petrmost.lpgzt.ru - Далёкое-близкое Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
Далёкое-близкое 

«Чтоб хоть на час вернуться в детство…»

20.10.2018 Юрий Голубев
// Далёкое-близкое

… Как я хочу придумать средство,


Чтоб счастье было впереди,

Чтоб хоть на час вернуться в детство,

Догнать, спасти, прижать к груди.

Константин Симонов




Пружинки – село Липецкого района, основанное в середине XVII века мелкими служилыми людьми. В 1764 году в нём насчитывалось 100 дворов. В 1803 году в Пружинках на средства прихожан построена церковь Иоанна Богослова. Топонимисты не могут прийти к общему мнению, как трактовать происхождение названия села. Вероятно, его можно связать со словом пруд. Их в селе несколько.


Давно собирался побывать на своей малой родине, побродить по знакомым с детства местам, подышать сельским воздухом и обязательно зайти в школу. В каждодневной мороке всё откладывал: как-нибудь потом, успею. Наконец, решился: еду! Тёплым солнечным днём конца августа сел в автобус, приник к окошку, чтобы не проглядеть окрестные жёлто-чёрные просторы полей.


Когда мороз по коже


Детские воспоминания встают перед глазами живыми и радостными картинами. Узнаю оштукатуренный бревенчатый дом на высоком фундаменте, густой куст сирени с благоухающими в сезон пышными гроздями; состарившиеся, но не потерявшие своей величавости тополя, где по весне гнездились горластые грачи. Одно дерево поранено: в давние времена – так утверждали старожилы – при сильной грозе от удара молнии расщепился ствол, погибла стоявшая у тополя лошадь. Изба от времени обветшала. Новые хозяева позволили мне заглянуть внутрь. От волнения бормочу что-то приветственно-сбивчивое, как при редких встречах со старыми знакомыми. Вспомнилось невероятно милое, уютное, тёплое: широкие окна, дощатый некрашеный пол, русская печь-лежанка, часы-ходики и ласковые мамины руки… Знакомая до боли небольшая квартира, которая, как писал Константин Симонов,



Давно не та, – другими нанята


И всё-таки, назло тебе, похожа,


Похожа так, что вдруг мороз


по коже,


Когда пройдёшь на память


этот дом…



Под окнами невдалеке росла яблонька, помню нежное её бело-розовое цветение, пение соловьёв, а дальше через протоптанную дорогу – зеленеющий выгон и пруд с хором майских лягушек. В лютые зимы с метельными вьюгами окна леденели, снега наметало до самой крыши; незабываемы лихие лыжные пробежки с отчаянными спусками по склонам сугробов.


На месте давней постройки замечаю притаившиеся приземистые зелёные кустики, сплошь усыпанные чёрными ягодами. Это чёрный паслён, а по-другому – поздника. Зрелые ягоды – съедобные. В детстве для нас, сельских ребятишек, поздника была настоящим лакомством. (Позже, учась в медицинском институте, я узнал, что благодаря целебным свойствам ботвы и ягод чёрный паслён издавна привлекал к себе внимание человека. Знаменитый Авиценна свежие ягоды прописывал как мочегонное и кровоостанавливающее средство, способное снимать острую боль.)


Горе-капитаны


Прекрасна наполненная приключениями пора мальчишества! Излюбленным местом для нас был пруд. Летом с шумом и визгом барахтались в воде, а с наступлением морозов, едва водная гладь покрывалась зеленоватым льдом, резвились на коньках. Помню, в половодье по пути из школы мы – трое несмышлёнышей – решили совершить плавание на льдине. Оттолкнувшись длинными палками, добрались до середины пруда, где к нашему ужасу «плот» зацепился за какую-то корягу. Все попытки стронуть его с места ни к чему не привели. Быстро смеркалось. Начали зябнуть ноги, руки, и уши застывали от студёного ветра – к ночи заметно похолодало. Поблизости – никого. Нас заметили, когда уже совсем стемнело. Бросили топор. Опасаясь свалиться в ледяную воду, мы с трудом откололи кусок льдины, на котором продрогшие, с промокшими ногами смогли выбраться на берег.


Теперь пруд заметно обмелел, берега поросли осокой и кустами лозняка, постаревшие деревья у плотины склонились и, может быть от усталости, опустили свои мягкие ветви в воду. В зарослях куги беззаботно копошится стадо гусей. На лужайке, чуть подальше от пруда, жалобно заблеял привязанный за колышек белый козлёнок. При моём появлении он бросился навстречу (верёвка не пустила), словно вопрошая: «Ты кто? И что тебе надо?..»


Подкулачник


Мой отец Фёдор Абрамович родился в городе Бердянске, что на берегу Азовского моря. Там прошла его молодость. В семье, промышлявшей ловлей рыбы, большого достатка не было. В поисках лучшей доли в 1912 году он вместе с двумя старшими братьями по зову царского правительства перебрался в Поволжье для освоения пустующих земель. Хутор, где они поселились, назывался Секачи. На новом месте всё начинали с нуля. Как люди трудолюбивые и деятельные, мало-помалу обустроились, на скорую руку сколотили избёнку. Отец занимался лечебным делом (к этому времени он окончил медицинскую школу), а его братья пахали землю, растили хлеб, воспитывали детей. Любая работа у них спорилась, и ничто, казалось, не предвещало беды. Но, как это часто бывает, жизнь дарит нам ложные ощущения счастья и спокойствия как раз в преддверии трагедии.


В 1929-м власти предержащие объявили братьев «богачами». Комбедовцы отобрали жильё, растащили домашние вещи. Разогнали кого куда. Старших отправили в края неизвестные, где следы их потерялись навсегда. А отца выслали на Урал. Правда, через год из-за колючей проволоки его освободили, но оставили работать под надзором. Только за что?


Тысячу раз он спрашивал у разных начальников: за что? Ему толковали о классовой борьбе и коллективизации. Но никто не смог внятно объяснить: почему скромного провинциального лекаря, даже не причастного к крестьянскому хозяйству, лишили нажитого имущества, оторвали от родной семьи: жена и двое маленьких детей остались без крова. «Злодеяние» же его состояло в том, что в последний перед арестом год он два или три раза помогал брату в ремонте огородного инвентаря, чем проявил, по мнению властей, преступную симпатию к зажиточным крестьянам.


Сохранился документ, связанный с пребыванием «подкулачника» в местах не столь отдалённых:


Медико-санитарная часть Надеждинской исправительно-трудовой колонии


г. Надеждинск Уральской области



Справка


дана настоящая медфельдшеру Голубю Ф.А. в том, что он действительно работал в качестве фельдшера при Н.И.Т.К. с 7.01.30 г. по 1.07.32 г. Проявил себя как хороший добросовестный работник; ни в чём предосудительном замечен не был.


Старший врач Надеждинской исправтрудколонии – подпись и гербовая печать (в справке в фамилии отца допущена ошибка).


Привет от Пикуля


Надеждинск… Откуда такое название и где найти этот город? Гадать не стоит – ответ неожиданно вычитал в историческом рассказе Валентина Пикуля «Ртутный король России». Подробности таковы. Когда-то в Петербурге к порогу некоего банкира подбросили двух девочек-младенцев, и впоследствии одна из них, Надежда Михайловна, стала дамой знатной и состоятельной. На севере Пермской губернии она купила Богословский округ с богатыми недрами. Вслед по­шли стройки: осваивали полезные ископаемые, строили жильё, возводили чугуноплавильный завод: для железнодорожной сибирской магистрали требовалось огромное количество рельсов.


В 1894 году Надежда Михайловна посетила своё владение и не узнала прежний захудалый Богословск. Подивилась преобразованиям: металлургическое производство, новые жилые дома, горное училище, детский приют, театр и много ещё чего – деньги потрачены не зря! Тогда-то и родилось у неё нескромное желание, чтобы завод назывался Надеждинским, а город – Надеждинском. В 1936 году Надеждинск переименовали в Кабаковск (по фамилии секретаря обкома партии), но через три года городу вернули прежнее название. Теперь же он именуется Серовым (в память о лётчике А.С. Серове).


О Надеждинской ИТК у В. Пикуля – ни слова…


«Дохтур»


Накануне освобождения к папе приехала жена с детьми. Измученная житейскими невзгодами и дальней дорогой, она тяжело заболела и вскоре ушла из жизни. Поистине всего горя не переплачешь… Где взять силы, чтобы справиться с тяготами? Как быть, куда податься? Возвращаться на прежнее место жительства «врагу народа» было рискованно.


Товарищ по несчастью – такой же ссыльный горемыка – позвал страдальца за собой в Липецк. В незнакомый край, где его никто не знал и не ждал, папа направился с малолетними детьми, можно сказать, наугад. В районном здравотделе, куда обратился в поисках прибежища, придирчиво разглядывали каждую строчку документов, кому-то звонили. И удача ему сопутствовала. Вероятно, пригодилась характеристика из колонии: «ни в чём предосудительном замечен не был». Предложили отдалённый участок – село Пружинки, где он и проработал фельдшером четверть века до выхода на пенсию. Здесь простая деревенская женщина стала ему верной спутницей и заботливой матерью детям.


Среди сельчан он пользовался авторитетом: простой и доброжелательный в отношениях с людьми, некурящий, непьющий. Звали его не иначе как «дохтур». Помогал взрослым и детям, принимал роды, делал прививки, вправлял вывихи, лечил разные хвори. На приём к нему съезжались со всей округи. У медпункта всегда стояли подводы из отдалённых деревень.


Изба-читальня


В послевоенные годы на селе не было ни радио, ни электричества. Сколько себя помню, папа выписывал газеты «Известия», «Коммуна», «Сталинский путь». По вечерам к нам приходили соседи за новостями. Особенно часто бывал старик с окладистой бородой, по-уличному – дедушка Зыбанок. При свете керосиновой семилинейной лампы читали вслух газеты, обсуждали разные мировые события, любили посудачить о житье-бытье. Иногда заставляли меня – подростка – прочитать интересную статью. Встречи, всегда самые тёплые, дружеские, заменяли и телевизор, и радио.


Здесь грех не отметить, что папа – человек с выразительными глазами, полный энергии и живых интересов – был увлекательным рассказчиком. О драматических страницах своей жизни он не вспоминал, но мог подолгу увлечённо объяснять что-то важное, говорить о всяких болезнях, призывал вести здоровый образ жизни, а ещё читал на память стихи Тютчева, Некрасова, Сурикова. Запомнилось стихотворение, которое он часто любил повторять:



Гора Афон, гора святая,


Не знаю я твоих красот,


И твоего земного рая,


И под тобой шумящих вод.



Я не видал твоей вершины,


Как шпиль твой впился в облака,


Какие на тебе картины,


Каков твой вид издалека.



Я рисовать тебя не смею,


Об этих чудных красотах


Сложить я песню не умею:


Она замрёт в моих устах.


Одно, одно лишь знаю верно


Я о тебе, гора чудес,


Что ты таинственна, безмерна


И не далёка от небес.


Таинственная загадка


Поблизости от дома имелся небольшой, в 15 соток, огород, где родители выращивали для себя овощи. Теперь там одинокий пустырь, поросший сорной травой. Мне было десять или одиннадцать лет, когда стал свидетелем необычного эпизода. Местное начальство распорядилось собрать с нашего огорода картофель и отправить на колхозную ферму. Отца дома не оказалось – в тот день он отправился в райцентр за лекарствами для больных. (Аптека находилась в Водопьяново, ныне село Донское Задонского района.) Тем временем распахали овощные грядки. Крупные янтарно-жёлтые картофелины ярко выделялись на чернозёме среди раскиданной ботвы. Работницы собирали их в ворох, но почему-то – мне было непонятно – много клубней прятали в ближних кустах.


Наверное, папа куда-то пожаловался. Вскоре «сверху» пришло указание: картофель доктору вернуть! Легко сказать, но как это выполнить? Оказалось, что большую часть богатого урожая колхозники растащили по домам. Помню, уже в предзимнюю пору, когда поливал надоедливый мелкий дождь со снегом, с конной повозки посреди нашего двора высыпали в липкую грязь несколько мешков «второго хлеба». В дом вошёл председатель колхоза, явно ожидая благодарности. Он осушил один стакан самогона за другим. Быстро захмелел и, как говаривали в старину про выпивох, «на печи по дрова поехал»: прыгала тарелка с остатками нарезанных солёных помидоров и лука – так он хлестал кулаком по столу, бил себя в грудь. Из пьяного пустословия в моей памяти навсегда запечатлелись слова «благодетеля»: «Знашь, Абрамыч, чёртовская тобе картошка досталась!» Детским умом я никак не мог сообразить: зачем надо было менять добротные клубни со своего огорода на «чёртовскую картошку» – грязную и мелкую. Но «дохтур» не держал обиды – перегорела она за годы собственных мучений, никому не желал зла, продолжал делать то, что любил, что нравилось. А нравилось ему лечить людей.


Спустя годы тот руководитель колхоза встретился мне в лечебнице (я пошел по стопам отца, став врачом), куда он поступил для избавления от запойного пьянства. Едва ли земляк меня узнал. Ох как хотелось расспросить его про давнюю огородную историю: почему тогда, в начале 1950-х, сельчане проявили неблагодарность к своему «дохтуру»? Но врачебная этика не допускала разговоры с пациентами на посторонние темы, и история с картошкой так и осталась для меня загадкой…


Здравствуй, школа!


Вот она, наша школа! Светлое пятно в детской памяти. Здесь учились мои старшие брат и сестра, здесь я получал знания, окончил семилетку с похвальной грамотой. Школа утопает в море зелени. А в 1947-м, когда меня привели в первый класс, рядом не было ни деревца, ни кустика. Краснокирпичное здание – ничего лишнего, никаких затейливых украшений, всё просто – стояло на просторе; от школы по улицам тянулись проторённые детскими ногами тропки – на Соловьёвку, Татаровку, Шумиловку, Новую Слободу.


Над входом в школу возвышался купол с флюгером, а на самой высокой кромке – было видно издалека – рядом с флюгером на фоне голубого неба торжественно развевалось красное полотнище…


При ремонте школьного здания, к сожалению, купол на крыше не уберегли, оттого постройка поубавилась в росте. Но всё равно радуется глаз, воспоминания отозвались давним-давним эхом: вот здесь был наш класс, там – пионерская комната, учительская, а в конце коридора обычно устанавливали новогоднюю ёлку…


По вечерам школа освещалась керосиновыми лампами. Отопление полагалось печное, но дров недоставало, топили кизяками. Бывало, в зимнюю стужу на уроках дети сидели в тёп­лой одежде и шапках. Холодели руки, замерзали чернила: писали-то перьевыми ручками, о шариковых тогда и слыхом не слыхивали. Но на трудности не роптали, стремления к учению не убавлялось. В праздничные дни – 7 ноября и на Новый год – отличившимся учащимся обычно дарили книжки. (У меня сохранился сборник рассказов Ивана Ефремова «Звёздные корабли» с памятной надписью директора школы.)


Учителя


В начальных классах нашим учителем был Илья Кириллович Недосейкин, прошедший по фронтовым дорогам до Венгрии. Помню, на уроках физкультуры он учил маршировать строевым шагом, а на уроках пения вместе с учащимися распевал «Москву майскую», «По долинам и по взгорьям», «Трех танкистов». Музыкальных инструментов не было. Потом в школе появился патефон. Когда его заводили на большой перемене, вокруг толпилась детвора, стараясь разглядеть диковинное устройство.


Все школьные годы большую радость доставляла мне работа на пришкольном участке. Уже с первого класса высаживали тополя и кустарники, ухаживали за цветами. Заводилой всему был завуч Анатолий Дмитриевич Шустов. Неугомонный, в выгоревшей на солнце гимнастёрке, с внимательным, добрым лицом, он скорее казался садовником. С рулеткой в руках размечал места под цветочные клумбы и дорожки в школьном сквере, вместе с детьми поливал грядки. А ещё учил рисованию. На урок приносил фарфоровый чайник или чучело птицы, ставил на видное место, а мы – кто как мог – цветными карандашами переносили увиденное в свои скромные альбомы.


Наши педагоги – всех сразу не назову – Виктор Алексеевич Осадчук, Мария Михайловна Маклакова, Зинаида Николаевна Страхова – были люди удивительные, учительствовавшие по призванию. Многие их замечательные уроки в жизни весьма пригодились. Ныне школа, отметившая в 2013 году вековой юбилей, носит имя здешнего уроженца, воина-сапёра, Героя Советского Союза Владимира Митрофановича Игнатьева.


Похвала от Пескова


Изредка в школу заглядывала кинопередвижка. Посмотреть фильм для нас было огромным удовольствием. Вместо скамеек в коридор выставляли парты, на стене размещали экран. В основном показывали военные картины, где доблестные воины по-настоящему преданы Родине. Запомнились «Чапаев», «Александр Матросов», «Молодая гвардия». Кино воспринималось взаправдашно, и горели глаза радостью победы или отчаянием поражения, от ненависти к врагу наворачивались слёзы.


После уроков мы не спешили домой. Знали: учитель будет читать интересную книгу. Слушали, затаив дыхание, как говорится, с открытым ртом. Впечатление от чтения пробуждало любопытство, любовь к слову, воспитывало нравственно и духовно. Особенно запала тогда в детскую душу повесть Алексея Мусатова «Стожары» – о деревенских жителях, терпеливо и мужественно переносивших лишения военной поры, веривших в победу. Главный герой – Санька Коншаков – заражал нас, мальчишек и девчонок, своим примером. Подражая ему, мы помогали колхозу. Во время каникул по убранному полю собирали колоски пшеницы, сушили сено на лугу и сгребали в копны, а зимой всем классом выходили в поле с лопатами, копали в снегу канавы и устраивали снежные горки. Занятие это называлось снегозадержанием. Старшие говорили: если зимой много снега, весной будет вдоволь влаги – летом жди хороший урожай. Не знаю, велика ли была наша помощь, но таким образом прививалось уважение к труду.


Когда учился в шестом классе, без чьей-либо подсказки я написал свою первую заметку в газету. Ответ пришёл от Василия Пескова, в то время сотрудника воронежской газеты «Молодой коммунар». Моё письмо – по-детски наивное – о школе и учителях впоследствии знаменитый журналист «Комсомольской правды» похвалил, советовал не оставлять увлечения.



…Увы, никого из своих однокашников в родном селе не встретил.

Загрузка комментариев к новости.....
№ 2, 2018 год
Авторизация 
  Вверх