Сб, 24 Августа, 2019
Липецк: +26° $ 66.61 73.95

Алексей Солоницын. Народ и царь

12.04.2019 09:49:32
Алексей Солоницын. Народ и царь

Алексей Солоницын – прозаик, сценарист. Член Союза писателей России и Союза кинематографистов России. Живет в Самаре.

Народ и царь

Рассказ

1

Артист Николай Седов после репетиции возвращался в гостиницу, которая находилась неподалёку от театра. Дул холодный декабрьский ветер уходящего, последнего года двадцатого столетия, и в этом сибирском городе даже в центре лишь изредка попадались прохожие, а новогодняя ёлка, установленная на театральной площади, сиротливо позвякивала разноцветными лампочками и сбрасывала с ветвей летящий колючий снег.

Николай, отворачивая лицо от ветра, прикрываясь коротким воротником осеннего пальто, уже подходил к гостинице, как вдруг высокая дверь широко и со скрипом раскрылась, и навстречу ему вывалилась группа людей, разноголосая и бодрая, весело гомонящая неизвестно что. 

На первом этаже гостиницы находился ресторан, и по распахнутым пальто, по шапкам, сдвинутым на головах так и сяк, а более всего по разгорячённым лицам сразу становилось понятно, что эта компания только что закончила отмечать какое-то событие.

Николай посторонился, давая дорогу молодым людям, которые шли впереди своих товарищей и подруг, но один из них, высокий, ширококостный, радостно улыбнулся Николаю как давнему знакомому, шагнул навстречу, широко расставив руки:

– Гармонист! – возгласил он. – Гармонист!

В правой руке Николай нёс чёрный футляр из-под аккордеона, приспособленный режиссёром Артемием Горским для транспортировки своего старенького громоздкого компьютера, который он за ненадобностью подарил своему артисту. 

Сегодня на генеральную репетицию Николай взял этот компьютер и внёс замечания режиссёра, а также и возникшие у него кое-какие мысли по поводу того, что они делали. Актёры над ним подсмеивались, видя, как Николай уединяется в гримёрной после репетиций и заносит туда записи. Будто нельзя и без компьютера запомнить, что говорил режиссёр.

«Выпендрёж», – констатировал один из старожилов местного театра, оценивая поведение «гастролёра», приехавшего к ним в Сибирь вместе с приглашенным режиссёром.

Лицо молодого человека, принявшего Николая за гармониста, обезоруживающе добродушное и радостное, невольно вызывало ответную улыбку.

– Извините, – как можно приветливей сказал Николай, – но я не гармонист. 

– Брось! Притворяешься! – силач приобнял Николая за плечо и развернул его лицом к высокой двери, которая всё не закрывалась, выталкивая оттуда всё новых и новых участников застолья. – Глянь, что творится! Диман женится!

И правда – из гостиницы вышли жених и невеста. Как и положено, он в чёрном костюме, в белой рубашке с галстуком, она в белом подвенечном платье, фате, в белых туфельках. На плечи накинута шубка, а у жениха вместо пальто и шапки лишь счастливая улыбка и восторг во всё широкое лицо. 

– Тебя-то нам как раз и не хватает! Ну сам подумай, какая свадьба без баяна! А у них в ресторане одни лабухи, гитары да барабан! Давай с нами! Выручай!

Новый знакомый взял Николая под руку и подвёл к молодожёнам:

– Вот! – по-прежнему радостно огласил он. – Диман! Маринка! Я гармониста нашёл!

Николай стоял перед молодыми, растерянно улыбаясь.

– Я рад, конечно. Поздравляю, – сказал он.

– Ну вот! – обрадовался силач, принимая слова Николая за согласие ехать с ними. – А то – не гармонист! Да тебя за версту видно, что ты артист! Я тебя сразу узнал!

Стоять у двери не позволял ветер и мороз. 

– Ребята, ребята, простынете, не приведи Господь!

Рядом оказалась женщина в пуховом плате, в мутоновой шубе. Она обняла невесту и легонько подтолкнула её вперёд.

– Едем!

Жених протянул руку Николаю:

– Дмитрий. Приглашаю. 

– Да я бы с удовольствием, но мне никак нельзя. К тому ж…

– Ну вот опять! Тебя же по-человечески просят! – возмутился силач. – За деньгами не станет!

– Да не в деньгах дело! Поймите, братцы! Я должен…

– Вот именно, должен!

Народ уже усаживался по машинам. Молодожёны нырнули в длинный чёрный «Форд», остальные в машины попроще, а основная масса залезла в автобус.

Силач затащил вяло сопротивляющегося Николая в свою «шестёрку».

– Ну что ты со мной делаешь! – почти отчаянно крикнул Николай. – Ведь я действительно не гармонист! Понимаешь? Останови!

– Брось дурить! Меня звать Максим. А тебя?

– Николай. Да, я артист. Но играть ни на одном музыкальном инструменте не умею.

– А почему баян носишь?

– Да это не баян. И не аккордеон. 

– А что? – спросил один из друзей силача, сидевший на заднем сиденье.

– Компьютер.

– Смеёшься. 

– Да нет же!

– Гриша, глянь.

Дружок Максима перегнулся через спинку сиденья. Николай открыл застёжку замка.

– Опа! – сказал Гриша. – И в самом деле – компач. 

– Ну вот, – Николай вздохнул с облегчением. – Останови. Я на автобусе до гостиницы доберусь.

Максим раздумывал, продолжая вести машину вперёд. 

– Не, не могу. Я же Диману обещал. И он тебя пригласил.

– Да ты что, в самом-то деле! Я же буду выглядеть идиотом! Придурком! Приехал к незнакомым людям с компьютером! Ты что?

Максим опять раздумывал. Но машину не останавливал.

Показались домишки окраины, потом особняки, окружённые сосновым лесом.

– Вот что, дорогой. Раз поехали – значит, едем. Ну, не сыграешь, так споёшь что-нибудь.

– Да я драматический актёр!

– Ну и ладно, – спокойно возразил Максим. – Тогда прочитаешь что помнишь. Отрывок какой-нибудь. Стих.

– Господи Боже. Да кто меня слушать будет? На свадьбе?! Ты что, Максим!

– Ха, – Максим криво усмехнулся, глянул искоса на Николая. – Думаешь, у нас народ некультурный? Ничего не понимает? Думаешь, только у вас там, откуда ты взялся, первачи? Кстати, ты из Москвы? Раз в гостинице.

– Нет, сейчас я из Питера.

– Ну вот видишь! А чего к нам приехал?

– Пригласили.

– Спектакль ставите? Наш театр плохих артистов не берёт. Значит, ты артист хороший. Вот и окажешь честь свадьбе.

Максим удовлетворённо кивнул, считая, что дело улажено.

Но Николай думал иначе. Он решил, что удерёт на первой же остановке. Потом подумал: «А может, и в самом деле развеяться? Хоть немного отдохнуть? Долдоним одно и то же… Народ хороший. Сброшу напряжение…». Тут же нашлись аргументы в поддержку того, что можно и остаться: «В гостинице гвалт. Да ещё этот оркестр. Да ещё кто-нибудь пристанет, как вчера».

Вчера, когда он ужинал в ресторане после первой генеральной репетиции и в ушах всё ещё звучали реплики партнёров по сцене, потом замечания режиссёра, уже с глазу на глаз, к нему за столик подсел незнакомец. Стал допытываться, в каком фильме он видел Николая. И не отстал, пока Николай не вспылил.

Во всём виноват, конечно, этот телевизионный детектив, в котором он согласился сняться. Снимался как раз в этой бородке и с небольшими усами. Хотел их сбрить, но потом решил оставить: когда к своим волосам клеишь искусственные, они выглядят живыми, естественными. 

– Сколько нам ехать? – вслух спросил он.

– Да тут рядом. Километров двести.

– Если быть точным, двести сорок, – подал голос Гриша.

– Что-о-о?

– Это, Колян, Сибирь. Не Невский проспект. 

– Братцы,– взмолился Николай. – У меня же в субботу премьера! 

– В субботу? Ну дак чего волноваться? Завтра только среда. Денёк погуляешь, отоспишься. Обратно тебя доставим прямо к гостинице. В лучшем виде.

– Да у меня в четверг сдача спектакля! Начальство приглашено! Спонсоры!

– Буржуи? Ради них стараешься?

– Нет! Но я же не один! Театр подведу! Тормози!

Максим не остановил машину, продолжал вести её вперёд. Метель постепенно набирала силу, выписывала по трассе зигзагообразные вензеля. 

– Ладно, высажу тебя у остановки. 

Николай чуть успокоился, облегчённо выдохнул.

У ближайшей остановки Максим притормозил. Николай хотел уже вый­ти из машины, но Гриша, товарищ Максима, сказал:

– По-моему, автобус тут ходит редко. Пойду посмотрю.

Оказалась, что автобус, судя по расписанию, вывешенному на потрёпанной металлической пластине, наподобие флажка, будет через час.

Раздумывать Максим не стал, рванул машину с места.

– Метель, гармонист. Надо давить на газ.

Максим оказался хорошим водителем, и к дому, куда поселили молодожёнов, доехали без происшествий, хотя метель уже разыгралась и плясала на трассе, как в чёрно-белом кино.

2

Прибыли в просторный пятистенок. В горнице во всю длину накрыли стол, поджидавший молодожёнов и гостей. Встречали молодых, как понял Николай, родные невесты: молодящаяся женщина, в пояс поклонившаяся жениху, и строгий мужчина в выходном костюме, в белой рубашке, с застёгнутой пуговицей у воротника, без галстука. Он внимательно наблюдал, кто больше отломит и съест кусок от каравая, обмакнув его в солонку, – жених или невеста. Каравай женщина преподнесла на блюде с рушником. 

Пока усаживались за стол, обнимались и целовались, Николай всё стоял у порога, не зная, куда податься.

– А вы раздевайтесь и проходите, – сказала улыбчивая женщина, принявшая у него пальто, вязаный длинный шарф и спортивную шапочку из таких же шерстяных толстых нитей. Она разглядывала гостя, продолжая улыбаться. Николай, одетый в ковбойку и джемпер, в джинсы, явно не для сибирских морозов, стоял, чуть согнувшись, – выше среднего роста, заметно полысевший. Черты его лица самые простые, будто давно знакомые: прямой нос, голубые глаза, несколько запавшие на усталом лице, застенчивая улыбка, большой лоб, чуть прикрытый чёлкой, – всё как-то сразу располагало к себе.

– Проходите, проходите, – и эта же миловидная женщина провела Николая к столу. Рядом оказалась пышногрудая девица и её плечистый кавалер. Он недовольно посмотрел на Николая и протянул руку:

– Сергей. А это моя Наталья, – кивнул он на девицу, всем своим видом заранее предупреждая, что никакие ухаживания посторонних тут невозможны и даже опасны, если будут иметь место.

– Очень приятно, – отозвался Николай и подвинулся, чтобы быть несколько в сторонке от девицы. Она была одета совсем не по-зимнему – в красную шёлковую кофточку со смелым вырезом на груди и в чёрную юбку, схваченную в талии широким красным ремнём с блестящей крупной пряжкой. 

Максим с другом Гришей оказались напротив. Они уже успели наполнить гранёные стопочки, в том числе и Николая. Эти стопочки вызвали у него тихую улыбку: именно такие рюмки были у них в доме. В его детстве. А потом исчезли – казалось, навсегда. Теперь их нигде днём с огнём не отыщешь. А здесь они сохранились. Надо же.

– Чему вы улыбаетесь? – спросила миловидная женщина. Звали её Клавдией. Она заведовала магазином «Продтовары». – Водку взяли хорошую, проверенную. Так что не сомневайтесь. Пейте спокойно.

– Да я не о том.

– Давай, гармонист, – сказал Максим и поднял рюмку. – За молодых! И за знакомство!

Выпили. Считали, сколько длится поцелуй новобрачных под крик «Горько!», смеялись. Все тосты были сказаны ещё в ресторане, а кто там не был, сказал теперь, в том числе и строгий мужчина в белой наглухо застёгнутой рубашке. В ресторан он не поехал, потому что болен, недавно выписался из больницы после операции. 

Клавдия, в полушалке, в нарядном длинном платье из синего тонкого сукна, стала для Николая проводником в этом незнакомом для него доме с его обитателями и гостями. Она потихоньку представляла всех, кто вставал и поздравлял молодых, кто шутил или над кем шутили. Николай кивал, выпивал, закусывал великолепными разносолами и горячей картошечкой с тушёным мясом, грибочками, огурчиками, капусточкой с морошкой, пока наконец не расслабился и перестал думать о грядущей премьере. Эта мысль теперь засела где-то глубоко в подкорке его сознания, пока его спрашивали о том да о сём, преимущественно о сериале, который с успехом прошёл по телевидению, неожиданно для Николая сделав его узнаваемым и даже популярным. Сам Николай отнёсся к этому как к чему-то сильно мешающему творчеству, которым он занимался, снимаясь совсем в другом фильме, который оказался действительно прекрасным. Именно из-за роли в этом фильме режиссёр Артемий Горский и пригласил Николая в свою театральную постановку, которую осуществлял в сибирском театре. И Николай согласился и поехал, потому что это была не какая-то проходная роль в модной пьесе с «разоблачительным содержанием», а Борис Годунов в трагедии Пушкина.

Когда сказаны были все слова, когда дали дружного «песняка», а полногрудая Наталья уже поёрзывала на своём месте, намереваясь выйти на средину горницы и показать, как надо танцевать, чтобы этот залётный артист обратил наконец на неё внимание, Максим на правах давнего знакомого сказал Николаю напрямую:

– Ну что, гармонист, показывай себя, просим! Уважь молодых и общество!

И все устремили на него взгляды.

– Да уж, – сказала Наталья, повернувшись к нему лицом. 

Николай обратил внимание на её накрашенные губы, которые полуоткрылись в улыбке.

– Ладно, – он встал, вышел из-за стола. – Вы простите меня, что я не гармонист. Я очень хотел им быть, честное слово. Но в музыкалку меня мама не отдала, потому что мне надо было поскорее начинать работать, так как жили мы не то что бедно, но скромно. После восьмого я пошёл на завод, но и там самодеятельностью занимался, как и в школе. И очень хотел стать артистом. Но это к слову. Вот ты, Максим, всё про гармонь… И я по дороге к вам вспомнил, что в «Василии Тёркине» есть прекрасная глава как раз про гармонь. А я, когда мне ролей в театре не давали, а давали лишь эпизоды да массовки, стал готовить моноспектакли, читал стихи, учил поэмы, заодно тренируя память. И «Василия Тёркина» выучил: уж очень это хорошая поэма…

Николай выпрямился, одёрнул джемпер, застегнул рубашку, поправил воображаемый ремень, стягивающий шинель. И ещё поправил рюкзачок за плечами и, вглядываясь в дорогу, по которой замаршировал, начал:


По дороге прифронто́вой,

Запоясан, как в строю,

Шёл боец в шинели новой,

Догонял свой полк стрелковый,

Роту первую свою.


Николай читал легко, стихи лились свободно, и все словно увидели, как солдат идёт по дороге, как подсаживает его в машину шофёр, как они разговаривают. Вот пришлось остановиться, потому что на дороге столпились машины, танки – не проехать дальше. 

У танкистов как бы невзначай оказалась гармонь. Но некому на ней сыграть: гармонь убитого командира танка. Но солдат берёт гармонь и играет! Пусть мороз, пусть завтра в бой, а мы не те, что сдаются. И уже столпились бойцы вокруг гармониста. А он:


Словно в праздник на вечёрке

Половицы гнёт в избе,

Прибаутки, поговорки

Сыплет под ноги себе.

…А гармонь зовёт куда-то,

Далеко, легко ведёт…

Нет, какой вы все, ребята,

Удивительный народ!..


Николай читал так, что было видно, как солдат играет на гармони, как танкисты, будто признав в нём давнего знакомого, отдают ему гармонь, потому что он «играть мастак». И солдат берёт гармонь как память о погибшем водителе танка, и в стихах этих, вроде таких простых, все почувствовали, что речь ведётся о чём-то гораздо большем, чем эта вроде бы случайная встреча на дороге войны. Что речь не только о ней, но о тех, кто её ломает и кого победить нельзя – никогда и ни при каких обстоятельствах.

Это не было высказано прямо, но все в горнице почувствовали это особенно отчётливо, когда Николай закончил:


И с опушки отдалённой

Из-за тысячи колёс

Из конца в конец колонны:

«По машинам!» – донеслось.

И опять увалы, взгорки,

Снег да ёлки с двух сторон…

Едет дальше Вася Тёркин –

Это был, конечно, он.

Николай снял воображаемую гармонь с плеч, плавным движением собрал меха, застегнул застёжку и поставил гармонь на лавку.

Улыбнулся, повернувшись к Максиму, который с удивлением, перемешанным с восторгом, смотрел на Николая.

– Ну вот, Максим, только так я могу сыграть на гармошке.

– А если не на гармошке? – нашёлся Максим. – А на другом инструменте? Могёшь?

– Постараюсь. Про что сыграть?

Он видел, что на него смотрят уже как на артиста, а не как на случайного гостя.

– А хоть про любовь, – с вызовом сказала Наталья.

– Ну, конечно, про любовь, что же я спрашиваю, чудак. Для вас, Дмит­рий и Марина, столько прекрасных стихов написали поэты всех времён и народов. Но я начну с русских, тех, что вы должны были знать в школе, но их вам не прочитали. Вот теперь прочту я…

И он стал читать Тютчева, Фета, и, видя, что слушают его с охотой, хлопают и просят ещё, разогревшись, читал Есенина, Блока, потом стихи разных поэтов, которые разыскал и выучил, ещё учась в театральном училище и потом, полюбив поэзию, без которой уже не мог жить.

Он почувствовал, когда пора закругляться, и вернулся к столу.

Ему хлопали, одобрительно восклицали, больше всего поражаясь, как он «столько помнит наизусть», и ведь «ни разу не сбился».

А Николая поразило, что стихи, которые казались ему сложными и не подходили для «этой аудитории», «проходили», как говорят артисты. Даже Пастернак, когда он решил прочесть «стихи из романа», оказался понятен ничуть не меньше Есенина и Твардовского. 

Николай не отказывался от выпивки (Максим всё подливал и подливал), раскраснелся и забыл наконец о театре, о премьере, обнимался с Максимом, женихом Дмитрием, выслушивал слова благодарности от отца невесты в наглухо застёгнутой рубашке, родителей жениха, танцевал с Натальей и её кавалером Сергеем, положив им руки на плечи и выделывая ногами вензеля. 

Кто-то ему сказал, что из-за этой Натахи Серёга, крепко подравшись, даже отсидел год, а она всё его маринует, всё не идёт замуж, стерва. 

Потом рассказывали анекдоты уже в другой комнате, холодной, где можно покурить, хохотали, потому что Николай умел рассказывать и анекдоты, потом опять пили, а что было потом, Николай уже не помнил. 

3

Проснулся Николай в мягкой постели под пуховым одеялом в белоснежном пододеяльнике. Первое, что он увидел, подняв голову от большой подушки, была большая цветущая герань, стоявшая на широком подоконнике. Герань закрывала почти всё окно, но слева, куда ветви не дотягивались, Николай разглядел сквозь незамёрзшее стекло отвесно падающий снег. 

Странно, но голова болела не очень, хотя вчера он пил куда больше обычного, и как попал в эту спальню, на эту роскошную кровать, совершенно не помнил. 

Оглядевшись, он увидел ковёр на стене, столик, стоящий у кровати, кресло, на котором лежала его одежда, и эту цветущую герань на окне, за которой, словно в театре, падал крупными хлопьями снег.

Это сочетание зелёного, красных соцветий герани и снега, струящегося за окном, было так красиво, что он невольно улыбнулся и встал, прислушиваясь к себе: а не болит ли что, кроме головы? Сердце? Печёнка?

Нет, вроде всё в порядке. По крайней мере, сейчас. Но голова тяжела. Сухо во рту, и хочется пить.

Застолье у молодых он помнил, как читал стихи, тоже помнил, помнил и комнату, в которой травили анекдоты и хохотали до слёз. Помнил Максима, Григория, Наталью в красной кофточке с декольте и вызывающе высокой грудью, которую она выставляла напоказ; Клавдию в полушалке и длинном синем платье тоже помнил; другие лица тоже всплывали в сознании, даже имена и отчества родителей жениха и невесты запомнил. А вот как попал в эту спальню, кто привёл его сюда, не помнил совершенно.

На столике стоял услужливо поставленный графинчик с чем-то налитым в него. Рядом стакан. 

Николай стал одеваться, но своих ботинок не нашёл. Вместо них у кровати стояли войлочные чуни – валенки без голенищ с искусно выделанной окантовкой по краям обреза. Николай влез в чуни и подошёл к столику, открыв графинчик и понюхав, что же в нём налито. Водочка.

Нет, пить он больше не будет. Хватит, погулял. Разрядился. Постой, но где же он? Уж не у Клавдии ли? Ведь с ней танцевали, она рассказывала и рассказывала про жениха и невесту, про Серёгу, который отсидел из-за Натахи, про то, что Максим, Гриша и Дмитрий служили в ВДВ, воевали в Чечне. Дмитрия ранили, но Марина его не бросила, хотя у них детей не будет. Марина про это сказала, потому что Клавдия ей вроде старшей
сестры.

Так. Вернулись из комнаты, где курили и рассказывали анекдоты, опять Клавдия оказалась рядом, и Максим, улучив момент, потихоньку сказал, чтобы Коля держал ухо востро: Клавдия – отчаянная женщина, хотя с виду выглядит скромнягой.

«Впрочем, смотри сам, Колян», – так теперь Максим стал звать Николая.

Да, ещё был парень, длинноволосый, лет восемнадцати, который тоже всё время оказывался на глазах у Николая. Кажется, чтением стихов он был покорён больше всех: это Николай увидел по его блестящим тёмным глазам. Постой, да не он ли и привёл Николая сюда?

Кажется, шли по улице, пригибаясь от ветра и слепящего снега. Метель не унималась и только теперь, похоже, отшумела, сыплет таким нарядным тихим снегом… 

Или кто-то другой шёл рядом? 

Он перестал смотреть в окно, покосился на графинчик с водочкой. Похмелье-то всё равно гнетёт, как ни крути. 

Он открыл дверь комнаты, увидел вчерашнего длинноволосого парня. Тот сидел на диване с книгой в руках.

– Привет, – сказал Николай.

– Здравствуйте, Николай Иванович. Идёмте, я покажу, где умыться.

Так. Они находятся в особняке, довольно богатом. Всё ухожено. Евро. Лестница на второй этаж. 

Так-так…

– Душ не принимайте,– сказал юноша. – Топится баня.

«Да-да! – обрадовался Николай. – Вчера говорили о бане! Максим ещё хвастался, что лучше, чем у Клавдии, во всём селе нет! Значит, он у неё в доме? Да какая разница, в конце-то концов!»

Николай растёрся мохнатым полотенцем, которое протянул ему юноша, глянул на него дружески, улыбнувшись:

– Ты уж прости меня, окаянного. Да и как было не выпить лишнего, когда свадьба. Сам понимаешь…

– Конечно. Идёмте на кухню.

– Так ведь в спальне графинчик.

– А на кухне и рассол, о котором вы вчера рассказывали.

Николай заметил, что юноша весело улыбнулся. 

Так, он рассказывал анекдот про рассол. Это когда экзаменаторы за уши тащат человека, который сдаёт экзамены по географии в высшей партийной школе. Его спрашивают: «Какой товар Индия экспортирует?» Имеется в виду, конечно, чай. Солидный дядя, сдающий экзамены, вытирает пот. Это партийный работник. «Ну, что вы по утрам пьёте?» – подсказывают ему экзаменаторы, выжидающие наконец ответа, чтобы отпустить с миром бедолагу. «Господи, неужели рассол?» – говорит дядя, опять вытирая выступивший на шее пот.

Все так и покатились со смеху, когда этот анекдот Николай рассказал, всё изобразив в лицах. Лишь отец Марины, тот, в наглухо застёгнутой рубашке, не смеялся. Кажется, он был партийным секретарём… Лишь криво улыбнулся, затянувшись сигареткой. Курить ему строго-настрого запрещено, и он курил втихаря. Дмитрий знал это, знали и все собравшиеся в комнате. Но знали они и то, что Виктору Петровичу, как звали отца Марины, жить осталось совсем немного, и потому разрешали ему и курить, и выпивать. 

Да, Виктор Петрович, отец Марины, брат Клавдии. Это Николай запомнил. Что-то вроде говорили о партии. Потом о церкви. Да, ведь пришёл и батюшка.

Отец Павел! Он ещё интересовался, почему спектакль по «Борису Годунову» закрыли в Питере, а у них в Сибири, как рассказал Николай, разрешили. И он, кажется, пропел хвалебную оду режиссёру Артемию Горскому…

Господи, пить вредно! Кто же этого не знает? Всё же как звать этого парня? 

– Прости, но я забыл, как тебя зовут.

– Женя.

– А, Женя. Давай дерябнем.

– Не, я не пью совсем.

– Чего так?

– Дал зарок.

– А-а-а.

– А Клавдия – твоя мать?

– Ага.

– Так мы у тебя в доме?

– У меня. 

– Понятно.

Николай выпил и закусил огурчиком, который поднёс Женя.

– Вы хорошо пьёте, весело. Рассказываете классно. С вами интересно.

– Правда? А я… ничего такого… не позволял?

– Не. Это мой батя дурил. Когда много пил. А вы классно Наталью отбрили. 

«Слава Богу! А как, интересно, отбрил?»

– Знаешь, Женя, в жизни надо сторониться двух вещей. Женщин и водки. Это меня так мой учитель наставлял. Жениться – один раз и навсегда, по любви. Пить – только по праздникам и торжественным случаям. Я стараюсь этих наставлений держаться. Хотя не всегда получается. Вот вчера, например. Что я твоей маме говорил? Не помню. Помню, что мне сказали, что из-за Натальи Серёга год отсидел.

– Ну да. Вы её при всех отчитали, да крепко. Всем понравилось. Вы в пример Серёгу поставили. И ещё хорошо о верности говорили. Как о самом главном в жизни.

«Господи, «Остапа понесло»! Но это, наверное, когда она стала ко мне грудью прижиматься, – пронеслось в сознании Николая. – Да, когда танцевали, а Сергея рядом не было…»

– Извини, я ещё рюмку выпью, – сказал он вслух.

– Да хоть две. Лишь бы вам хорошо было.

Только Николай успел выпить, как в прихожей послышались шаги, говор, смех.

– Да вот же он! – громко сказал Максим. – Что я вижу, Колян? – он указал на рюмку в руках Николая. – Кто так похмеляется? Разве это по правилам?

– У каждого свои правила, – ответил Николай и приобнялся с Максимом, отвечая на его приветствие. Потом так же поздоровался с Григорием, с Сергеем.

– Не, будем действовать по нашим правилам, сибирским. Так, ВДВ?

– Так! – ответили друзья.

– Ну, тогда собирайся. Тулуп и валенки тебе принесли. Малахай тоже.

– Куда это?

– Как куда? Забыл, что ли? Баньку Клавдия с утра топит. Сейчас, считаю, уже всё готово.

– Я пойду, узнаю. – Женя вышел из кухни, а друзья направились в прихожую. 

4

Во дворе белым-бело, а снег всё продолжал падать, как с колосников в театре. Николай разглядел двухэтажный особняк, где ночевал, дом из крупных деревянных брёвен, к которому шли по узкой тропе. Она, кем-то расчищенная с утра, уже снова оказалась наполовину заметённая снегом.

Свежий морозный воздух не обжигал, как вчера, а приятно холодил. Ветра не было, и мороз не щёлкал, как в поэме о Васе Тёркине, а грел, как в стихе Есенина. Да, Николай вчера читал и про первый снег, по которому бредёт поэт, и про сердце, в котором «ландыши вспыхнувших сил». 

Срубовый дом оказался баней, уже хорошо протопленной. Встретила раскрасневшаяся Клавдия.

– Как почивали? – спросила она Николая.

– Лучше не бывает.

– Нет, лучше будет только сейчас, – сказал Григорий. 

Он снял воинский бушлат, лыжную шапочку и оказался в тренировочном спортивном костюме. Костюм красного цвета, а на груди белыми буквами написано: «ЦСКА». Крепко скроенный, невысокий, в Грише теперь узнавался спортсмен. А посмотрев на его волосы ёжиком, скуластое лицо, а в особенности приплюснутый нос, без труда можно было признать в нём боксёра. Хозяйски оглядев накрытый стол, он стал разливать половником горячий бульон из чугунка. 

– Это бараний бульончик, Николай. Его надо обязательно принять. 

– Ты у нас специалист! – сказала Клавдия, надевая телогрейку и платок. – Сами разберётесь. А мне надо идти: скоро молодые придут. Не забудьте заслонку после себя закрыть.

– Не забудем.

Николай последовал примеру ребят. 

Бульон оказался обжигающе приятным.

– Вот теперь – по маленькой.

Выпили, опять поели, и лишь потом вошли ещё в один предбанник, где разделись уже догола, надели войлочные шапки, рукавицы и вошли в парную.

Сели на нижний полок. Николаю сказали, чтобы он делал всё как они. Он и не возражал, не стесняясь, спрашивал, что да как. Парился он и раньше, но давно. А в такой баньке и вовсе не бывал.

В парной пахло хвоей, травами – какими именно, Николай не знал. В сознании всплыли слова «чабрец», «душица». Ещё «можжевельник». Он размачивал, как ребята, в тазике с горячей водой берёзовый веник, видел наколки с эмблемой ВДВ на их предплечьях. У Серёги на груди красовался ещё и женский профиль. А чтобы не было сомнений, чей он, под профилем надпись: «Наталья».

Грише наколку сделали на груди иную: изобразили ринг с боксёрскими перчатками. Он не один раз выигрывал бои, и на высоком уровне, пока не «завязал», так как нужно было содержать семью. Бокс требовал бесконечных сборов и поездок на соревнования. Какая уж тут семейная жизнь. А без неё Гриша никак не мог.

Поддали на каменку, переместились на второй полок.

– Вот ты, Николай, вчера про спектакль обещал рассказать, – напомнил Максим. 

– Рассказать? Лучше вы приедете да посмотрите. Я вас всех приглашаю. Правда, многим придётся на галерку… Но человек пять мы в партер посадим. Кого – сами определите.

– За это спасибо, конечно. Но ты обещал про спектакль рассказать и показать сцены.

– Ну да, когда с Виктором Петровичем заспорили, – напомнил Гриша.

– А о чём спор?

– Да про партию. Он ведь у нас был секретарём парткома.

Николай помнил, что о Викторе Петровиче ему сказали, что тот после операции, серьёзно болен. А вот что был спор о партии…

– Да… припоминаю, – соврал он.

А на самом деле ничего вспомнить не мог.

Ребята заметили это.

– Да ещё когда отец Павел пришёл, наш священник, ты так обрадовался… И потом с ним вы говорили о вашей постановке… 

– Нет, что вы, отца Павла я хорошо запомнил, – оживился Николай. – Но о партии… не помню.

– Да бросьте вы. – Сергей поддал ещё водички на каменку, она зашипела, клубами пошёл горячий пар. – Давай на верхнюю! – И поддал ещё.

Николай переместился на второй полок, на верхний не полез.

Гриша уже улёгся на живот, и Серёга принялся его охаживать веничком.

– Давай я тебя попарю, – сказал Максим Николаю. – А потом ты меня.

– Давай.

Максим парил смачно, с расстановкой, то быстро, мелкими ударчиками, то посильнее, проходясь веничком вдоль всей спины:

– Вот так! И вот так! Выходи, дурь, выходи, хворь! И припоминай, что было, Колян! Память-то у тебя как у профессора!

– Бери выше – как у академика! – крикнул с верхней полки Сергей.

Николай постанывал, терпел хлёсткие удары, расслаблялся, когда Максим мелко проходился веничком по его спине.

– Хватит! – сказал, не выдержав.

– На первый раз, пожалуй, – согласился Максим и окатил Николая прохладной водичкой. Дал Николаю встать, а сам растянулся во весь полок. – Давай!

Теперь Николай парил Максима, ударами подражая ему.

А Максим всё приговаривал:

– Шибче! Шибче!

Потом снова окатывались водой, отдыхали.

Максим и Сергей выбежали из бани нагишом. С криками «Ура!» бросались в снег. 

– Николай! Айда сюда!

– Вдруг простыну! – крикнул Николай в распахнутую дверь.

– Вдруг бывает только пук! – Максим катался по снегу, Сергей тоже. Гриша вытолкнул Николая из предбанника и захлопнул за ним дверь, первым бросившись в сугроб.

Николаю ничего не оставалась, как сделать то же самое.

– А-а-ах!

Тело обожгло, занялся дух. Через секунду-другую он вскочил, вы­дохнул, быстро принялся, как и ребята, растираться снегом.

– Из тебя сибиряка сделаем! Возьмём в ВДВ!

У Николая опять занялся дух. Он побежал к двери.

Максим догнал его, шлёпнул по голому заду. 

– В парную!

Николай опрометью влетел в парную.

– Отдышись! – крикнул Максим, плеснув воду на каменку. И видя, что Николай приходит в себя, окатил его горяченькой водой.

– Как?

– Терпимо!

– Порядок, ВДВ! – крикнул, вбежав в парную, Сергей.

Когда-то, в пору первой юности, примерно пять лет назад, Николай испытывал свой характер на прочность. На ночь учил по стихотворению. А утром повторял выученное, обливаясь холодной водой. 

Но чтобы вот так, нагишом после парной и в сугроб – впервые.

– Ну? – снова спросил Максим.

– Отлично! 

– А то – простыну!

– Так ведь первый раз – вот так вот.

Николай уже пришёл в себя.

– Теперь можно пивка, – сказал Серёга. 

Они вышли в предбанник, сели к столу. Серёга тяжело дышал. Профиль Натахи вздымался на его груди.

Потом снова пошли париться. Николай остался, больше париться не стал. И пиво тоже не пил. Отогрелся, отдышался. Насухо растёрся. Не торопясь, оделся.

Дышалось ему необыкновенно легко. Тело стало будто невесомым, лёгким. Он словно набрался какой-то живительной силы, которой, казалось, хватило бы на всю оставшуюся жизнь. 

И, главное, хотелось жить, радоваться, делать что-то хорошее для этих парней, которые ещё вчера были чужими, а сейчас стали как родные. 

Все: и Максим, как бы состоящий из одних мускулов, и коренастый Гриша-боксёр, и Сергей с его Натахой, и молодые Дмитрий и Марина, и такая ладная Клавдия, в которую немудрено влюбиться – все стали ему близкими, будто давным-давно знакомыми.

Вот только Виктор Петрович, секретарь парткома совхоза, бывший, правда, тревожил. Он болен, это видно по его лицу. Не сказал ли чего лишнего ему вчера? Не обидел ли в запале?

Спросить. Но как? Да так, напрямую.

Парни вернулись из душевой, тоже не торопясь оделись.

– Максим, налей-ка мне чайку.

– Вот это правильно. Чай у Клавдии – такого нигде нет.

Чай пили из самовара, правда, электрического. Зато заварка из трав была замечательной.

– Максим, о чём я с Виктором Петровичем спорил? Не обидел его? О чём шла речь?

– Да о власти. Ты что-то такое говорил, что такой власти нет, чтобы русского человека устроила.

– И это очень понравилось отцу Павлу, – подхватил Гриша. – Он ещё пример привёл с письмом Ленина. Потому как Виктор Петрович на Ленина нажимал. А в секретном письме, сказал отец Павел, Ленин призывает всех попов перебить. И все церкви уничтожить.

И тут в сознании Николая произошёл сдвиг, и он вспомнил, как за столом, когда натанцевались и напелись, к нему подсел отец Павел и стал расспрашивать о спектакле. А потом подсел и Виктор Петрович. И вот тут-то зашёл разговор о власти, и он сказал, что их спектакль как раз об этом. И он, Николай, обещает завтра же всё растолковать и показать наглядно, что у них будет на сцене. 

На том и попрощались, обещая встретиться завтра.

Вот тогда Клавдия и предложила Николаю заночевать у неё: дом большой, места много. 

– Так, вспомнил. Когда народ соберётся? Отец Павел придёт? Виктор Петрович? 

– Да ещё можем покайфовать. Пивка? Ещё чайку?

– Чайку, – сказал Николай. 

Он боялся расплескать то чувство бодрости и свежести, которое сейчас ощущал всей душой, каждой клеткой своего тела.

«Сейчас бы на сцену! – подумал он. – Сейчас бы сыграть! Ах, как хорошо бы вышло!»

Полностью рассказ читайте в печатной версии журнала "Петровский мост", которую можно приобрести в киосках "Роспечати" 

или в электронной, на которую можно подписаться на сайте lpaper.ru.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных