Чт, 18 Июля, 2019
Липецк: +24° $ 63.02 71.01

Анатолий Коновалов. Последний

Анатолий Коновалов | 12.04.2019 03:54:00
Анатолий Коновалов. Последний

Рассказ

Василич как обычно в эту утреннюю погожую пору, во дворе не появился. Хотя рассвет солнечными лучами уже распахнул от ночного сна окна. Росная тишина пробудилась от прикосновения ласковой летней зари, отдающей еще не тронутой и вроде бы упругой свежестью. Было безветренно и настолько тихо, что, казалось, любой шорох, не говоря уж о перекличке двух петухов, которые остались на всю деревню, доносился до слуха старой женщины со всех концов Осиновых Двориков. 

– Что-то сосед долго дрыхнет? – В свои рассуждения вслух Евдокия вплетала шутливые нотки.

Она посыпала курам зерно и хлебные крошки. Птицы за ней бегали наперегонки, вроде бы доказывая, что за ночь уж очень соскучились по хозяйке.

Но и спустя почти час дверь в доме соседа так и не скрипнула.

– Может, захворал наш Василич? – зашевелилась тревожная догадка у Евдокии.

Она, поправив платок на голове, осмотрела себя с ног до головы и направилась к дому Николая Васильевича Силаева. 

Входную дверь сосед никогда не закрывал – от кого на засов себя закупоривать? – объяснял он. Евдокия зашумела с порога:

– Принимай гостей, Василич! На чай к тебе иду…

Тишина в ответ. 

– Вставай, вставай скорей, сосед, а то проспишь ты и обед…

Тот словно воды в рот набрал.

Евдокия увидела лежащего на кровати на левом боку лицом к стене Николая Васильевича. 

– Пролежни не заработаешь, соседушка? – встреча с ним всегда приносила ей мгновения радости, заставлявшие на время отступить гнетущее чувство одиночества.

Она осторожно потрясла его за плечо.

– Василич, пора…

И отдернула руку, будто пальцы электрический ток ущипнул. Сосед не дышал. Плечо холодным оказалось…

Евдокия быстро повернулась к двери, вышла во двор и завопила:

– Бабоньки, у-ме-р!

Ее голос взорвал деревенскую тишину.

Скрипнула одна калитка в соседнем доме, другая и, наконец, третья. 

– Что ты орешь, как полоумная? – проявила недовольство бабка Ольга. – Кто умер?

– Ни-ко-лай Ва-силь-евич…

– Не может быть! Я же вчера с ним договаривалась пол на крыльце подлатать.

Приплелись к дому Евдокии две остальные старушки.

– Что стряслось-то, Евдокия?

Бабка Ольга вместо нее ответила с надрывом в голосе:

– Богу душу отдал наш Николай Васильевич, вот что…

– Как же так? Ведь он…

– Теперь из мужиков рядом и чихнуть некому. – Бабка Ольга не скрывала сожаления, промокая глаза концом головного платка.

– Жил он как-то незаметно, спокойно и умер неожиданно. Ушел, словно в иной мир калитку открыл тихо, без скрипа. Я же видела, как он вечером по дому хлопотал. Уснул и не проснулся. Сердце, наверно, остановилось. – Евдокия когда-то успела покрыть голову черным платком. Слезы, которые текли из ее глаз, она, казалось, и вытирать не собиралась.

Он, Николай Васильевич, вроде бы продолжал стоять перед ее глазами живой, годами не сгорбленный, крепкий. Росточком, правда, его Всевышний не наградил. А вот взглядом он продолжал ее гипнотизировать, заставлял вздыхать о нем в тоске и каком-то потаенном желании.

– Надо бы покойника обмыть, – предложила бабка Катя.

– Много чего надо, – в глубокой задумчивости отреагировала Евдокия.

Что делать с покойником, как его хоронить никого из старушек учить не надо. Они в последние годы только тем и занимались, что хоронили кого-то из деревни. Молодые из нее давно разъехались. Пожилые люди, которым было, где и у кого голову прислонить, тоже на своих хатах двери замками прикусили.

А эти четыре старухи и единственный из мужиков Николай Васильевич из Осиновых Двориков никуда не уехали только потому, что некуда да и не к кому – у них ни детей, ни внуков.

Жить-то в их Осиновых Двориках стало невмоготу. Колхоз, когда-то носивший имя Сталина, а после его смерти – «Заветы Ленина», приказал долг жить. Его земли выкупили или взяли в аренду то ли москвичи, то ли воронежцы. Те пустили под нож весь колхозный скот, доярок и телятниц оставив без дела. А не стало колхоза, и люди из деревни подались кто куда. Школу-восьмилетку, магазин, почту, медпункт закрыли еще в девяностых теперь уже прошлого века. Слава богу, что хоть таксофон на столбе в центре деревни руководство сельского поселения догадалось установить – все с миром, какая-никакая, а связь есть. Потому и телефон частной ритуальной фирмы в каждом доме был записан на самом видном месте. Они, старухи, сами-то не могли ни могилу вырыть, ни гроб на кладбище отнести. А представители той фирмы в деревне тут как тут, еще и покойник остыть не успел. 

В остальном же им помощь не требовалась. Кроме того, на всякий случай, конечно, одна из соседок знала, где у ее подруги так называемые «смертные» деньги, отщипнутые с горем пополам от копеечной пенсии, припрятаны. В шифоньерах узелки с одеждой, в которой в гроб кладут, своей поры дожидались. Позаботились долгожители, а они только таковыми себя и считали – задержались, мол, долговато на этом белом свете, и о том, чтобы на чердаках стояли гробы. Недорогие, из сухих досок, а значит, и легкие. В шкафу или где-либо ожидали своего часа несколько бутылок вина и водки. Знала и Евдокия про такие припасы Николая Васильевича.

Отпевание покойного проходило в его доме. Евдокия считалась самой богомольной среди оставшихся жительниц деревни, так как научилась читать церковные книги. Она-то и читала всю ночь Неусыпаемую Псалтырь об упокоении души усопшего Николая. Три остальные старушки вместе с ней просили Господа простить его грехи и удостоить Царства Небесного.

Но еще до начала отпевания сельчанки договорились между собой кто и что готовит на поминки после погребения последнего мужчины деревни. Евдокия взяла на себя приготовление кутьи. Бабка Ольга не прочь была выпечь блины и сварить кисель. Бабка Настя умела хорошо стряпать куриную лапшу по-домашнему. Все эти блюда считались в Осиновых Двориках обязательными при поминальной трапезе. Водка и вино в этом случае церковью не одобрялись, хотя ни одни похороны без них не обходились.

Поминки проходили в доме Евдокии. Она была ближайшей соседкой покойного. У него не было родни, а потому накрывать поминальный стол в его доме никто не решился. Да и не заведено было без хозяина кому-либо в нем распоряжаться.

Евдокия накрыла стол, как и положено, чистой белой скатертью. На нем появилась кутья, блины, отварная картошка, студень, жареные хек и яичница. За столом распоряжалась Евдокия. И не только потому, что являлась хозяйкой дома. Она была не совсем уж простой соседкой покойного. После смерти тринадцать лет назад жены Николая Васильевича Марии Евдокия иногда ему постельное белье стирала, частенько помогала по дому, картошку посадить или выбрать. На чай с яблочным пирогом к себе звала. Приходила и к нему опустошить тульский самовар, побаловаться малиновым или вишневым вареньем, которое сама и приносила. 

Ей перевалило за восемьдесят. Судьба, как и всех последних жителей деревни, ее самым тяжким испытанием наказала – одиночеством, когда дни и ночи вдруг стали бесконечно и невыносимо длинными. Муж годков на десять с хвостиком старше ее был. Он с фронта с ранеными ногами вернулся. В деревне итак мужиков настоящих, непьющих, значит, днем с огнем поискать, а после войны и подавно. А Федор по деревенским меркам мужик был степенный, трезвый. Хотя и инвалид, но без дела и минуты посидеть не мог. Он и предложил до того не целованной девушке за него замуж пойти. Выбор был не случайным. Евдокия с румяным, чуть полноватым лицом, с природными волнами русых волос на голове, улыбчивая и добрая, со стройной фигурой любому парню голову бы вскружила. Только где этих парней взять в Богом забытой деревне? Выбора-то у нее не было. Вот она и вошла в Федора дом молодой и заботливой хозяйкой. Все у них складывалось ладно и мирно в семье. Одна беда – Бог детушек не дал из-за того, что она в детстве какой-то болезнью переболела. Да и Федор уж очень рано на местном кладбище вечный покой нашел. А Евдокии тогда еще и пятидесяти не исполнилось. Молитвами она одиноко тоскующую душу старалась излечить. А когда Николай Васильевич овдовел, жалела его молчаливого, горем убитого. Ей казалось, что теплые и взаимные человеческие искорки в их душах нет-нет, а о себе знать давали. Разговор друг с другом затевали на самые разные темы. Но свои нехитрые пожитки ни он, ни она в соседские хаты так и не перенесли. Дружба дружбой, а хлебушек чаше всего приходилось жевать врозь. Хотя она несколько раз намекала ему:

– Тяжело тебе, Василич, без бабы за домом приглядывать. Может, нам сподручней одной семьей жить-выживать?

А он говорил, словно острым ножом мягкий хлеб на куски нарезал перед чаем:

– Правда твоя как лом. Ее не согнешь и далеко не отбросишь. Это точно, что мужик без бабы, что тебе дерево без дятла. Только вот в моей башке и долбить-то уж, наверное, нечего. Высохли в ней от старости мозги-то… 

Сказать, чтобы она душу мучительно терзала после его слов, которые, как засовом, дверь в его дом запирали, однозначно не могла. Надежда-то о совместной жизни с ним окончательно не угасала. Часто думала, себя успокаивая: «Может, оно и к лучшему одной свое горе мыкать. Быть хорошим соседом, как Николай Васильевич, – одно, а вместе с ним постель согревать – не тесновато будет?..» 

Евдокия прочитала молитву «Отче наш» и предложила:

– Давайте помянем нашего дорогого Николая Васильевича.

Она первой зачерпнула чайной ложкой кутью из чашки, выложила ее на свою ладонь и осторожно отправила в рот. Ее примеру последовали другие старушки, прося у Господа успокоения души Николая Васильевича на том свете.

На стол Евдокия поставила тарелку, на нее – стаканчик с водкой, накрытый куском хлеба. Другую тарелку с блином она поставила на подоконник. Стаканчик с водкой на столе и блин на подоконнике предназначались для покойного – так было заведено с незапамятных времен в деревне.

– А теперь наполним стаканы, – сказала Евдокия.

Перед тем, как выпить, все произнесли:

– Царство ему Небесное.

Выпили. Начали закусывать. Еще раз наполнили стограммовые стаканчики. Потом вспоминали, какой замечательный и безотказный был сосед.

Бабка Настя, которую в деревне недолюбливали из-за того, что она вечно в чужие дела нос совала, поинтересовалась у Евдокии:

– Лет-то ему сколько было? Кажись, девяносто три?

Евдокия уточнила:

– До девяноста четырех Николаю Васильевичу каких-то двенадцати дней не хватило.

– А ведь все на ногах был. Мне помог крышу перекрыть, когда я его без особой-то надежды об этом попросила, – вставила бабка Катя. Она, хотя и семьдесят восьмой год разменяла, среди поминающих старушек была самой молодой.

– Что безотказный был, это точно, – добавила с удовольствием бабка Настя. Она своим отношением к сельчанам чем-то напоминала курицу-наседку, которая удивительно и необъяснимо под своими крыльями могла согреть более десятка проворно-непослушных цыплят.

Евдокия в задумчивости подтвердила:

– Для всех у него душа нараспашку была. О себе, наверное, реже думал, чем о других… Он ведь почти половину пенсии на восстановление церкви в соседнем селе перечислял, часть денег в детский дом отдал. Говорил, шутя, что деньги на том свете ему ни к чему, их, мол, никто и никогда покойнику в гробу в карман не клал…

Дородная бабка Ольга, тяжело дыша, почти беззубым ртом прошамкала:

– Да, последнего и настоящего нашего мужика землица на погосте приютила. А ведь с ним, бывало, не соскучишься, он горе шуткой отпугивал, а неприятности – прибаутками.

Евдокия как-то неловко встрепенулась:

– Почему так говоришь? Я что-то того не припоминаю, чтобы он зубы скалил с кем попало и о чем попало…

– Как же не припоминаешь? А его рассказы о войне?

– О войне он вообще почти не вспоминал, не хотел почему-то. Говорил, что на фронте каждый день в глаза смерти смотрел не один он. Что ж, мол, о каждом дне рассказывать, что ли? Воевал, как все. Он и свои ордена и медали никогда не надевал.

– А были они у него? – заинтересовалась раскрасневшаяся от выпитого бабка Настя.

– Я тоже до поры до времени думала, что ему в День Победы на костюм и повесить-то нечего, – пояснила Евдокия. – А вот почти перед самой смертью он мне зачем-то показал сверток из женского платка. Развернул. На тряпице оказались ордена и медали. Николай Васильевич мне сказал, что орден Красной Звезды он получил под Сталинградом, а орден Славы, не помню какой степени, вроде бы на Курской дуге. Но самой ценной он считал почему-то медаль «За победу над Германией»… А ты спрашиваешь, были ли у него награды.

– И что теперь с ними делать? – все ярче вызревало любопытство бабки Ольги.

– Сказывал, если с ним что-то случится, в районный музей их отнести. Улыбался, робко мечтая, что, может, когда-нибудь память о нем в чье-то сердце постучится.

– Почему же мы его при орденах и медалях никогда не видели? – удивилась бабка Ольга.

Евдокия, словно оправдываясь за Николая Васильевича перед соседками, проговорила:

– Точно не знаю, хотя и я его об этом спросила, когда он мне награды показал. Только он как-то с горечью и туманно пояснил, что не мог их носить после того, как в 1946 году Сталин почему-то запретил праздник Победы 9 мая, сделав его обычным и будничным днем, и отменил выплаты наградных за боевые ордена и медали. Обидел, мол, генералиссимус вояк сильно. Говорил о какой-то контузии души. Потому ордена и медали, которые Николай Васильевич называл сталинскими, он никогда из тряпицы и не вызволял… 

– Но о своем участии в войне рассказывал, будто на ней не кровь проливал, а в бирюльки играл. – Взгляд бабки Ольги куда-то вдаль устремился.

– Да что ты все намеки строишь? – выплеснула недовольство бабка Настя.

– Сами-то вы не помните, что ли, его россказни?

– Ты и подогрей нам память, – предложила всегда степенно-рассудительная бабка Катя.

– Как скажете… 

И бабка Ольга вспомнила случай, о котором Николай Васильевич когда-то и где-то рассказывал.

Силаев служил рядовым артиллеристом. И вот вроде бы однажды он из своего окопа на передовой увидел, как немец к уборной почти бегом несся. Тогда Николай Васильевич прицелился по тому немцу из пушки. И шарахнул. Да попал точнехонько в уборную, и на немецкие окопы фонтан дерьма полетел...

Поминки поминками, а на лицах у старушек улыбки заискрились.

– Ох, и Николай Васильевич! Умора одна, а не мужик был, – подытожила бабка Настя.

А бабка Ольга не унималась:

– А еще он открылся, как в плен к немцам попал.

Евдокия тут же ее охладила:

– Он мне никогда не говорил, что в плену был. Что ты буровишь?!

Но та не унималась:

– Так я же не одна была, когда мы на окраине деревни поджидали коров с пастбища, и он нам про плен рассказывал. Ты вроде бы, Настюх, тоже своим толстым задом тогда травку приминала.

– Не припоминаю что-то. С годами память в решето превратилась...

– Это и не хитро, – бабка Ольга поправила на голове черный платок, ладонью левой руки старательно провела по губам и подбородку, вроде очищала их от чего-то, что мешало ей свободно и четко говорить. – Я вспомнить в точности всё до слова, что рассказывал Николай Васильевич, ясное дело, теперь не могу. Но, что вытряхну из памяти, тому и быть… Так вот… Приключилось это с ним вроде бы под Курском. Побоище там было, как он уверял, страшнее страшного. Николаю тогда было всего лишь двадцать два года. Чуть ли не под его ногами взорвался вражеский снаряд, который превратил пушку в осколки, а Николая привалило толстенным слоем земли. В тот момент он получил контузию, потерял на какое-то время сознание. И ему в полубессознательном состоянии почудилось, что он попал в плен к фашистам. Вроде бы стоит он в строю раненый, босой, в оборванной гимнастерке. Рядом с ним его однополчане. Головы от усталости склонили, взглядами землю скородят. А холеный немецкий офицер идет вдоль строя и спрашивает: «Еврей? Расстрелять!» Далее важно вышагивает. «Коммунист? Расстрелять!»… Доходит очередь до Силаева. Гитлеровец поравнялся с ним и вдруг с удивлением спрашивает: «А ты-то, Николай Васильевич, зачем сюда попал?» Николай Васильевич не успел тому ничего ответить, как ему сознание башку просветлило. И он начал вызволять себя из земляного плена. Как и через какое время ему удалось глотнуть свежего воздуха, густого, как кисель, он и сам не знал. Только шутил, что к нему кроты после того случая гурьбой приходили, чтобы он опытом поделился, как из-под земли надо выбираться лучше и быстрее всего…

Пусть старушки и сидели за поминальным столом, но светлая и такая редкая искорка в их выцветших с годами глазах блеснула.

Евдокия, когда поминальный обед подходил к концу, сказала, вздохнув с нескрываемой грустью:

– Николай Васильевич был не только последним мужиком в нашей деревне, но и последним из тех живых сельчан, кто воевал с первого дня войны. Воевал, вам скажу, в том числе и за нас. Видно, еще тогда предвидел, что без нас его и помянуть было бы некому. Ведь после ранений и контузий на фронте он со своей Марией детей завести так и не смог.

Каждая из старушек постаралась добавить к словам Евдокии свои.

– Истинная правда…

– Это точно…

– Никак нам друг без друга не обойтись…

Старушки в завершение поминок ели блины, запивая их киселем. Блины по установившемуся среди них понятию символизировали солнце и идею о вечной жизни, которую они и просили у Бога для Николая Васильевича.

Поднялись из-за стола. Перекрестились на иконы, которые висели в святом углу дома. Там же в лампадке тускло горел фитиль. 

Поминки закончились.

Бабка Катя спросила неизвестно кого:

– Кто из нас, подруги, будет следующий?

– Один Бог ведает… 

Они уставились на иконы, наверное, о чем-то их спрашивая, каждая о своем. Но одно общее их явно беспокоило. 

– Кто же будет хоронить последнюю из нас?

Липкая тишина повисла в комнате.

Старушки молча перекрестились…

______________________

* В конце прошлого года ушел из жизни постоянный автор нашего журнала литератор из Ельца Анатолий Васильевич Коновалов. Сегодня мы публикуем его рассказ, который звучит пророчески...

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных