Чт, 18 Апреля, 2019
Липецк: +6° $ 64.52 72.84

Александр Громов. Братья

12.04.2019 11:18:27
Александр Громов. Братья

Александр Громов – прозаик, председатель правления Самарской областной организации Союза писателей России. 

Лауреат ряда литературных премий. 

БРАТЬЯ

Рассказ

Братья очнулись практически одновременно, будто кто-то потянул за общую ниточку и сказал: пора. Паша сел на кровати и поначалу недоуменно разглядывал узкую комнатку, пустые бутылки на столе и полулежащего в кресле брата. «Даже не разделся, – то ли осуждающе, то ли жалеючи подумал Паша и ощупал себя: – Собственно, я тоже…» – а вслух сказал: 

– Деньги-то хоть остались? – И голос его был сух, словно шелест осеннего ветра.

Саня приоткрыл веки, но они тут же сами и захлопнулись. Затем последовал стон, который, как известно, песней зовётся, а в ней сокрыта вера и надежда. Только очень глубоко.

– Не могли мы всё за раз ухайдокать. – Паша стал шарить по карманам. – А где мой пиджак? Вот он. – Паша увидел пиджак на полу и попробовал наклониться за ним, но тут же ощутил всю мощь земного притяжения, в башке замутилось, и он резко вернулся в прежнее положение. – Так, – определил он, – пиджак на месте, – и сделал следующее заключение: – А вот в мире как-то нехорошо. Ты-то как? – попытался втянуть в разговор брата. 

Тот на этот раз не издал ни звука, но слабо пошевелил рукой, что, судя по всему, свидетельствовало о солидарности с миром.

– Ну и ладно, – порадовался за брата Паша и продолжил вхождение в действительность. – А сколько сейчас времени?

Тут брат даже шевелиться не стал, потому что вопрос больше принадлежал вечности. Паша, посмотрев в сторону окна, заключил:

– Судя по всему – утро. Причём хмурое. Чего, у тебя даже часов нету? А у меня есть, – радостно вспомнил Паша и поднёс левую руку к глазам, долго щурился, а потом констатировал: – Ни хрена не пойму: то ли без пятнадцати десять, то ли без десяти девять.

Он ещё какое-то время то приближал, то удалял от глаз руку, потом решил:

– Всё же ближе к десяти. Так что пора вставать. Душ-то у тебя функцио­нирует?

Тут Саня кивнул, отчего качнулся вперёд и глаза раскрылись сами собой, как у говорящей куклы.

– Ма! – произнёс он.

– Какая «ма»? – не понял Паша.

Видно было, как Саня собирается с силами.

– На ххх… – тут выдох закончился, и брат снова откинулся на спинку кресла, и глаза закрылись.

– Н-да, – произнёс Паша и задумался: начиналось-то всё, как всегда, правильно. Позвонил брат, сказал, что у них перед началом учебного года аврал на складе, даже спецбригаду сколотили, но один студент не выдержал, а тут как раз последний день, нужна подмога, и начальник обещал хорошо заплатить. У Паши, работавшего охранником сутки через трое, был как раз выходной. В такие дни он обычно таксовал. Или брал пиво и смотрел футбол. «Ты когда починишь шпингалет» – донеслось из ванной. И это было решающим аргументом. «Брату надо помочь», – сказал Паша и стал собираться. Ну и повкалывать вчера пришлось! Как в молодые годы. В армии, помнится, прилетел грузовой Ан, битком забитый контейнерами с техникой, им говорят: до захода солнца самолёт должен улететь. А их всего десять. На целый Ан.

– Н-да, – покачал головой Паша, вспомнив, как их потом завезли в столовую, полную всякой еды. А есть совершенно не хотелось, тошнило, хотелось рухнуть и не двигаться. А, кстати, начальник канцелярского склада не обманул – нормально заплатил. И они отметили сначала бригадой, потом… потом с самим начальником, потом… вот те хмурое утро…

– Деньги всё-таки зло, – заключил наконец Паша. – Ладно, копи силы, а я пойду. – Он попробовал встать и тут же схватился за угол шкафа. – Ёпсель-мопсель. Ну и штормит, – удивился он. – Что-то давненько я так не радовался жизни, – и то ли с грустью, то ли с гордостью добавил: – Старею… – и осторожными шажками пошаркал к двери.

Через несколько минут из-за двери раздался истошный вопль, Саня в ужасе распахнул глаза и вцепился в подлокотники кресла. Раскрылась дверь, и в комнату вошёл мокрый Паша, неся перед собой скомканную одежду.

– Чё эта старуха у тебя орёт, она что, голого мужика не видела? А ты чё? 

– Тя… те… тю… – залепетал Саня.

– Приснилось что? – Паша бросил одежду на кровать. – Я чего, знаю, какое там чьё полотенце? У тебя есть полотенце? – Он распахнул шкаф и стал там ковыряться. – О! – вытащил невзрачного вида материю и развернул её. – Простынь, что ли… Сойдёт. – Паша протёрся ею и обернул вокруг доброго пуза. – Фух, – выдохнул он и сел рядом с комом одежды. Лысина его блестела, огромные груди свисали на обвивавшую тело простыню, а наколотый на предплечье тигр хищно лыбился – до сходства с Буддой Паше не хватало грамм сто пятьдесят. А лучше двести. 

– Вставай! – решительно произнёс Паша.

– На… – отозвалось из кресла.

– Не на, а поживём ещё. – Затем старший брат объявил задачу: – Прими душ и старуху проверь, а то как бы кондратий её не хватил, отвечай потом. Давай, давай. – Паша, разбирая ком одежды, вдруг воскликнул: – О! Вижу! Я уж думал, ослеп с этой водки. Десять часов! Вставай-вставай. Уже магазины открылись. Так, – Паша поднял с пола пиджак и уверенно полез во внутренний карман. – Деньги на месте! Рота, подъём! 

Однако это на неслужившего Саню не произвело никакого впечатления, тогда Паша бросил пиджак и точно так же приподнял за шиворот брата. Тот оказался на удивление податлив, но неустойчив. 

– Да стой ты! – Паша так тряхнул брата, что тот чуть не вытек из пиджака, после чего весьма членораздельно выдвинул условия:

– Сначала в туалет.

– То-то же, – согласился Паша и поволок слабое тело в коридор.

Оттуда снова раздался истошный вопль.

Когда они вернулись, Паша проворчал:

– Ну и соседи у тебя… Она что, ненормальная?

Голова Сани тоже была мокрая, но, судя по тому, что он оставался одетым, обошлось без душа.

– Это наша заводская белая кость. Она у нас в парткоме работала.

– А как же она в твоём бараке оказалась?

– Дети квартиру продали.

– Вот я и говорю: детьми надо заниматься, а не по собраниям бегать. А вторых соседей что-то не видно.

– Так они в школе. Сегодня ж первое сентября.

– Ах, да. Ну у тебя и соседи: партийцы да интеллигенция.

– Ну да, интеллигенция, – хмыкнул Саня, – она уборщица, он слесарь, а сын на зоне.

– Ну вот, все при деле, это в наше время редкость. У тебя же вот нет постоянной работы. 

Саня вздохнул, но как-то без сожаления, ну нет и нет. Потом перевёл взгляд на стол, и вздох его получился более глубоким.

– А у нас всегда так, – отозвался Паша, напяливая на себя одежду. – У нас характер такой: мы либо работаем, либо гуляем, нам эти растягивания одной рюмочки за вечер противны. У нас то посевная, то уборочная, то зима наступает, то лето, то президент приезжает, то ещё какой праздник. Вся жизнь авральная. Мы по тридцать лет на печи лежим, но уж если допекут, то уж извиняй. Ну, я готов!

Саша всё ещё изучал стол.

– Ну, чего уставился? – поинтересовался Паша.

– Даже сигарет не осталось.

– Конечно, не осталось. Мы ничего после себя не оставляем. Пошли, сейчас всё купим, поправимся, а дальше уже думать будем.

На улице было хмуро и неуютно: висели тёмные патлатые облака, и по идее должен идти дождь, но его не было; было тепло, но стоило задуть ветру, как становилось зябко – такое чувство, что и природа была с похмелья и никак не могла определить, в какую сторону качнуться: то ли перетерпеть, то ли плюнуть на всё и выпить. Погода, впрочем, особо братьев не заботила. Пройдя ещё два таких же двухэтажных унылых домика, построенных в послевоенное время, они зашли в третий, на первом этаже которого красовалась вывеска «Продукты» и был нарисован виноград с бутылкой. 

– Где? – спросил Паша, когда они зашли в магазин. Саня кивнул направо, Паша на ходу достал деньги, но так и застыл с протянутой рукой. – Не понял.

Весь винный прилавок был завешен куском полиэтилена через который угадывались бутылочные очертания, но посреди полиэтилена висела красная ленточка, какие обычно перерезают по случаю торжеств. Паша призывно помахал рукой с деньгами, но никто к нему не поторопился. Паша поднёс к глазам другую руку.

– Ну, двадцать минут одиннадцатого, – и громко позвал: – Эй, аллё! Есть здесь кому перерезать ленточку и сделать мир прекраснее? – Опять возникла незаполненная пауза, и Паша возмутился: – Слушайте, уже половина одиннадцатого! Что за бардак!

Приоткрылась дверь в подсобку, и обозначилась дородная женщина, которая, не явив себя полностью, устало и с некоторым неудовольствием заученно произнесла:

– Мы сегодня алкоголем не торгуем, – и, как бы предупреждая раскрывшего рот Пашу, добавила: – А будете орать, вызовем милицию.

– Милиции-то уж нет давно, – хихикнул из-за плеча Саня.

– Кого надо, того и вызовем, – нахмурилась женщина и закрыла дверь.

Паша всё ещё с открытым ртом обернулся к Саше.

– Может, у них учёт? – предположил младший брат.

Паша опустил руку и некоторое время что-то осмысливал.

– Ладно, веди в другой магазин.

– Пошли в универсам.

Теперь идти пришлось дольше, и они дошли до пятиэтажек, где посерёдке на месте бывшей хоккейной, давно развалившейся, коробки стоял красочный ангарчик, будто инородное тело среди серых будней. Там перед двумя стеллажами с бутылками висела цепь. Паша дотронулся до цепи, она звякнула и качнулась. 

– Настоящая, – промолвил Паша и возмутился: – Что происходит?!

Он буквально схватил молодую девчушку, которая раскладывала на противоположных стеллажах печеньки, и повторил вопрос:

– Что происходит?

Та испуганно моргнула глазами, и Паша понял, что перестарался, разжал руку и решил быть вежливым:

– Скажите, а почему закрыт отдел? Вроде у нас в городе с десяти торгуют.

– Так сегодня же праздник, – пролепетала девчушка.

– Ну! – почти обрадованно воскликнул Паша и продолжил наводящим вопросом: – И?

– Так по праздникам не торгуем.

Паша замотал головой.

– Ничего не понимаю. Если праздник, то почему «не торгуем»? Что за ахинея?

Девчушка уже пришла в себя и пояснила:

– Это не ахинея, а распоряжение губернатора.

– Какого ещё губернатора? – Паша опять стал заводиться.

– Нашего, – спокойно и даже с некоторой гордостью ответила девчушка и, чувствуя, что правда на её стороне, покатила тележку с печеньками дальше.

Паша оборотился к Сане.

– Ты чего-нибудь понимаешь? Что произошло в мире за этот несчастный день, что мы гробились на складе? Почему в праздники нельзя продавать алкоголь? На кой тогда вообще эти праздники? 

Саня на все вопросы только моргал и делал бровки домиком.

– Кстати, а какой сегодня праздник?

Тут Саня пожал плечами.

Паша бросился догонять девчушку с тележкой, потом вернулся ещё более ошарашенный и доложил:

– Сегодня первое сентября. Это, блин, оказывается, теперь праздник. Я вообще ничего не понимаю: ну у детей праздник, так им и так продавать не положено, а мы-то причём? Хватит с меня, что мы вчера умирали на этом складе. Это что вообще… 

– Слушай, а пошли в винный погребок. 

– В какой ещё погребок?! Она говорит, что вообще не торгуют. Во всём городе! В области!!!

– Ну это в таких, в общих магазинах, наверное, но чисто винные не могут же закрыть. 

Паша задумался: в этом виделась хоть какая-то надежда. 

– Там, кстати, и столики стоят, сразу и выпьем, – добавил Саня.

Это был аргумент, но Паша всё же пробурчал:

– От наших властей всего можно ожидать, – и вздохнул: – Слишком далеки они от народа. Ну, пошли, показывай свой погребок.

Винный магазин находился в полуподвальном помещении одной из пятиэтажек, на его двери висело объявление: «1 сентября магазин не работает. Позаботьтесь о празднике заранее».

– Суки! – Паша со всей злости ударил по двери. – Вот не хотел на выборы идти, теперь специально пойду. 

– Что делать-то… – растерянно проговорил Саня, и в его голосе слышался не вопрос, а обречённость.

– Пойдём хоть пива выпьем.

Но и пиво не продавали. После мотаний по всему микрорайону выяснилось, что спиртное можно купить только в ресторане. Братья добрели до двухэтажного особняка, но ресторан открывался только в два. Паша опустился на стоявшую чуть поодаль особняка лавочку и уставился в небо, лицо его было измученным и жалким, словно у отвергнутого нищего.

Саня присел рядом. Он тоже устал, два часа представлялись ему вечностью.

Рядом что-то громко ухнуло, и по окрестностям прокатилось тревожное эхо, потом послышался скрежет, шум, что-то заворочалось, задвигалось, застучало.

– Строят чего-то, – определил младший брат происходящее.

Паша шумно вздохнул и, не отрывая глаза от неба, произнёс:

– Слушай, Сань, неужели в аду хуже…

Саня пожал плечами и тут же подскочил:

– Паш, а пошли в церковь!

Паша опустил глаза на брата.

– Ты чё? Думаешь, Бог нас услышит?

– Я не об этом. Там кагор продают. В лавке. Я сам видел. В том году, когда после стройки вокруг храма убирали, я там калымил. Так вот, я точно помню: в лавке был кагор. А церковь-то у нас от государства отделена. Сечёшь, а? 

– Слава Богу! – произнёс Паша, поднялся и, широко перекрестившись, скомандовал: – Пошли!

До церкви пришлось идти в обратную сторону, за ней уже тянулось городское кладбище. Сама церквушка была беленькая и аккуратная, как хохлятская мазанка. И внутри она показалась уютной и домашней, и даже стоящий посередине небольшой гробик, покрытый синей тканью, только добавлял всей обстановке умиротворённости. Паша вздохнул:

– Детей всегда жалко. 

– Вон, – ткнул его в бок Саня, указывая глазами на оказавшийся за спинами прилавок. 

Паша обернулся: на небольшом столике были разложены книги, за столиком сидела женщина переходного возраста, то есть на родительские собрания ей уже ходить было поздно, а чесать языком на лавочке у подъезда рановато. За ней были полки, на которых были расставлены иконы, ещё книги, а в самом углу бутылки, пластмассовые, судя по всему, с маслом, а вот тёмно-зелёного стекла, этикетка которой, правда, прикрывалась белой бумажкой, – то, что надо. Паша приблизился и, не обращая внимания на всё более испепеляющий взгляд женщины, прочитал: «Церковный кагор. На пожертвование в алтарь». 

«И тут всё непросто», – подумал Паша, а вслух как можно увереннее сказал:

– Почём у вас кагор?

– Это на пожертвование! – отрезала женщина: так предупреждают родственников в больнице, когда приходят в тихий час. 

– Ясно, в алтарь, – ещё увереннее произнёс Паша, он сам работал охранником и умел разговаривать с посторонними. 

Женщина, услышав слово, прозвучавшее для неё магически, несколько растерялась. 

– Так сколько?

– Двести, – сказала она. 

– Это по-божески, – согласился Паша. – Нам два, – и понял, что допустил ошибку: женщина тут же приняла боевую стойку. 

– Это в алтарь!

– Я понимаю, – пошёл на попятную Паша. – Так и нас двое. Один за меня, а другой за брата, – и он показал на Саню. – Мы ж братья, – совсем проникновенно произнёс он и протянул деньги. 

То ли деньги, то ли слово «братья» опять размягчило женщину, и она спросила:

– О здравии записать?

– О! Конечно, о здравии!

– Кого? – спросила женщина и, взяв ручку, приготовилась писать. 

– Павла и Александра, – подал сзади голос Саня. 

Паша удивлённо оглянулся, а женщина, записав имена, снова приняла позу ожидающего вдохновения писарчука. 

– А можно ещё кого-нибудь записать? – спросил Паша.

– До десяти имён. 

– О как! – снова обрадовался Паша. – Тогда пишите, – и он назвал имена жены, детей и задумался: называть тёщу или нет? Ей уже было под восемьдесят, и крови она попила изрядно. – Ладно, – махнул рукой Паша, – Изольда.

Женщина остановила в полёте ручку.

– Это неправославное имя, – строго сказала она.

– Я так и знал! – воскликнул Паша, а потом растерялся: – А как же быть? Нет, её надо помянуть. Она хоть и тёща, но всё ж это… тёща…

– А она крещёная? – ещё строже спросила женщина.

Паша задумался, но почему-то не о тёще, а о себе: а я? Я-то крещёный? И стало так неуютно и грустно. Детей крестили… Жена крестила. А жену заставила тёща. Стало быть, с ней понятно, а я?

– Надо как-то записать! – потребовал Паша, и в голосе прозвучала такая уверенность, что женщина задумалась. – Она моих детей крестила, так что надо.

Женщина достала толстую книгу и стала листать.

– Давайте запишем как Исидора.

– Давайте, – обрадовался Паша. И подтолкнул Саню: – А ты чего стоишь?

– Да я… я ж один… 

Паша поскрёб в затылке.

– Жалко, у нас ещё четыре вакансии. 

– А может, – вдруг обрадовался Саня, – мне соседей записать?

– А чего, давай. Ещё одно имя осталось, – задумчиво произнёс Паша на вопросительный взгляд женщины. И снова почесал затылок. – Вот ведь… Тут ведь никак промашки быть не должно.

Перед ним всплывало множество лиц, он отмахивался от них, словно отодвигал в сторону, и каждый раз ему становилось неловко оттого, что он отодвинул человека. Да я помню, как бы обращаясь к каждому, говорил он, но тут только одно место. И ему становилось жаль всех, столпившихся за его спиной…

– Ну? – не выдержала женщина.

– Не знаю, – растерянно произнёс Паша.

– Ну, так и отдадим, – сказала женщина, сложила записочку, достала из-под прилавка сначала одну бутылку, потом вторую, поставила их в сторонку, приложила к ним записочку и, довольная, посмотрела на братьев: всё?

– Так это… – несколько растерялся Паша. – Давайте нам… это…

– Чего? – не поняла женщина.

– Кагор.

– Так я передам.

– Кому? – теперь явно не понял Паша, потому как ни в чьих других руках бутылки не представлял.

– Батюшке, в алтарь.

– Нет уж давайте мы…

– Да как же вы? Батюшки-то и нет: он в школу пошёл, вот придёт, я ему и передам.

– Нет, – начал уже качать права Паша, чувствуя, что и тут добыча уходит. – Мы деньги отдали, так и товар отдайте.

– Это – в алтарь, – отчеканила женщина и, прищурившись, точно как тёща, спросила: – Вам-то зачем?

Паша задохнулся от такого безобразия, он, правда, ещё никак не мог понять, издевается над ними женщина или она просто дура, но и разбираться в этом было некогда, надо было спасать ситуацию.

– Ты это… – начал он не то чтобы угрожающе, а скорее предупредительно погрозил пальцем. – Отдай.

– Нет, – и было понятно, что за пожертвованное добро она будет стоять до конца.

– Не нагнетай, – ещё раз предупредил Паша и навис над прилавком.

– Вы чего тут, братья, шумите? – услышал он вдруг сзади тихий голос.

Обернувшись, он видел невысокого человека в длинной чёрной одежде, поверх которой была накинута куртка, вид у мужчины был усталый, а борода простая, с седыми прядками. «Вот и батюшка, – понял Паша, – попались».

Женщина сразу выскочила из-за прилавка и подбежала к священнику, сложив ручки и склонив головку. Тот её перекрестил и снова посмотрел на братьев:

– Ну?

– Вот, – Паша указал на женщину. – Она не отдаёт.

– Чего ты им не отдаёшь? – священник теперь смотрел на женщину.

– Они хотят кагор забрать.

Священник перевёл взгляд на братьев, потом на женщину.

– Ну и отдай им.

Паша аж икнул от неожиданности.

– Как же отдать?! Они ж его в алтарь пожертвовали! Две бутыли!

Батюшка призадумался.

– Это хорошо, что пожертвовали, – наконец определил он. – Две, говоришь? Это очень хорошо. Нынче жертвователей-то мало. Так давай их сюда. 

Женщина мгновенно оказалась на месте и поставила бутылки на прилавок.

– Вот и записочка с именами.

– Так, – батюшка взял записочку. – Это тоже хорошо. Поставь пока, – сказал он женщине. – И это, вот что, Евгения Петровна, принеси-ка со склада свечей.

– Так вот же! – ответила женщина и показала на нераспакованные свёртки, лежащие у стены.

Батюшка опять призадумался.

– Ты других принеси. Больших.

– Зачем?

– Господи! Принеси и всё.

Женщина с явной неохотой выбралась из-за прилавка и пошла куда-то в боковую дверь.

Батюшка оборотился к застывшим братьям.

– Вы к плащанице-то прикладывались? Ладно, пойдёмте. Давайте, давайте, что застыли, как соляные столбы.

Батюшка подошёл к покрытому голубой тканью гробику в центре храма, перекрестился, опустился на колени, потом подошёл к гробику и трижды поцеловал ткань и книгу, лежащую на нём. Снова опустился на колени, поднялся, посмотрел на братьев и повёл рукой, приглашая их сделать то же. 

Сначала пошёл Паша. Он несколько неловко опустился на колени, потом склонился над гробиком и увидел там изображение женщины, никак не похожей на покойницу. В женщине была радость и умиление. Паше показалось, что она смотрит на него и жалеет, как смотрела раньше мама. Особенно это чувствовалось утром, когда она поднимала его в школу. Он-то давно уже проснулся, но ему не хотелось выбираться из кровати не потому, что хотелось ещё поспать, а потому что хотелось продлить минуту, когда он чувствовал, как маме жаль его будить, и как она его любит, и как хочет, чтобы всё у него сложилось хорошо. Наклонившись к гробику, он почувствовал запах. И это были не цветы, стоявшие вокруг, а что-то совсем уж невероятное, это был не запах, а именно благоухание, и невозможно было понять, что так пахнет, Паша никак не мог вспомнить, на что это может быть похоже. Он вздохнул глубже, но и так только ещё больше почувствовал, что вошло в него нечто иное, успокаивающее и примиряющее со всем окружающим. Тут его толкнули в бок. Это был Саня, который нетерпеливо переминался рядом. Паша нагнулся к книге в блестящем окладе, лежащей посередине, ткнулся лбом, и металл немного остудил его. Потом он приблизился совсем к лицу женщины, и ему сделалось страшно. Он никак не мог представить, что вот сейчас сможет поцеловать её лицо. Настолько оно было прекрасно и настолько Паша почувствовал себя мерзким: как он мог касаться, когда изо рта одна похмельная вонь, да и вообще… Он покосился на батюшку, тот смотрел одобряюще и даже слегка кивнул. Паша затаил дыхание и прикоснулся к плечу. Затем отошёл, опустился на колени, больно стукнулся лбом об пол и встал рядом с батюшкой. Поднялся с колен Саня, и Паша подумал: «Неужели я тоже такой обалдевший?» 

– А это кто? – медленно произнёс Паша, даже боясь показать рукой на центр храма. – Кто помер-то?

– Богородица, – ответил батюшка. – И не умерла она, а уснула. Потому что смерти нет. – Он замолчал и смотрел в центр храма, где, укрытая плащаницей, лежала Богородица. – Разве это непонятно… – В его голосе услышалась грусть, словно он говорит ученикам, что дважды два четыре, а те всё спрашивают: как да почему?

– Понятно, – поспешил успокоить его Паша, хотя всё-таки до конца не понимал, почему именно четыре, а не, скажем, пять, но чувствовал, что так. По крайней мере, он верил этому немного уставшему человеку, так, как верил первой учительнице в школе. 

– Ну, раз понятно, тогда пойдёмте. Дел ещё сегодня...

Батюшка двинулся к выходу и остановился у прилавка.

– Так, что вы там жертвовали-то? – Он взял с прилавка две бутыли кагора, к одной из которых была прикреплена записка.

– Эту я приму, а эту никак не могу, – и он сунул Паше бутылку без записки. – Идите с Богом. 

Паша чувствовал в руках гладкое стекло, чувствовал увесистость содержимого и пребывал в растерянности. 

Где-то в глубине храма послышалось, как открылась и закрылась дверь, брякнули ключи.

– Да идите уже, – почти приказал батюшка. 

И Паша почуял, как Саня тянет его за рукав. Он хотел что-то сказать, но сзади уже слышались скорые шаги, и он вслед за Саней вылетел из храма. 

Они отошли от храма и свернули в какой-то проулок.

– Фух, – выдохнул Саня. – Свезло-то всё-таки. Ты припрячь, а то несёшь как знамя. Сбегутся ведь. Дай-ка, у меня карман-то глубокий, устроенный… А батюшка-то какой славный, прозорливец, как он нас сразу определил-то: чего, говорит, шумите, братья. Во! Откуда он узнал…

– Точно, – как опомнился Павел. – Подержи, я сейчас.

Саня не успел сообразить, как остался один с бутылкой в руках. А Павел торопливо шагал обратно к церкви.

Зайдя внутрь, он сразу направился к прилавку.

Женщина настороженно посмотрела на него и приняла оборонительное позу.

– Я вот чего, – начал Павел, и от его виноватого голоса женщина немного обмякла. – Я спросить хотел… А как батюшку-то зовут?

– Павел, – ответила она. – Протоиерей Павел. 

– Вот-вот, – обрадовался Павел. – Там у нас же одно имя ещё осталось. Мы же девять записали, так? Вот. Запишите его, протоиерея Павла. Обязательно запишите.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных