Чт, 18 Апреля, 2019
Липецк: +6° $ 64.52 72.84

Алексей Колядов. ...И слёзы из глаз

Алексей Колядов | 27.01.2019 19:42:54
Алексей Колядов. ...И слёзы из глаз


Рассказы

НЕ ОТКУПИЛСЯ

Утренний перрон выглядел пустоватым, и эта пара впереди – высокий поживший мужчина в добротном, мешковатом костюме и немодных туфлях и ладненькая, по плечо ему ростом брюнетка в короткой юбочке и таком же по цвету топике, по виду совсем девочка, – сразу бросились в глаза. Не контрастом возраста (мало ли что бывает, может, отец с дочерью), а нетвердой походкой мужчины и поведением девушки. Она держалась чуть отчужденно, на некотором отдалении от него, но не отставала и не перегоняла его ни на шаг. При этом поминутно оглядывалась и, казалось, кого-то выискивала в негустом потоке пассажиров, устремившихся на посадку в вагоны. Отметив, что они направляются в тот, что обозначен у меня в проездном билете, и заранее намечая план знакомства со столь неординарной парой, вдруг услышал сбоку, откуда-то с путей, истошный вопль:

– Ве-е-р! Не уезжай! Прошу: не уезжай!

Разворачиваюсь в ту сторону и что же вижу? Парень лет двадцати-двадцати трех, в расхристанной клетчатой рубахе и незашнурованных кроссовках, прет что есть мочи по шпалам к нашей платформе. Добежал, оперся руками о край перрона, прыгнул, но не смог перевалить через край и упал на щебенку. Тут же вскочил и сделал новую попытку, продолжая вопить:

– Ве-е-р! Не уезжай!

Девчонка в мини, оставив своего спутника, бегом к противоположному краю платформы и тянет крикуну руку:

– Ну, Витька, ты и баламут! Что вообразил-то? Вовсе я и не уезжаю никуда!

Парень кое-как взобрался с помощью девушки на платформу, тут же выдернул руку из Вериной ладошки и рванул к ее давешнему визави:

– Ну, погоди: я с тобой разберусь!

Тот развернулся на крик, принял угрожающую стойку, но не удержался и повалился наземь.

– Гляди, Верк, какой хиляк твой хахаль! – восторженно завопил Витька, нагибаясь над упавшим. – Его и бить не надо: сам падает!

Мужчина приподнял голову и схватил Витьку за горло:

– Попался? За все рассчитаюсь!

Тут же их окружила толпа, где главную скрипку играл «зеленый» совсем милиционер с дубинкой и рацией на боку.

– А ну разнимите руки, – суматошно тыча куда-то вниз дубинкой, тоненько кричал он, другой рукой вытаскивая из футляра рацию. – Кому говорю? Оба задержаны!

– Слава, ты же нас знаешь, – бросилась к нему Вера, перехватывая его руку с рацией. – Не порть Витьке жизнь. Он на условном. Составишь протокол – заметут по новой. А вы, Владимир Петрович, – обратилась она к противнику Витьки (тот поднялся и с трудом стоял на ногах), – садитесь в вагон и не ищите виновных…

– Раскомандовалась, как у себя! – съехидничала проводница, молодая, чуть постарше Веры, но строгая и неприступная в своей форменной одежде. – Пьяных не берем!

Мужчина в ответ попытался, по-видимому, что-то возразить, но его опередила Вера:

– Откуда ты взяла, что пьян? Он в рот не берет спиртного. Просто попал в аварию – ушиб немного голову: кружится все! А вы обижаете!..

Но проводница была неприступна, и все четверо – Вера, Витька, милиционер и Владимир Петрович, вызвавший у меня невольную симпатию (слабого всегда жалко), – остались в стороне, а мы начали посадку. Зайдя в купе и положив вещи на полку, сразу подошел к окну посмотреть, как там, на перроне, разворачиваются события. Судя по всему, Вера никак не намерена была сдавать милиционеру двоих своих мужчин. Приказав им жестами молчать, она отвела чуть в сторону юного стража порядка и долго убедительно что-то втолковывала ему, ласково заглядывая в глаза. Тот сначала хмурился и отрицательно мотал головой, но под конец, не выдержав женского напора, заметно смягчился и вложил рацию в футляр. Оставив на месте Витьку, они втроем двинулись вдоль вагона, в который только что прошли мы, немногие пассажиры. Пока я гадал, пустит или не пустит проводница Владимира Петровича в вагон, в дверь купе постучали. Открыл и лоб в лоб столкнулся с… ним самим.

