел Прасолова.


– Вот, еду в санаторий, решил зайти, – проговорил он.


Санаторий "Дивногорье", куда ехал подлечиться Прасолов, находился недалеко от Лисок. Он протянул мне шесть стихотворений, аккуратно написанных от руки:


– Может быть, опубликуешь…


Я предложил Прасолову задержаться на несколько часов:


– Пообедаем вместе…


– Нет! – категорически заявил он, – поеду сейчас. С этим делом (щелкнул пальцем по горлу) я завязал. Оно ни к чему мне теперь, я испытал все состояния в жизни, ничего нового не приобрету.


Несколько дней спустя три стихотворения поэта появились в "районке". Я послал ему в санаторий газету с его публикацией...


На поэтическом небосклоне России давно зажглись и ярко светят две звезды, чья земная жизнь связана с Черноземьем. Имена этих звезд: Алексей Прасолов и Анатолий Жигулин.


Поэзия Прасолова философична, мудра. Она заставляет думать и об общих законах поэтического искусства, и о законах природы, и о быстротечности бытия.


Родина? Судьба? Моя ли юность?
Листьями ль забрызганная – ты?
Всё во мне мелькнуло и вернулось
Напряжённым ветром высоты.


Совершенно ясно, что среди нас, ворвавшихся в новое тысячелетие, будут разные люди. Для большинства, очевидно, "сникерсы", не говоря уже о "мерседесах", станут гораздо ближе и ценнее, чем поэзия. Но я не сомневаюсь в том, что и среди наших потомков найдутся такие, которые будут зачитываться стихами Алексея Прасолова. Лучшее, что создано этим поэтом, заняло своё достойное место в русской словесности нашего времени. Не только нам, живущим сегодня, но и им, потомкам, предназначаются прасоловские строчки:


Не утешайся логикою гибкой.
Эпоха жарко дышит у дверей,
Как роженица – с трудною улыбкой,
Насмешкой над обидою твоей.


…И ещё вспоминается из студенче-ских лет давняя лекция, которую читал нам любимый студентами всех поколений филфака, известный литературовед, критик Анатолий Михайлович Абрамов. Речь шла о современной поэзии, в частности, о стихах Прасолова, его новой книжке "Земля и зенит".


Анатолий Михайлович снял очки, протёр их и с грустью в голосе выдохнул шёпотом в притихшую аудиторию:


– Алексей Прасолов – это боль нашей поэзии…


На мой взгляд, когда нашим потомкам вздумается поближе познакомиться с поэзией второй половины XX века, стихотворениям Алексея Прасолова будет отведено достойное место.


В начале семидесятых годов я был страстным поклонником Андрея Вознесенского, у меня не было ни капли сомнения в том, что его творениям практически суждено бессмертие. Сейчас, с годами, я что-то в этом очень сомневаюсь. Мне почему-то кажется, что потомкам, не всем, конечно (для всех только Пушкин), а истинным любителям поэзии, стихи Алексея Прасолова покажутся более интересными и глубокими.


Что же касается личностных качеств... Как ни горько об этом писать, но в конце жизни Алексей Прасолов окончательно спился, со стороны его можно было принять за бомжа. Те, кто его знал лично, стараются об этом не вспоминать. Но это правда. А ещё правда заключается в том, что можно быть пьяницей, страдать клептоманией и в то же время являться очень большим поэтом. И если пороки и достоинства, я разумею талант, бросить на разные чаши весов, то, безусловно, редкий дар, неординарность мышления с лихвой перевесят.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 2, 2018 год
Авторизация 
  Вверх