– Мне к вам, – почему-то виновато сказал он, потирая одной рукой висок, а второй протягивая билет: – Вот посмотрите!

– Проходите, – я уступил ему дорогу. – Располагайтесь!

Вагон дернуло, поплыл назад знакомый с юности самарский вокзал, и в коридоре, у своего купе, рядышком с нашим, через минуту появилась из тамбура проводница. Насупленная, не в духе.

– Ну и пассажиры пошли, – прокомментировала она, невольно ища у меня сочувствия. – Не пустила бы его, да мент уговорил. А эта, валютная… вообразила о себе невесть что! Видали мы таких красавиц!

Поглядывая в течение ее монолога в сторону своего купе с незакрытой дверью, я все время тревожился, слышит ли ее Владимир Петрович: мне он определенно чем-то нравился. Проводница заметила мои взгляды и догадалась:

– Он в вашем купе? Хотите, я переведу вас в другое? А он пусть едет один!

– Ну зачем же! Оставьте нас вдвоем. Мне даже интересно…

Он сидел за откидным столиком, упираясь плечом в стенку и неотрывно глядя в окно, где перед мостом через Сок проплывало самарское предместье: тихие улочки одно- и двухэтажных домов старой постройки. На мой приход не прореагировал, лишь чуть прикрыл веки, словно давая знать, чтобы не лез с разговорами. Но я не собирался этого делать сразу, знал по опыту, что дорога рано или поздно подтолкнет нас к сближению. Так же молча он отдал проводнице билет, заплатил за постель, застелил и лег, повернувшись ко мне спиной. Я попил чая, принесенного проводницей, почитал прихваченную в дорогу «Литературку», раза два выходил в коридор посмотреть на людей и себя показать, а сосед все лежал в одном и том же положении – лицом к стене. Проехали Октябрьск, Сызрань, а он не вставал и дышал так тихо, что стал уже беспокоиться за него: не умер бы в одночасье!

Словно подслушав мои мысли, перед Кузнецком Владимир Петрович зашевелился и наконец перевернулся на другой бок. Открыл глаза, посмотрел на меня и (вот уж чего не ожидал от него!) проговорил вполне дружелюбно:

– Я вам не сильно помешал? Вы, наверное, черт знает что обо мне подумали: видели ведь, как я садился?

– Видел… Ничего особенного…

– Э-э, нет, не говорите! – он протестующе поднял руку. – Я бы на вашем месте тоже озадачился. Мужику полста скоро, а он из-за какой-то пигалицы ввязался в драку с ее ухажером. А ведь все так и не так. История тут давняя: на четверть века тянет…

– Вон как? А персонажи ее, исключая, конечно, вас, так молоды! Хорошо сохранились!

Владимир Петрович не обиделся на шутку.

– И я был тогда молод, хотя и постарше Веры лет на пять. Мы с Игорем, моим приятелем и однокашником по сельхозинституту, только что получили дипломы агрономов и слегка отметили это событие в кафе. После него забрели в парк, на танцплощадку. Я, правда, сроду не танцевал, как многие деревенские. И девиц стеснялся как не знаю чего. Не то что Игорь: он помоложе меня на два года, коренной самарец и чувствовал себя как рыба в воде. Пока Игорь кружился в вальсах и танго то с одной, то с другой, я, как всегда, подпирал стенку. И рассматривал танцующих, прежде всего, конечно, девушек. Одна меня особенно заинтересовала. Фигурка точь-в-точь как у Веры, точеная, гибкая. И вся такая непосредственная, как говорят, душа нараспашку: ни капли манерности, жеманства. Казалось бы, ей партнеров не занимать: кого же приглашать парням, как не ее? Но почему-то она все больше танцевала с подругой – полноватой блондиночкой. Так что план знакомства созрел сам собой. На последний танец (о нем объявили заранее) попросил Игоря пригласить мою незнакомку и затем проводить ее (естественно, с подругой и со мной) до дома. Так все и вышло, как по писаному: из парка вышли вчетвером. Игорь – вот ведь какая бестия – сразу стал клеиться к Рае – так звали ту девушку. Так и вьется вокруг нее, словно вьюн, так и вьется! Раз такое дело – плетусь сзади с блондинкой и проклинаю себя за излишнюю доверчивость. Но Рая – вот чего не ожидал – Игорька ни в какую не ставит и змейкой-змейкой из его объятий. И даже я, пентюх, постепенно замечаю: тянет ее ко мне как магнитом. Игорь сразу оценил ситуацию и незаметно улизнул в сторонку с Раиной подругой. А мы с ней остались одни и почти весь путь от парка имени Горького до Галактионовской, где она жила (это, считай, на другом конце города, у вокзала), прошли пешком. Рая ребячилась, поддевала туфлями пустые сигаретные пачки, старые сучья и шутливо толкала меня плечом, пробуя, крепок ли я на ногах. Трамваи уже не ходили, иногда встречались редкие прохожие. С некоторыми Рая здоровалась. Отвечая, те останавливались и внимательно оглядывали меня. Я удивился: «Тебя здесь все знают?» Рая засмеялась: «Почти! Галактионовская – это большая деревня». – «А ты большая шпана?» – «Правда! Я с детства с мальчишками…» – «А почему на танцы пришла с подругой?» – «А-а, из них танцоры, как из тебя: видела, как ты на меня весь вечер пялился, а ни разу не подошел сам, дружка подослал. Да и надоело всегда вместе. Но они меня ждут. Сейчас увидишь у дома. Там и жених мой…» – «Та-а-ак! Бить, наверное, будут?» – «Испугался? Не бойся: со мной не тронут!» – «Ты еще и атаман?» – «Атаман не атаман, а не тронут!» – «И даже жених?!» – «Он – тем более! У меня с ним уговор. Гуляю с кем хочу, пока не надоест. Не найду по нраву – выйду за него!»

Весь этот монолог он произнес на одном дыхании, как стихотворение продекламировал. Видно было, что пережитое зримо стоит перед его глазами и по-прежнему будоражит, как и двадцать пять лет назад. Но при чем тут Вера? Уже приготовился задать этот вопрос, но Владимир Петрович, видимо оценив мою заинтересованность, продолжал:

– В общем, все было так, как она сказала. Парни, включая жениха (лысоватый, лет под тридцать), встретили нас как своих и сразу позвали в компанию – отмечать проводы в армию одного из них. Пил с ними коньяк, перезнакомился за руку. А потом все ушли и оставили нас на лавочке у ее дома: на электричку в Зубчаниновку (это пригород Самары, знаешь такой?) я опоздал. Провели с ней восхитительную ночь, хотя и не поцеловались ни разу: Рая держала дистанцию. Несколько раз выглядывал из окна на втором этаже ее отец, звал в дом, она подбегала к нему, что-то говорила и снова возвращалась ко мне. И лишь когда рано утром пошли трамваи, мы расстались, договорившись вместе поехать в деревню мужем и женой. Тогда она меня сама поцеловала. Первый и последний раз. Поверишь: до сих пор помню вкус этого поцелуя. Такого у меня ни с кем не было…

Голос рассказчика, мне показалось, задрожал, а на глазах блеснула слеза. Однако он постарался скрыть ее, долго растирая пальцами, словно снимая боль, лоб.

– Но что же случилось? Вы встречались еще?

– Нет, не довелось. Сам виноват: приехал к ней не через три дня, как договорились, а на второй день – не терпелось увидеть. Вхожу во двор, а там вся ночная компания – играют в настольный теннис. Сообщают: Рая ушла с подружками в кино, подожди, мол, если хочешь. Присаживаюсь на скамейку и чувствую себя как под прожекторами: из всех окон и дверей – лица. Рассматривают и тут же, не стесняясь, обсуждают: «Худой какой – не больной ли? Чахоточный, наверное… В деревню, говорит, направляют… Молоком отпаивать? Да нет, агрономом… Раю с собой зовет. Да разве я пущу ее с ним?! Дал бы ты, отец, разгон ему!» Словом, посидел минут пять и бежал постыдно, как с поля битвы. А тут дома телеграмма из колхоза. Председатель просит приехать пораньше – к уборочной. Ну, знаете, какие мы были тогда патриоты – выехал на второй день, даже не зайдя к Рае. Думал: напишу письмо, все объясню, приглашу к себе. Не написал, не пригласил!

Он опять обхватил лоб руками, словно снимая боль:

– А она меня разыскала через институт. Прислала письмо: хорошее, доброе, пригласила, как приеду в Самару, приходить к ним домой, не стесняться и не бояться родителей (как она поняла это?) и жениха, который ей вовсе не жених. Я уже тогда дружил со своей теперешней женой – она экономистом у нас. Ничего не ответил ей. А так хотелось приехать, встретиться! Думал, буду в Самаре – обязательно загляну в тот дворик на Галактионовской. Узнаю, как у Раи жизнь сложилась. Но как вспомню ее маму (парни мне тогда на нее указали): пудов восемь веса, заплывшие глазки, и думаю: нет, не буду портить впечатления от той, прежней Раи, которую, поверишь, редкий день не вспоминаю. Вот Веру увидел вчера в ресторане (меня пригласил туда Игорь, он остался тогда в каком-то самарском «снабе», а ныне его приватизировал) – и сразу что-то кольнуло: вылитая Рая. Потому и согласился, чтобы Игорь пригласил ее и еще одну девушку к нам за столик. Он, Игорь, в том ресторане хозяин: купил его вместе с гостиницей. И меня пригласил, чтобы похвастаться, какой он теперь крутой. А так мы с ним обычно по делам встречались в его офисе: почти каждый год продаю ему (я теперь директор ООО, бывшего колхоза, в Мордовии) кое-что из продукции своего хозяйства. Он мне там и «люкс» предоставил на ночь…

– И как же?..

– Было-то все? Расскажу… Сразу, как закусили и выпили, Игорь ушел с девицей в гостиницу, а меня поручил Вере. Развлекай, мол, моего друга: он мужик стеснительный, деревенский, хоть и большой начальник. Ну, она и развлекала меня, как могла. Пригласила потанцевать – я, хоть и не умею, вышел, отдавил ей ноги. Но она на это ноль внимания, прижимается потеснее и выдает: «Я в деревне всего лишь несколько раз была, на даче у приятелей. А мама моя чуть не вышла замуж за одного агронома. Был у нее роман такой… скоротечный. Всего несколько часов и провели-то вместе. Папа мой (он старше мамы, умер уже) всегда ревновал ее к нему, боялся, что она его бросит». Сказала так Вера, а меня жаром всего так и обдало. «Как маму-то зовут?» Тут музыка заиграла громче, и я лишь расслышал: «..иса Николаевна». Продолжаю допытываться: «А кто твоя мама по профессии?» – «Как и я, портниха!» Тут я даже охнул. Помнится, Рая так же говорила о себе: портниха. Вера смотрит на меня и удивляется: «Что с вами? Может, вам плохо? Проводить вас в номер?» Словом, поднимаемся ко мне на третий этаж. Номеру не удивилась: видала, наверное, не хуже. Но вполне оценила: «Шикарно живете!» Выпили с ней какого-то импортного вина (тоже Игорь постарался), она и говорит: «Ну что, будем принимать ванну или так обойдемся?» Я говорю: «Так!» Вижу: она раздевается. Я ей: «Окстись, девка, разве за этим я тебя сюда звал?» А она: «Зачем же еще? Нравоучения читать? Предложил бы что-нибудь посущественнее!» – «То есть? Деньги?» – «Чего же еще! Ведь я молодая: хочется и поесть, и одеться прилично. Одна парфюмерия разорит… Знаешь, сколько я у мамы зарабатывала в бригаде? Гроши – лишь на хлеб хватало!» Чем мне было крыть? Спрашиваю: «Много надо?» Она: «Чем больше, тем лучше! Ты, кажется, не бедный: в «люксе» живешь!» Достаю валютную заначку (она у меня всегда с собой, мало ли что случится) – 500 долларов, – протягиваю ей. У той глаза от удивления на лоб: «Да я за это что хочешь!..» Я: «Одевайся – поедем к тебе домой. Сейчас такси вызову!» Она, конечно, ничего не понимает: «Домой? Я там никого не принимаю. Мама…» А я свое: «Без разговоров! Говори, где живешь?» Она: «Не скажу – может, ты мент или еще какой-нибудь… Сама укажу водителю дорогу!» В общем, поехали, она на переднем сидении, рядом с шофером, командует, куда ехать, я – на зад­нем. Едем долго, чувствую, машина прыгает по трамвайным путям, за окном – сплошные развалюхи. Около одной двухэтажной останавливаемся и выходим вместе. Заходим во двор – вижу, какая-то тень мне навстречу и крик: «Убью!». Дальше – звон в ушах и мрак полный. Очнулся – голова разламывается, себя почти не ощущаю. Наконец пригляделся. Лежу на кровати в одних трусах под одеялом, волосы мокрые. Входит Вера, несет костюм и рубашку, от которых еще пар идет – гладили. Командует: «Одевайтесь!» Кое-как оделся – смотрю, дело к рассвету, надо на поезд, а перед этим заехать в гостиницу, забрать кое-какие вещи. Спрашиваю: «Кто кричал? Чем он меня?» Она без утайки: «Витька, ухажер мой, раздухарился. Стукнул вас по голове рейкой, оглушил… слегка. Я правильно поняла, вы не будете с ним судиться? Свидетелей-то нет…» Я: «Как нет свидетелей? А ты?!» Она: «Какой я свидетель: мне самой до себя!» Я: «Кто костюм гладил?» – «Мама…» Я тут же руку в карман: проверить, на месте ли паспорт. Пальцы нащупывают его обложку, а Вера спокойно так и холодно говорит: «Не бойтесь, все на месте. Пойдемте, нас таксист ждет, я ему заплатила…»

– Лихо закручено! – выдыхаю я. – Даже не верится!

Владимир Петрович усмешливо смотрит на меня:

– Вот и я не знаю, сошлось ли все. Вышли из дома – Вера меня сразу за руку: «Идем». Так и не дала рассмотреть табличку с названием улицы. Лишь в одном месте разглядел из-под фар: «…оновск..». Может, и Галактионовская, а может, какая-то иная… Да что гадать зря! Пойду-ка я лучше чайку попрошу.

Он уходит, уже не качаясь, вовсе не похожий на того незадачливого утреннего пассажира, – крепкий еще и красивый мужик с еле заметной сединой в волосах. Возвращаясь, смеется:

– Кажется, проводница наша девушка добрая. Зла не держит – сейчас принесет по стаканчику…

А она легка на помине. Ставит нам на столик два граненых в непременных металлических подстаканниках и останавливается в ожидании.

– А-а, – спохватывается Владимир Петрович, – сейчас...

Он лезет во внутренний карман висящего над его головой пиджака и достает бумажник. При этом на пол падает что-то зеленоватое. Проводница нагибается, поднимает это зеленоватое и, распрямляясь, растерянно лепечет:

– Это доллары. Да много!..

Владимир Петрович принимает их из ее рук и багровеет на глазах:

– Это те, что я давал Вере,– поясняет он мне. – Других баксов у меня не было. Вся наличка, – шелестит он бумажником, – в рублях. Вот возьмите, – протягивает он проводнице сторублевку. – Сдачи не надо!

Проводница ядовито щурится и с какой-то затаенной злостью отсчитывает ему мелочь:

– Нам вашего не надо. Мы не какие-то!..

Она уходит, демонстративно резко хлопнув дверью, а Владимир Петрович сидит, отрешенно глядя в окно, и бормочет:

– Не откупился! Не откупился!..

МИСТЕР КОНЬЯК

В винном отделе нос к носу столкнулся со Славиком. Вообще-то он не Славик – пятьдесят лет стукнуло мужику, – а Вячеслав Николаевич, но так уж сложилось, что даже некоторые подчиненные, не говоря уже о начальстве, звали его именно так, фамильярно-ласкательно, с оттенком некоторой снисходительности. А самые близкие из друзей порой шутливо обращались к нему и вовсе по прозвищу – Мистер Коньяк или просто Коньяк,– что, кажется, совсем не обижало Славика и даже поднимало его в собственных глазах. Мистер, да еще Коньяк звучало вполне уважительно! Вот и я, будучи его старым приятелем, не удержался:

– Привет, Коньяк! Что выбираешь?

Славик оторвался от созерцания выставленных образцов (чего там только не было: в старое советское время мы могли только мечтать о таком разнообразии горячительных напитков) – и повернулся ко мне. За семь лет, что мы не виделись, он почти не изменился: симпатичное, здорового цвета лицо, доброжелательная синь во взгляде. Вот разве что горестные складки от уголков губ к подбородку делали прежнего, казалось бы, никогда не унывавшего Славика очень серьезным и даже чуточку грустным.

– Ты-ы-ы?! А я-то думал, с кем распить! – он показал на пузатенькую бутылочку «Плиски» в своем пластмассовом, школьного типа, атташе-кейсе.

Там уже покоились белый батон и что-то в кулечке. Не давая мне времени отказаться, поспешно добавил:

– У меня юбилей нынче. Пойдем ко мне, мы с тобой давно не сидели по-старому. А помнишь?!

Ну как не помнить: одно время мы сошлись с ним очень близко. Было это где-то в конце восьмидесятых, перед реформами. От Славика тогда ушла жена, и он жил по-холостяцки на широкую ногу, что привлекало к нему многих его знакомых, особенно рыбаков и охотников, чье пристрастие он разделял. На рыбалке подружился с ним и я, а позже не раз заглядывал к нему после возвращения с реки: варили уху, пропускали по стаканчику-другому и, конечно же, толковали «за жизнь». Проблема обычно обсуждалась одна и та же – женская верность и неверность. Ни о чем другом больше Славик говорить не хотел. Ну а мы, его собеседники, понимали это и, как могли, подыгрывали: пусть выговорится, если ему от этого легче! Да и, честно говоря, интересно было послушать и понять, что же случилось в их, на первый взгляд, такой образцовой семье: его Леночку, миниатюрную и изящную брюнетку, хорошо знал тогда весь местный бомонд.

Без преувеличения, она считалась в нашем городе первой леди по красоте, уму, образованию – как-никак МГУ за плечами, – и должности: замдиректора по экономике и финансам одного из самых преуспевающих предприятий города. Редкий мужчина из «высшего» общества не мечтал понравиться ей, а тем более завести романчик. Но, признаться, надежд на что-то большее, чем простое обожание, она никому не давала, во всяком случае, ни о чем таком не было известно. Считалось, у них со Славиком горячая любовь еще со школы, где они учились в одном классе. Позже вместе в Москву уехали и, хотя Славик в МГУ не попал, ограничился каким-то сельскохозяйственным вузом, постоянно встречались, поженились на студенческой скамье и вместе приехали с дипломами на родину. Леночку взяли на завод в плановый, а супруг устроился в одну неприметную районную контору.

Известно, какая у молодых специалистов зарплата: на хлеб да воду! Но их молодая семья не бедствовала: Славик проявил себя настоящим мужчиной. Насколько помню, он не брезговал никакой шабашкой: разгружал вагоны, вечерами ремонтировал квартиры, – лишь бы жена не испытывала недостатка в необходимом! Леночка после родов целых три года сидела с дочкой. Именно тогда он к функции добытчика сам, по своей воле, добавил обязанности домашней хозяйки: стирал, убирался в комнатах, готовил, ухаживал за маленькой. Как рассказывал, ни разу тогда не почувствовал себя ущемленным. Высшей платой за все была признательность Леночки. Ради нее, ее любви он и позже, когда дочка подросла и не нуждалась в постоянной опеке, не захотел сломать сложившийся порядок вещей. Допустить, чтобы тонкие, изящные пальчики жены, которые он так любил целовать, оказались в вульгарных мозолях? Нет, нет и нет! Леночка принимала гостей, ездила в командировки, делала успешную карьеру: стала сначала начальником отдела, а потом и заместителем директора. Он же, оставив себе уделом кухню и дочь, заметно опростился. Впрочем, в чем-то он даже выиграл, выработав у себя такой вкус к некоторым вещам, что сам удивлялся.

Особенно легко и безошибочно Славик научился определять марки коньяка – наиболее ходового подарочного товара того времени. У завода, где работала Леночка, Елена Витальевна, деловых партнеров было много по всему необъятному Союзу, но особенно в Армении и Молдавии. И потому коньяк поступал в их семью в большом количестве. Как истинный гурман, Славик пил тогда только лучшие, выдержанные марки армянского. Большинство же бутылочек из запасов обычно передаривал родственникам, нужным людям и приятелям, один из которых в пьяном озарении дал Стасику сильно понравившееся тому прозвище Мистер Коньяк.

Сейчас Славик не то что армянского, даже дагестанского не укупит: на какие шиши! Хорошо, по какому-то случаю завезли дешевую «Плиску» (может, поддельную) – вот и позволил себе по старой памяти...

– Какой юбилей-то? – пытаю его. – Людей, наверное, пригласил? С какой стати явлюсь к вам в компанию?

– Не беспокойся: вдвоем будем! – Славик успокаивающе берет меня под руку. – Не хочешь пить – просто посидишь, послушаешь. Глядишь, напишешь потом...

Последний аргумент действует неотразимо: история Славика и его жены-красавицы всегда меня занимала чрезвычайно. Как и ее выбор – заводской шофер Франтик. Только и достоинств, что годков на десять моложе Леночки да весь в наколках, вынесенных из зоны: отсидел срок за хулиганство. А так вовсе не Аполлон. Отсюда и прозвище наоборот – Франтик. Такому впору людей в цирке смешить своей внешностью, а он вон по какой стезе пошел: дамского похитителя!

Тогда, в пору нашей рыбацкой дружбы, не раз пытал Славика: как случилось, что Леночка выбрала Франтика? Неужто он такой неотразимый? Славик, помнится, хорохорился, не хотел раскрывать карты:

– А-а! Нужна она мне! Что я, пропаду без нее? Знаешь, сколько по мне женщин сохнет? Проходу не дают на улице, только в дом зайду – уже звонят: «Соскучилась – жду!»

Верил: так оно и есть – Славик мужик видный, и ореол их долгой совместной жизни с Леночкой что-нибудь да значил. Ведь как рассуждали наши дамы: раз Леночка его выбрала, значит в нем что-то есть! В конце концов бросила и, как в старых романах, укатила с офицером, то бишь с шофером. Ну и что ж! Как дыма без огня не бывает, так и любви – без измены. С нею еще даже интереснее... В общем, пожил пару лет в свое удовольствие, пока не кончились на книжке положенные еще в пору их совместной жизни с Леночкой деньги. Без денег, а значит, без обязательного джентльменского набора в одну-две бутылки коньяка или шампанского и коробки конфет в придачу стал Славик своим пассиям неинтересен. Как-то пожаловался мне: стучится в дверь к любовнице, а она не открывает. Зайди, мол, сначала в магазин! Тогда и исчез на несколько лет из города – как в воду канул! Думал: может, убили его? А он, оказывается, жив и здоров...

– Где пропадал-то? Не к Леночке в Вологду ездил?

Славик даже остановился от неожиданности.

– Ты что: она давно здесь живет, предпринимателем стала. А я в деревню перебрался – сошелся там с одной. Работаю в лечебнице ветеринаром, она корову да поросят держит. Хорошая, кстати, женщина. Добрая... А квартиру свою городскую сдаю. Съехали сейчас мои жильцы – других подыскиваю, вот и появился в городе. А с Леночкой у меня – все: как не было ее в моей жизни! Дочку только признаю...

Голос его звучал бодро, но какая-то фальшь в нем чувствовалась. Впрочем, чужая душа потемки: не заглянешь походя!

В квартире почти ничего не изменилось: разве только мебели и видеоаппаратуры поубавилось, да обои поблекли и кое-где сползли клочьями. Нового – только большая фотография на стене в гостиной: сам Славик, Леночка в нарядном платье и посередине – девочка лет восьми, их дочка. Тогда, в начале девяностых, этой фотографии здесь не было. Вопросительно взглядываю на Славика: а говорил – все кончено? Он отводит глаза:

– Не я повесил: дочка, Светланка. Иногда ночует здесь. Я не против: Лена – мать ей!

Устраиваемся на кухне. Славик быстро сооружает нехитрую закуску: картошку с солеными огурцами, сыр, разливает бренди. Ничего не скажешь, знаток: бокалы коньячные, сужаются кверху. Но наливает не как положено, на донышке, а почти с краями. Поймав мой вопросительный взгляд, говорит:

– Лучше сразу. Чего тянуть зря!

– А пьем за что? Ты что-то о юбилее говорил?

– Говорил... Сегодня мой день рождения! И тридцать, как женился. На Леночке!

Он судорожно сжимает бокал – кажется, тот вот-вот лопнет в его руке – и одним духом вливает в себя содержимое. Я тоже отпиваю пару глотков и ставлю бокал на стол: теперь мне не до питья. И точно: уже через минуту-другую его повело на откровенность.

– Помню, ты все спрашивал раньше: что да почему? Так вот: он силой ее взял. Пьяную. Когда с пикника возвращались. Обычай тогда был у местной власти: пикники устраивать. Проведут пленум, сессию или совещание – весь президиум на природу. Ее тоже, когда замом стала, приглашали. Франтик смотрел-смотрел да и решился однажды. Все рассчитал точно: жаловаться не будет – подведет городское начальство. Тогда за это самое... ну, пьянку-то, по головке не гладили!

– Неужели сама все рассказала?!

– Конечно. Но не все и не сразу. Я тогда у подъезда ждал ее до полуночи и заметил, как ухмылялся Франтик, выпуская Леночку из машины. Была она какая-то не своя: подавленная, что ли. Объяснила: плохое настроение. Дальше – больше: такое настроение чуть ли не каждый день! Я рад бы поверить ей, да уж очень изменилось отношение к ней Франтика: то бедра ее коснется как бы ненароком, то руку на колено положит. Не выдержал я и однажды вечером пошел на нее буром: рассказывай! И она призналась: «Да, я сплю с ним! Ты это хочешь знать?» – «Как ты могла? Ведь это предательство!» А она: «Он – животное... Остановился в лесу и полез... Я отбивалась, кричала... Но что я могла против него? Он – такой сильный». Возражаю: «Но ведь есть я, милиция, суд, наконец!.. Франтик ответит!» – «Ответит! – усмехается жена, а у самой слезы на глазах. – А мне куда деваться от стыда? Весь город сразу загудит: то ли шофер начальницу изнасиловал, то ли она его соблазнила. Как отмыться?!» Проговорили мы с ней почти до рассвета. Решили: Лена прикинется наутро больной, на завод не поедет, а переговорит с директором об увольнении Франтика...

– Ну и?..

– Что, ну? – Он жалко кривится и доливает в бокал остаток. – Человек предполагает, а Бог располагает. Франтик как подслушивал наш разговор. Явился рано утром и на мое заявление: «Лена больна, на завод не поедет!» – лишь мрачно ухмыльнулся и нажал на клаксон. Через минуту все балконные двери и окна раскрыты, люди глазеют, а Франтик знай себе жмет! Напрасно: Лена не показывается. Тогда он выходит из машины, становится под балкон, запрокидывает вверх голову и ревет: «Сука, выходи!» Меня всего жаром обдало, я шатаюсь: «Прекрати! Сейчас позвоню в милицию!» А тот оборачивается и с размаху бах мне ботинком в пах. Падаю, а тут и Лена выбегает. Ни слова не говоря, садится в машину, и они уезжают. Больше она здесь, – Славик обводит рукой кухню и указывает на прихожую, – не появлялась ни разу. Только прислала после обеда Франтика забрать дочку да вещи. Уволилась и уехала с ним в Вологду. Там ее хорошо устроили, квартиру сразу дали...

– Ты что же: не ездил туда ни разу?

– Ездил, да что толку! Только сказала: «Пути мне теперь назад нет!»

– Вернулась все же...

– Время лечит. Да и Франтик уже в могиле…

– Помириться бы вам: какая любовь была!

– Была и сплыла! – утверждает он, хотя весь вид его говорит о другом. – Наверно, не смогу ее простить до конца... И Лена не какая-нибудь там! Она гордая. Очень гордая! На квартиру эту претендовать не стала: обменяла свою вологодскую на здешнюю.

Разливаю свой бокал пополам. Чокаемся и молча выпиваем. Вижу: его развезло, еще немножко – и уснет на стуле.

Поднимаюсь уходить:

– Спасибо за коньяк и рассказ – тоже. Звони, если что...

Славик, углубленный в себя, кивает. Выхожу в прихожую – обуваюсь. Покачиваясь, он идет за мной из кухни в гостиную. Слышно, как гулко ухает под ним диван. Я щелкаю дверным замком – он не открывается: заело. Поворачиваю головку туда-сюда и вдруг слышу из гостиной глухие всхлипы. Оставляю свое занятие и в открытую дверь вижу, как Славик снимает со стены ту семейную фотографию на матовой бумаге. Он гладит дрожащими руками прелестное лицо женщины и плачет, не стесняясь своих слез.

– Вернись, Леночка! – умоляюще просит он. – Ну, пожалуйста, вернись: я все прощу!

Молча стою на пороге и не знаю, что сказать: разве словами горю поможешь?


Другие рассказы автора читайте в печатной версии журнала "Петровский мост",
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных