Вт, 12 Ноября, 2019
Липецк: +7° $ 63.25 70.42

Анатолий Рощупкин. Поезд в деревню

09.07.2019 22:26:29
Анатолий Рощупкин. Поезд в деревню

Повесть

Вечером они опять поссорились. На этот раз ссора была особенно нелепой – из-за Маринкиной игрушки. Днем на базаре Галина купила пластмассового Барма­лея. Годовалая внучка взяла его в руки, повертела и вдруг громко заплакала.

Андрей Сергеевич, оторвавшись от газеты, взглянул поверх очков в коричневой роговой оправе и раздражен­но буркнул:

– Ну вот, неужели нельзя было купить что-нибудь получше – ерунду какую-то взяла. Маришка заикать­ся от страха будет. Непонятно, что ли?

– А ты понятливый – вот и шел бы сам покупал, – огрызнулась Галина. – Да куда там! Ты и дорогу в магазин не знаешь. О внучке заботишься, а хоть раз по­сидел с ней? Только обещаешь детям, что все будет в по­рядке, а как этот порядок достается...

Жена не договорила, всхлипнула и, резко повернув­шись, ушла на кухню, оглушительно загремев там кас­трюлями.

Дети – сын Николай и невестка Любочка – дня три назад уехали в очередную «челночную» командировку. Андрей Сергеевич вспомнил, как Галина долго и обсто­ятельно давала им наставления, почем что брать, куда прятать деньги, и чертыхнулся. Суета со всеми этими «купи-продай» до глубины души раздражала его, всю жизнь проработавшего дежурным по станции. Он долго противился бизнесу, которым решило заниматься семей­ство. Противился до тех пор, пока однажды после Колькиной свадьбы Галина не спросила его: на что и где будут жить молодые? Чем они, родители, им помогут?

На сердце тогда нахлынул стыд за то, что ничем осо­бенным он, Андрей Сергеевич, лично помочь сыну мате­риально не мог. И он махнул рукой, когда Галина бро­сила свой медпункт и подалась на рынок, потащив за со­бой молодых.

Ему не спалось. Не могла, видимо, заснуть и жена, ворочаясь с боку на бок. Только Мариночка, их любимый человечек, спокойно посапывала в своей кро­ватке с резиновыми колесиками, стоящей возле постели со стороны Галины.

Прогудел скорый. И затрясся по рельсам совсем рядом. В сотне метров – вокзал. Там работа Андрея Сер­геевича. Каждую смену он в своей красноверхой фураж­ке встречает и провожает поезда. Который уже год...

Да, Андрею Сергеевичу не уснуть. Что-то в последнее время беспокоит его, и сегодня – больше, чем обычно. Он уперся локтем в край постели и осторожно вста­л. Затем, выставив перед собой руки, чтобы не на­ткнуться на что-нибудь в темноте, пошел на кухню.

На кухне, не включая света, он подошел к окну и посмотрел на улицу. Осенние звезды сверкали в темном небе над спящим городом, и одна из них, как показалось Андрею самая большая и чем-то знакомая, по-женски ласковая, особенно ярко мерцала ему из далеких глубин Галактики.

«Вот она, звезда моего детства, – подумал он. – Когда я видел ее раньше? Где? Может быть, в ночном, рядом с отцом? И почему эта звезда явилась мне через столько лет? Почему так долго я не видел ее?»

На стене мерно тикали часы. Андрей Сергеевич от­крыл форточку, присел возле батарей отопления на ни­зенький старый табурет и закурил. В последнее время он любит сидеть здесь и думать о жизни. Отсвет неоновых витрин с улицы мерцает на стеклянной посуде, стоящей в шкафу, размеренно преломляясь качанием верхушек старых тополей за окном... В такие минуты Андрей улетает в годы своей моло­дости. Он вспоминает, как отец Галины построил им этот когда-то шикарный дом из красного кирпича под белой шиферной крышей. Теперь дом осел, крыша по­блекла, а кое-где и потемнела. Но тогда дом, словно сказочный замок, возвышался над бараками и двухквар­тирными домишками станционных рабочих.

Поначалу это смущало Андрея, вчерашнего колхоз­ного тракториста, с рождения восемнадцать лет прожив­шего в деревне и ставшего вдруг горожанином. Но поз­же, вспомнив старый спор с отцом, он воспрял духом.

– Нигде тебе не будет лучше, чем дома, – не раз упрямо и не совсем трезво твердил отец, так как подоб­ные разговоры он затевал чаще всего на праздники.

За всю свою жизнь отец только три раза покидал родную деревню: в сорок третьем, когда уходил на вой­ну, в пятьдесят восьмом, когда ездил в соседний рай­центр хоронить однополчанина и когда на электричке вместе с женой приехал на свадьбу сына в город.

– Жить надо, где родился, – подвыпив, опять завел свою шарманку батя, – иначе это не жизнь, а сплош­ное недоразумение. Ожидание сам не знаешь чего. Вдали от корней не у всех душа распрямляется...

Говорил он это за свадебным столом вполголоса, кроме Андрея, отца никто из гостей не слышал, и это радовало сына. Он считал, что отец неправ. Ему, Анд­рею, повезло. Сразу после возвращения из армии, не отдохнув в родительском доме и трех дней, поехал на курсы механизаторов в город.

Тогда тоже была осень – время бабьего лета, мягкой розовой дымки, осыпания с тополей листьев, шуршащих по асфальту мостовой. Субботним вечером он пришел на день рождения к своему однокурснику на улицу Баума­на, где в саду среди гостей и встретил Галину – черноволосую, рослую, с быстрыми карими глазами девушку. Через неделю она привела Андрея к себе домой. Во дворе большого особняка, в тихом палисаде, увитом хмелем, Галина познакомила Андрея с отцом, полным лысоватым брюнетом с чуть заметной, будто приклеен­ной улыбкой на большом рябоватом лице

* * *

Жизнь протянется – всему достанется, не раз повто­ряла мать Андрея, тихая женщина, вечно боявшаяся своего мужа, хотя он её и пальцем не тронул. Тогда, в детстве, Андрей мало обращал внимания на эти слова, а теперь, перешагнув пятидеся­тилетний рубеж, понимал: да, так оно и есть. Всем и всему досталось от судьбы.

Давно нет на свете родителей. Отсидев три года за финансовые махинации, умер от рака легких всемогу­щий когда-то тесть. Вырос сын, набежало годков и Ан­дрею с Галиной. Казалось, лишь теща, словно живая реликвия, застыла без изменения во времени. Андрей помнил ее молодой, всегда хорошо причесанной, в до­рогой одежде и курящей папиросы «Беломор». Тёща почти всегда пренебрежительно разговаривала с окружа­ющими.

После всех передряг с мужем теща жила не в высо­ком особняке, который конфисковали, а в однокомнат­ной квартире в центре города и никогда не приезжала к дочери в привокзальный квартал. Андрей Сергеевич по поручению жены время от времени отвозил теще что-нибудь из вещей или продуктов.

В прихожей его встречала сухая, молодящаяся ста­руха с накрашенным розоватым лицом в тяжелом, на­глухо застегнутом бархатном халате. С зятем, кроме «здравствуй» и «прощай», она не произнесла практически ни слова.

«Неужели она ни о чем не хочет поговорить? – ду­мал иногда Андрей Сергеевич, закрывая за собой обитую коричневым дерматином массивную дверь. – Хоть бы про внука спросила. Вот человек!»

* * *

...За окном прогрохотал очередной состав и отвлек Андрея Сергеевича от воспоминаний. Окно было приот­крыто, осенняя ночь пахла мокрыми прелыми листья­ми. По дороге, расположенной у самого забора, проше­лестели велосипедные шины, послышался мужской голос, потом чуть хрипловато и негромко запела жен­щина.

Песня о чем-то напомнила, и Андрей Сергеевич по­тер лоб, стараясь вспомнить – о чем именно. Он нагнул­ся и подобрал с пола упавший окурок и пока вспоми­нал, показалось ему, что в этот миг кто-то находящий­ся далеко-далеко подумал о нем нежно и светло. Сердце встрепенулось, и Андрей Сергеевич вскочил с табурета и заходил по узкому пространству кухни между газовой плитой и столом.

Да, время прошло стремительно. Казалось, совсем недавно вот тут, где стоит газовая плита, стояла плита кирпичная. В ней горели дрова и уголь. И здесь в пер­вые годы супружества мечтали они с Галиной о буду­щей, казавшейся такой безоблачной, жизни.

На этом самом табурете Галина чистила картошку и вслух мечтала о поступлении в медицинский инсти­тут. А потом читала стихи. Он любил Светлова, она – Есенина. На кухне, так как поначалу это была един­ственная мало-мальски обустроенная комната, среди кастрюль и банок лежали книги стихов.

Как-то вечером, пока Галина готовила ужин, Андрей с воодушевлением читал вслух стихи. Он рубил рукой воздух, подражая, скорее, Евтушенко, чем Светлову:

              Барабана тугой удар

              Будит утренние туманы.

              Это скачет Жанна д’ Арк

              К осажденному Орлеану.

              Двух бокалов влюбленный звон...

В этот момент в дверь постучали, и тут же кто-то вошел. Андрей обернулся и увидел Леху. Рыжий, лох­матый, он скалил зубы и топтался на месте, разводя руками по поводу своих мокрых ботинок.

– Ну ты даешь, Андрюха, стишки шпаришь, со­всем городской стал... Здорово!

Обнялись. Леха был другом детства. Он жил в их родной деревне, пахал землю, учился на заочном в сель­хозтехникуме и, судя по всему, был доволен жизнью.

– Ты как сюда, почему не предупредил, не напи­сал? – оторопело спрашивал Андрей, зная большую не­любовь Лехи к городским поездкам.

– Вышло так. – Гость засмущался, но тут же улыб­нулся: – Одним словом, жениться засобирался я, паря. Вот и приехал вместе с невестой перед свадьбой по ма­газинам пошататься. То надо купить, это... Мать, теща будущая то есть, целую тетрадку исписала.

– Так где же невеста-то? – застыла на месте Гали­на, так и не успев повесить на гвоздь тяжелый и влаж­ный Лехин бушлат.

– Да тут она, возле хаты вашей. Еле нашли вас в этих улочках-переулочках. Думал, опять заплутались. Сейчас позову, – Леха начал подыматься с дивана.

– Ну ты и балбес, Рыжий, – в сердцах вспомнил детскую кличку Лехи Андрей и уже из коридора крик­нул: – Без тебя обойдусь!

Он заторопился, не сразу нашел ручку двери, но, вы­ходя на улицу, уже знал, кого сейчас увидит.

Женя стояла у забора и, отвернув голову от ветра, куталась в воротник каракулевого полупальто. Она не сразу заметила Андрея, поэтому вздрогнула, когда он взял ее за руку.

– Здравствуй, что же ты не заходишь?

– Здравствуй. Да Алексей в разведку же ушел. Го­ворит, погоди, может, их дома нет. Вот и гожу...

Когда Женя и Андрей вошли в комнату, Леха уже сидел на привезенном только утром плюшевом, слегка затертом – подарок тестя – диване и, раскраснев­шись от тепла, пояснял Галине:

– Так вот, эту самую фату и не успели купить. В ма­газине сказали, завтра с утра, мол, приходите. Покуме­кали мы с Евгенией и решили к вам на ночевку подать­ся. Больно уж накладно второй раз из-за этой фаты в город мотаться. Так что извиняйте, земляки, за беспо­койство...

– Ну и молодцы, что пришли, – искренне радова­лась Галина, хлопоча у плиты. – А ну-ка, Андрюш, сбегай в магазин. Сейчас пировать будем.

Леху Галина знала хорошо. На их с Андреем свадь­бе Леха здорово выручил – до синевы в пальцах шуро­вал на своей хромке, всем влез в душу и игрой, и раз­веселыми, по-деревенски разбитными частушками.

Через час они успели выпить, закусить жареной кар­тошкой с солеными огурцами и разговориться. Пока сло­воохотливый Леха рассказывал про свое житье-бытье: и корова у него с весны стельная, и кур прорва, и поросе­нок в закуте хрюкает – Андрей искоса посматривал на Женю. Она больше молчала, лишь изредка включалась в разговор жениха с хозяевами дома.

Что у нее на душе? Может, забыла все? Может...

* * *

Перед самой армией бригадир послал колхозного тракториста Андрея Путилина привезти на своем С-100 с прицепом семена озимой пшеницы из райцентра. В на­парницы дали лаборантку зернотока Женю Костину. Бюрократов на элеваторе хоть отбавляй, поэтому когда загрузились и тронулись в путь, стало темнеть. Ко все­му тому пошел вдруг сильный и холодный дождь. На раскисшей грунтовой дороге трактор то и дело сползал в глубокие колеи, мотор работал на пределе, и, казалось, вот-вот сорвется его трескучий и натужный рев. Вскоре случилась авария. На повороте трактор занесло, и, налетев на большой валун, он замер на месте – лоп­нула правая гусеница.

– Все, приехали, – осмотрев поломку и возвратившись в кабину, чертыхнулся Андрей. В ярости он ударил по безжизненным рычагам, и в наступившей тишине они жалобно скрипнули под его сильными руками.

– А что же теперь делать? – спросила Женя со страхом.

– А ничего. Ждать. Утра. Кто сейчас по этой доро­ге поедет?

Андрей по-хозяйски задраил пустыми мешками ще­ли в дверях и посмотрел на Женю. В широкой кабине она казалась особенно маленькой, почти ребенком, и ему стало жаль ее, испуганную и продрогшую. Она и впрямь дрожала то ли от холода, то ли от той ситуации, в ко­торой они оказались. Сколько раз она мечтала остаться наедине с Андреем! Но он даже ни разу не проводил ее, лишь как-то пригласил на танец в клубе, вскоре забыв об этом и совершенно не предполагая, что творится в душе девушки...

– Иди ко мне поближе, – сказал он, расстегивая старую кожаную куртку на меху. – Да не бойся, не уку­шу, а то замерзнешь в своей фуфаечке.

Она хотела отказаться, но осенний ветер завыл за стеклом, по крыше кабины вновь забарабанил дождь, и Женя невольно придвинулась к Андрею. Ему пришлось полуобнять девушку, прижать к своей груди, и он почув­ствовал, как затрепетало под его ладонью узкое податливое плечо. Легкий, чуть пряный запах ее волос заполнил простран­ство вокруг Андрея, и ему вдруг показалось, что он дав­но ждал этого мгновения, этого спокойствия души, вне­запно проснувшейся радости. Такого ощущения у него никогда не было прежде, и он вдруг позабыл и про дождь за стеклом, и про аварию, и завтрашний непростой разговор с бригадиром. Тревоги отлетели, словно черные вороны, и время как бы остановилось. Лишь огромные, казалось, бездонные глаза Жени смотрели на него снизу вверх. В каждом, словно две дрожащие луны, отражался луч карманного фонарика, лежащего на сиденье, который Андрей забыл выключить. От неосторожного движения фонарик свалился на пол кабины. Андрей чуть отстра­нил Женю и нагнулся за ним, почти коснувшись лицом сведенных упругих колен девушки. Теперь она сверху вниз неотрывно смотрела на него...

Он не помнил, как все произошло. Он что-то гово­рил, она отвечала. Это были слова быстрого признания, внезапного откровения с обеих сторон, хотя, когда ее го­рячее дыхание забилось возле его виска, а стук обоих сердец слился воедино, какая-то необъяснимая пока тревога, похожая на угрызение совести, кольнула его под левой лопаткой, но тут же улетучилась...

* * *

За всю ночь Андрей с Лехой почти не сомкнули глаз. Когда Галина увела Женю спать, допивали остатки «Эк­стры», вспоминали детство, родителей, школу.

– Все-таки добился своего, – намекая на предсто­ящую женитьбу, вдруг перевел разговор Андрей. – Как же ты добился?

Леха внимательно посмотрел на друга сразу протрез­вевшими серыми глазами и, потупив взор, выдохнул:

– Интересно тебе? Ну что ж, ай не знаешь? Зачем спрашиваешь, если знаешь, что ходил я за ней, словно тень, сколь себя помню. Ходил возле, не дышал. Думал: разве такая королевна до меня снизойдет...

Леха замолчал, словно в горле у него появился ком, повертел в коротких мозолистых руках вилку и продол­жал:

– Я ведь понял, когда ты ушел в армию: между то­бой и Женей произошло что-то серьезное. Все два года, пока ты служил, не подпускала она к себе никого. Я-то знаю, что думала она о тебе, письма ждала. А ты пога­ной бумажки пожалел... Я радовался, конечно, что не бы­ло от тебя писем, но и жалел ее. Честно скажу, паря, хоть и друг ты мне старинный, но хотел пришибить тебя, как придешь со службы. Может, так бы и сделал, да быстро ты в город шмыганул, а потом и Женя бы этого не одобрила. Ведь любила она тебя всерьез. Да и нынче аж вся затряслась, когда я подвел ее к вашему дому.

– Специально привел, – понял Андрей, – чтоб со­весть потом была чиста. Так?

– Так. Догадливый ты. Только про совесть, что ка­сается Женьки, ты уж лучше помолчи...

Андрей хотел возмутиться, дать Лехе отповедь, но, увидев его опущенную голову, вдруг понял: а ведь прав Леха. За все время после той ночи в кабине трактора он всерьез не подумал о Жене, о том, что она чувствует, как живет. Не ответил на ее письма, которых, кажется, было три... Конечно, о том, что по отношению к Жене он поступил нехорошо, Андрей догадывался и раньше, просто не мог себе до сих пор признаться в этом.

Когда человеку открывается черная сторона жизни? Одному раньше, другому позже. В день, когда сыну ис­полнилось восемь лет, Андрей подарил ему велосипед. Два дня радостный Колька гонял на нем по двору, по улицам, а на третий Галина послала сына в магазин ку­пить хлеба. Колька поехал на велосипеде. И пока он стоял в очереди, отцовский подарок украли.

Домой Колька пришел тихий, безмолвно отдал ма­тери сетку с хлебом и ушел к себе в угол. С тех пор что-то изменилось в характере сына. Он стал реже смеять­ся...

– Ладно, лекции тебе читать не буду, – Леха под­нял голову и разлил остатки водки по стаканам, – не за тем приехал. На свадьбу вас с Галей приглашаю. Когда? На Покров и сыграем. – И, не дождавшись ответа, вдруг горячо заговорил: – А ты хоть знаешь, что она, Женька-то, можно сказать, спасла меня. Точно. Когда мать схоронил – отец, ты знаешь, в могиле еще с тех пор, как мы с тобой беспортошными бегали, – запил я, Андрюха. Никого ведь на свете. Был старший брат Серега, да помер где-то на Севере. Замерз вроде, писали нам. Одним словом, крепко я запил. Ну, а в пьяном виде меня медом не корми – дай подраться. Вот и нарвался на своих однова. Схлестнулся в пивной с приезжими шоферами. Так отделали, что пришлось две недели в райцентровской больнице отваляться.

Лежу как-то в тоске и печали, подходит медсестра и говорит: «К вам посетитель». Гляжу и глазам своим не верю: входит в палату Женька. Входит и будто солныш­ко с собой несет... Потом еще два раза приезжала. Ну вот так и пошло. Я, откровенно говоря, до сих пор не верю. Проснусь иногда среди ночи и думаю: в яви это все или во сне. В общем, пожалела она меня, паря, но гадом буду, а все сделаю, чтоб и полюбила тоже...

Рано утром Андрей проводил гостей до автобусной остановки. Автобус подошел на удивление быстро, Женя села у самого окна, и Андрей, пока входили и рассажи­вались остальные пассажиры, смотрел на нее, молодую, светловолосую, деревенскую. Она улыбнулась ему, но в глазах ее была грусть. В глазах он прочел прощание и... прощение. Он смотрел в ее большие карие глаза до тех пор, пока автобус не тронулся и не скрылся за поворо­том.

* * *

Теперь, пятидесятилетним человеком, сидя в темной кухне старого дома, где давно уже не было лада, ему до обидного простой показалась мысль: тогда, в тот миг, когда автобус с Женей свернул за угол дома, и закончи­лась его радость, его душевный свет.

«Как мне трудно, как тяжело жить, – горько по­думал Андрей Сергеевич. – Этот разлад в семье, эти вечные ссоры и недомолвки. Жизнь почти прошла, во всяком случае ушли лучшие годы, а что он? Кто он? Мужик с жезлом, выполняющий женскую работу в пыльном, грязном городе. Отец с матерью тоже были простыми людьми, но они жили на родной земле, ко­торая платила им теплом, давала уверенность в труд­ную минуту. Говорят, все побеждает любовь. А где она, его любовь? Нет ее, и, наверное, уже не будет никогда. А может, настоящая любовь осталась там, с Женей? Жил бы с ней – жила бы и любовь, и счастье было бы, и смысл жизни...»

Ему вдруг страшно захотелось туда, в родную дерев­ню, увидеть знакомые дома, березовую рощу за околи­цей, увидеть Женю – пусть чужую жену, пусть поста­ревшую, но увидеть!

Желание было таким сильным, что у Андрея Серге­евича заболела голова. Но в следующее мгновение при­шло решение, и он думал только о нем. Да, надо поехать в деревню. Сегодня. Сейчас. Андрей Сергеевич взглянул на часы, которые освещались светом с улицы. Было без пяти пять. Через тридцать минут пойдет первая элект­ричка, на которой можно за три часа доехать до райцен­тра, а там полтора часа на автобусе и – дома.

Дома! Он подумал об этом легко и радостно, хотя толком не знал, стоит ли еще отцовская хата и по-пре­жнему ли живет в ней двоюродная сестра, почтальонка Вера, так и не вышедшая замуж в свои сорок пять лет. Впрочем, какие там сорок пять, ей давно уже за пять­десят...

Андрей Сергеевич включил на кухне свет, осторож­но оделся в слегка освещенной прихожей, крадучись, словно воровал, собрал необходимые вещи в потертый черный портфель и вышел из дома.

* * *

Поезд покачивало, за окном висел серый туман, и под стук колес Андрей Сергеевич задремал. Может быть, оттого, что была осень и запах свежевспаханной земли и сушеного сена проникал в полуоткрытые окна элект­рички, ему приснилось детство.

...Они с отцом гонят табун из ночного. Отец едет на остромордой подвижной кобыле Чернавке, а Андрей – на медлительном мерине Марате. Ночь уже отошла, ос­лабла, но лик луны и бисер звезд все еще висели на светлеющем небосводе.

Отец запрокидывает непричесанную кудлатую голо­ву и говорит:

– Видишь, сколько звездочек? У каждого своя есть. И у тебя тоже.

– А где же она, это которая? – удивляется Анд­рюшка и тоже всматривается в небо.

– А ты сам определи, – улыбается отец, – моя вон там, слева, за Большой Медведицей...

Андрюшка поворачивает голову в ту сторону, куда указывает отец. На него падают звезды. Они стремитель­но приближаются, заливая своим светом и табун медли­тельных лошадей, и придорожные кусты, и ромашковый луг на берегу пруда.

* * *

...Андрей Сергеевич пугается во сне тем давним дет­ским испугом и просыпается. Стучали колеса поезда. Рядом, на соседнем сиденье, плакал ребенок, и молодая, похожая на цыганку мать убаюкивала его старой как мир песней:

                Баю-баюшки-баю,

                Не ложися на краю.

                А то серый волк придет

                И Алешку унесет...

Правду говорят, что все начинается с детства. И ду­шевные страдания тоже. Раньше реже, а теперь все чаще и чаще не то что болит, а как бы ноет в предчувствии чего-то, тоскует сердце. Странно, но Андрей Сергеевич помнил, когда это началось.

Он помнит холодный январский вечер. В хате темно. Лишь уголья в печке щелкают и время от времени выпрыгивают в поддувало, словно маленькие светлячки, отбрасывая пляшущие тени на сером, кое-где потрескав­шемся земляном полу.

Андрюшке только что исполнилось шесть лет. Днём был гость – дядя Костя. Они с отцом выпили за Андрюшкин день рожденья и за старый Новый год бутылку самогона. Мать тоже смочила губы «красненькой» – тем же самогоном, разбавленным вишневым вареньем. Еще утром она подарила сыну кулек конфет-подушечек и белые шерстяные носки, которые вечерами вязала, сидя на дубовой скамье под образами.

Когда за окном стало темнеть, мать с отцом пошли провожать домой подвыпившего и оттого всегда бестол­кового и навязчивого дядю Костю. Керосиновую висячую лампу родители зажечь забыли, и Андрюшка сидит на табуретке у печки в темноте, поджав под себя ноги в новых носках и старых бабкиных галошах. Бабка Гру­ша ушла на посиделки к соседям. У всех свой мир. Толь­ко нет никакого мира у него, думает мальчик.

За окном завывает злой ветер, пурга бросает пригор­шни снега в узкое, словно бойница, окно саманной хаты, и пока он вслушивается в это буйство природы, Анд­рюшке вдруг приходит в голову, что сегодня ему шесть лет. И что больше шесть лет ему уже не будет. Будет семь, восемь, пятьдесят, может, сто, но шесть – никог­да! И еще его вдруг осеняет мысль, что когда-нибудь он умрет. Ведь все умирают...

Для мальчика – это открытие. Сердце его сжимает то ли обида, то ли тоска, которую он никогда не испытывал прежде, и несколько слезинок скатываются по его лицу и падают на ворот ситцевой рубашки. Может, именно так человек впервые ощущает бег времени и свою малость в огромном мире...

* * *

И все же там, в детстве, он хотел бы остаться навсег­да, остаться с той надеждой и верой в радость, которой тогда представлялась вся жизнь. Ему помнится утро следующего дня с запахом натопленной печи, горячих бли­нов и яркого солнечного света, вовсю брызжущего из окон-бойниц сквозь мастерски расписанные морозом се­ребристые снежные узоры.

В последнее время Андрей Сергеевич жалеет, что он неверующий. Раньше, как и большинство людей, он жил с надеждой на светлое будущее. Позже, когда все закачалось и рухнуло и он окончательно понял, что шел не туда и верил совсем не тому, стал жить ради семьи. Но случился долгий разлад с Галиной – его замучили ее неоправданная ревность, мелочные упреки, мещанс­кие замашки, – и он махнул рукой и на это и думал только о подрастающем Кольке. Теперь и сыну он, по­хоже, не нужен.

Еще совсем недавно, лет пять-шесть назад, выходя с жезлом на перрон вокзала встречать и провожать очеред­ной пассажирский поезд, Андрей Сергеевич видел в ок­нах вагонов много улыбок, светлых лиц, слышал звон­кий смех детей и женщин, шутки мужчин. Теперь та­кое в редкость. С каждым днем все больше хмурых, неприветливых лиц, истощенных нервозностью, а то и откровенным озлоблением. Нынешние пассажиры садят­ся и выходят молча, как бы не видя никого рядом.

Да, Андрей Сергеевич жалеет, что он не верит в Бога. Только в церкви, видимо, можно облегчить и ус­покоить душу от всего, что видишь в течение дня. В том, что душа пуста к религии, виноваты прежде всего мать с отцом. Так воспитали. Мать, хоть и кроткая норовом, и, как полагается, в престольные праздники крестилась на образа, в церкви за всю свою жизнь была считанные разы – может, потому, что ехать надо было аж в город. Отец по натуре неласковый, отъявленный матершинник, вспоминал Бога совсем по-другому поводу...

Отец умер через восемь лет после матери в одиноче­стве холодным декабрьским утром. Андрей Сергеевич чуть не опоздал на похороны и увидел отца уже в гробу, кото­рый стоял в только что восстановленной деревенской церкви. Шла обычная в таких случаях служба: курил­ся ладан, слышался низкий голос священника. Из-за спин старушек в черных платках Андрей Сергеевич смо­трел в гроб. Под покрывалом угадывались знакомые кривые ноги отца, и сын вспомнил, как прошлым летом, косолапя, отец шел впереди него к этой строящейся тогда церкви. Он повел Андрея туда с моги­лы матери, которая находилась неподалеку. Почему по­вел? Ведь был неверующим. Может быть, отец стал задумываться о сути жизни и смерти или это было предчувствие? В последние годы он стал скрыт­ным, неразговорчивым, и ответы на эти вопросы уже ни­когда не получить. Как и на многие другие. Нет-нет, да и резанет по сердцу Андрея горькая мысль: и об этом, и о том, и о пятом-десятом не успел поговорить с мате­рью и отцом...

* * *

В райцентр он приехал, когда солнце уже вовсю по-летнему резвилось над покатыми крышами одноэтаж­ных домов, растянутых вдоль железной дороги, над ста­рым кирпичным вокзалом, водонапорной башней, приземистым продуктовым магазином с вечно разбитыми стеклами – картиной, с детства до мелочей знакомой Андрею. И казалось ему, даже старушки, тор­гующие на перроне яблоками, были все те же, что и двадцать лет назад.

Автобусная станция находилась неподалеку от же­лезнодорожного вокзала, и, прождав часа полтора, Ан­дрей на скрипучем, с поцарапанными креслами, автобусе поехал в свою деревню.

Ему показалось на миг, что время как бы крутану­лось назад. И автобус был как в прошлые времена, и дорога все та же – то канава, то яма; и люди, сидящие рядом, казались ему пришельцами из прошлой жизни. Здесь была и старушка с узлами, и дебелая баба со спя­щим ребенком на полных руках, и подвыпивший мужик в замызганной и кое-где порванной телогрейке. Осталось только Андрею Сергеевичу превратиться в десяти­летнего пацана...

За окном автобуса мелькали знакомые очертания по­лей, лесополос, а он подумал: «Вот я еду. Зачем? Кто меня ждет?». И показалось вдруг до дикости странным, что никогда прежде в прожитой жизни он не жалел, не осознавал уходящего, утекающего, словно песок сквозь пальцы, времени.

* * *

Родная деревня возникла на горизонте внезапно, словно вынырнула из-за облаков, из-за березовой рощи, в которой они с Лехой чуть ли не жили. Вон где-то там стоял их шалаш из свежих березовых веток, а в чаще должен был стоять домик лесника – деда Валюхи.

Дед Валюха был дальним родственником матери, и однажды, кажется, на второй год после женитьбы, Ан­дрей и Галина, гуляя в роще, зашли к нему в гости. Дед угостил их грибами и настойкой из дикой малины. Долго, до самых сумерек, рассказывал о житье-бытье в прежние годы, о войне и о том, как доблестно в этих лесах сражались с немцами партизаны, среди которых не последним воякой был и он, дед Валюха.

Андрей и Галина остались у него ночевать. Дед по­стелил молодым в деревянной горнице, пахнущей сосновой струж­кой и мятой, а сам ушел на сеновал.

В низкое оконце заглядывали звезды, рядом была теплая и ласковая молодая жена. Хотелось любить весь мир. Они встали, наспех оделись и ушли бродить между бе­рез по сумеречному, но уже слегка белесому предрассвет­ному лесу. Откуда-то из-за верхушек деревьев сверкну­ла молния, и мелкий дождь зачастил по листьям, по траве, по их вскинутым к небу лицам. Мокрые и уста­лые, они вернулись в избушку и вновь упали на жест­коватый настил, пахнущий сеном и мятой...

Дед Валюха разбудил их только днем. За окном было пасмурно, над рощей плыл туман. Где-то в вышине кри­чали улетающие к югу журавли. Тогда они были счас­тливы с Галиной. Почему все ушло? Куда ушло? Ведь было же счастье, было!

Дед Валюха мастерски делал из дерева и жести умы­вальники. Раз в месяц он продавал их на рынке возле сельмага. Умывальники были классные, да и на радость дешевые. Односельчане и жители соседних деревень бра­ли их охотно, чуть ли не в каждом доме стояли дедовы умывальники. Когда дед Валюха умер, все искренне го­ревали.

* * *

Андрей Сергеевич попросил водителя автобуса при­тормозить километра за три до деревни.

...Он вошел в рощу, и она показалась ему чужой. Долго не мог найти ни одной знакомой тропинки, хотя уже минут двадцать шел в глубь леса. Андрей Сергеевич подумал было, что заблудился, но вдруг деревья рассту­пились и возникла поляна, на которой по-прежнему сто­ял домик деда Валюхи. Он ощутимо врос в землю, и про­гнившая во многих местах жестяная крыша почти ка­салась буйно разросшихся кустов терна и дикой малины.

Андрей Сергеевич хотел приоткрыть покосившуюся незапертую дверь, но мешали те же кусты. Тогда он, раз­двигая их упрямые макушки, пролез к окну и заглянул внутрь хаты.

Ему показалось, что он видит сон. Все тот же вы­сокий деревянный настил, на котором они спали с Га­линой, стоял у стены рядом с дубовым столом, и даже часы с нарисованными кошачьими глазами были те же – они неподвижно висели на стене, окутанные паути­ной...

Леху он встретил до обыденного просто. Только вы­шел из лесу, увидел в поле группу людей, толпящихся у гусеничного трактора с плугом.

– Ну надо же, – разводил руками коренастый че­ловек в кожаном пальто и кожаной кепке, явно началь­ник, – и как тебя, Спиридоныч, угораздило лемех-то отодрать! Ведь знаешь, что нету запасного. Ну да ладно, давайте приваривать.

Задубасил мотор, засверкала электросварка, и чело­век в кожаном снял кепку и ладонью вытер пот со лба. Андрей Сергеевич узнал в нем Леху. Рыжих волос на его круп­ной голове почти не осталось. Леха был лыс, но по-пре­жнему подвижен, хотя его полноватая фигура, казалось, к этому не располагала.

– Алексей, – позвал Андрей Сергеевич с кромки поля.

Лысоватый крепыш обернулся, внимательно посмот­рел на того, кто его окликнул, и решительным шагом пошел навстречу.

– Здорово, Андрей! С приездом, – без особых эмо­ций, словно только и ждал появления своего приятеля детства, сказал Леха, протягивая небольшую, плотную ладонь.

– Воюешь тут? – также отвлеченно, стараясь не выдать волнения, спросил Андрей Сергеевич. – Никак бригадирствуешь? Слышал-слышал...

– Бери выше – председательствую, – усмехнулся Алексей, – да только радости от того мало. Деревня нынче в развале. Вон зябь пахать не на чем. Мы-то еще кое-как выходим из положения, а другие уж и землю побросали.

– Да, трудно живем, – согласился Андрей Сергее­вич.

– Скорее – безголово, – с усмешкой отозвался Леха.

Они подошли к трактору. Сварщик уже завершил работу и складывал инструменты.

– Ну что, Алексей Иванович, я поехал? – крикнул из кабины тракторист.

– Погоди, Спиридоныч, вылезь на минутку, – по­просил председатель колхоза.

Пока пожилой, не знакомый Андрею мужик тяжело спускался из кабины, Алексей сказал:

– Ну что, попробуешь? Иль позабыл все?

Андрей Сергеевич поставил на стерню портфель и, сняв плащ, набросил его сверху. В кабине он почувство­вал, как слегка дрожат ноги и руки. «Неужто не смогу завести и проехать?» – со страхом подумал он.

Но когда взревел мотор мощного ДТ-75, страх про­шел, и Андрей довольно уверенно тронулся с места. Ров­ная черная полоса свежевспаханной земли потянулась за трактором.

Председатель шел рядом, глубоко засунув руки в карманы пальто. Но когда Андрей всерьез поднажал и направил трактор по кругу, отстал. Он стоял и смотрел, пока трактор не вернулся с дальнего конца поля.

* * *

Глубоким вечером, наездившись по бригадам на ста­реньком, но еще крепком «уазике», они подкатили к кирпичному дому с зелеными ставнями. Алексей заглу­шил мотор и вылез из-за руля.

– Ну что, паря, пойдем вечерять.

– Так я хотел поначалу в отцовской хате побывать, – Андрей замялся. – Да и удобно ли беспокоить твоих?

– Удобно, удобно, – засмеялся Алексей и, похло­пав приятеля по спине, повел в дом. – Тем более что Веруня, сестра твоя двоюродная, замуж вышла. Ай не знал? Вот тебе и раз – родственники называются...

В прихожей, пока раздевались и разувались, хозя­ин успел рассказать, как Веруня решилась на такой «подвиг». Из Средней Азии в деревню приехал беженец – плотник Митя, тихий, словно пришибленный, но ра­ботящий и, как это ни странно, непьющий. Мите было немало лет, но был он бобылем, так как в Таджикис­тане в результате бандитского налета потерял жену. Дочь давно жила своей семьей в Коломне, но к ней Митя не поехал, постеснялся беспокоить, а двинул на родину, в деревню, из которой его увезли семилетним пацаном. Митю определили на постой к Веруне. Уж как он смог подобрать ключи к ее сердцу – один Бог знает, но три месяца назад они расписались и теперь живут все там же, в старом доме Путилиных, где ро­дился и вырос Андрей Сергеевич.

* * *

Зашли в дом. Их встретила остроносая и, как пона­чалу показалось гостю, совсем не похожая на Женю не­высокая девушка с длинной светлой косой за спиной. Но вот глаза – точно материнские!

– Знакомьтесь, это Лена, а это друг детства, Андрей Сергеевич, – представил их Алексей Иванович.

– Очень приятно, – напевно сказала девушка, чуть наклонив голову, и гость еще раз убедился: нет, многое у неё от матери.

– Ну что же, дочь, покорми двух старых и мудрых, к тому же усталых мужчин, – с улыбкой сказал хозя­ин дома, потирая руки и проходя в гостиную.

Вымыв руки в ванной, они прошли в большую комнату и уселись на широкий кожаный диван, чем-то неуловимо похожий на хозяина дома. Алексей нажал кнопку дистанционного управления, и засветил­ся экран японского телевизора, зазвучала музыка.

– А где Женя? – спросил Андрей Сергеевич.

– А давай, пока ждем Лену с ужином, по малень­кой тяпнем? – словно не слыша вопроса, предложил Алексей.

Он открыл бар в красивой импортной стенке, достал бутылку армянского коньяка и, ловко ее откупорив, налил в стоящие на столе, словно специально приготовленные, пузатые хрустальные бокалы.

– За что выпьем? – Вопрос Андрея, такой обычный в другом случае, как бы повис в воздухе. Случай все же был необычный. Андрей уже лет десять, после смерти отца, не приезжал в родную деревню, и то, что когда-нибудь им вдвоем доведется выпивать в этом доме, никто из них, видимо, и представить не мог.

– А давай выпьем за память, – сказал Алексей. – Ведь как жизнь ни бежит, как ни ломает нас, а все хорошее остается в памяти. Детство наше, например. А? Как счи­таешь?

– Давай, – решительно согласился Андрей. – За память.

Они чокнулись и выпили.

* * *

– Так где же Евгения? – опять заговорил Андрей, закусывая долькой апельсина. – Неужто на работе до сих пор задерживается?

Алексей обошел круглый полированный стол, стоящий посреди комнаты, и сел на стул напротив гостя.

– Дело в том, Андрей, что нет Жени. – Он помолчал, и эта пауза показалась бесконечной. – Умерла она. Заболела и умерла. Послезавтра полгода будет. – Хозяин сказал это тихо и, как показалось гостю, с какой-то злой усмешкой. – Ничего нельзя было сделать...

Он плеснул себе в рюмку, потом – Андрею и, под­нявшись со стула, хрипло сказал:

– Помянем.

Андрей Сергеевич опрокинул в рот коньяк, но ему показалось, что он выпил воду. Он вновь опустился на диван, позабыв поставить бокал на стол и, вертя его в руках, не знал, о чем теперь говорить. Сердце билось так, как будто он долго бежал и вдруг остановился...

– Жить сначала не хотел, – между тем тихим и внезапно осипшим голосом говорил Алексей. – Ведь все, что в жизни делал, все для нее, все доказывал, что не зря она меня выбрала. Как умерла, думал все, вслед за ней собирался – тебе первому признаюсь. Но жить надо: и Ленка с Васькой еще как следует на ноги не встали, да и люди что скажут?! Ведь столько лет шли за мной, верили, надеялись. Не захотел предавать их, особенно в нынешнее время...

– А ты знаешь, – помолчав, продолжал говорить Алексей, – после того, как ушла Женька, перестал я бояться смерти. Видимо, когда исчезает из жизни самое важное, самое главное, что тебя держит на белом свете, то наступает состояние то ли безразличия, то ли безгра­ничной свободы. Вот и живу сейчас – весь такой свобод­ный...

Он закрыл лицо руками.

– Я не знал, ничего не знал, – торопливо загово­рил Андрей Сергеевич.

– И потому приехал... к Женьке, – закончил фра­зу за гостя Алексей Иванович. – Значит, и впрямь не чужой она для тебя была. Но опоздал ты. Впрочем, я тебе ее покажу. Пойдем.

Андрей Сергеевич машинально поднялся и пошел из комнаты следом за хозяином. Он не успел подумать, как это тот «покажет» умершую полгода назад жену, скорее, вообще не понял смысла сказанного, когда они пришли к большому деревянному сараю под шиферной крышей.

Алексей толкнул тяжелую, обитую железом дверь, и они вошли.

* * *

В помещении было темно, лишь из высокого окна брезжил лунный свет. Алексей щелкнул выключателем, и Андрей сразу увидел Женьку.

Она стояла в углу сарая, скрестив руки на груди, и прямо перед собой смотрела бронзовыми глазами. Скульптор поработал добросовестно – подметил и харак­терный жест со скрещением рук, и знакомый завиток волос, всегда выбивавшийся из-под платка.

– Что это, зачем ты держишь ее здесь? – оторопе­ло спросил Андрей. – На могилу же надо...

– Там уже стоит почти такая же, специалисты го­ворят, даже лучше, – Алексей Иванович тоже подошел к скульптуре. – Заказал сразу в двух мастерских – так получилось. Вот эту – у вас в городе. Думал, какую лучше и быстрее сделают, ту и поставлю на кладбище. Ну вот, а сработали почти в один день сразу обе. Поставил одну на могилке, а дру­гую куда было девать, не выбрасывать же?

Он сел на деревянный, сбитый, видимо, своими ру­ками табурет и, опустив голову, вдруг громко, по-бабьи, зарыдал.

– Ты извини, – сказал он через минуту, вставая с табурета и вытирая глаза ладонью, – видимо, выпил без закуски, а может, твой вне­запный приезд на меня подействовал: все же память о прошлой жизни привез, а значит, и о Женьке – тоже. А в общем я уже оклемался. Работа выручает, дети ску­чать не дают. Правда, когда совсем тяжело становится – иду сюда, к ней. Вспомню нашу жизнь, погляжу в глаза ее бронзовые, иногда поплачу, и легче на душе. Будто и впрямь слышит она меня. И тревоги мои и беды, как при жизни, на себя берет...

Он вдруг встрепенулся, подошел к Андрею и поло­жил руку ему на плечо:

– Ну да ладно, пойдем, гость дорогой, в хату, Лен­ка небось заждалась. Совсем я тебя запечалил...

* * *

Они вышли на широкий двор, освещенный электри­ческой лампочкой, прикрепленной к столбу. Оба остано­вились и посмотрели в ночное небо.

Казалось, прямо над их головами висел бледноватый диск луны. Не по-осеннему легкий, чуть теплый ветерок равнодушно перелистывал еще крепкие желтые листья растущей возле забора рябины.

И вдруг в этот момент Андрей вспомнил, где он раньше слышал слова песни, которую прошлой ночью за окном его городского дома пела какая-то женщина:

              Мой костёр в тумане светит,

              Искры гаснут на лету.

              Ночью нас никто не встретит,

              Мы простимся на мосту.

Да, он вспомнил. Эту песню пела молодая мать, сидя вечерами под керосиновой лампой и стремительно рабо­тая блестящими спицами. Мать пела хорошо – высоким несильным голосом, берущим за душу. Маленький Ан­дрюшка в такие минуты затихал и вслушивался. Мать пела и другие песни, но запомнилась почему-то эта. Может, потому, что три года ждала с войны отца. А может, что другое было связано у нее с этой песней...

Однажды, сидя на печке, Андрюшка услышал, как мать тихо заплакала. Он соскочил на земляной пол и бросился к ней. Обхватив материнские колени, тоже заплакал: «Мама, мамочка, не надо, не надо!». Две теп­лые слезинки упали ему на стриженый затылок, но мать тут же подняла сына на руки, посадила на колени и прижала к теплой груди. «Ничего, ничего, сыночек, – говорила мать, целуя его в макушку, – все хорошо. Просто взгрустнулось что-то, родной мой...».

Почему тосковала мать? Что не сбылось в ее жизни, о чем и о ком она жалела? Что было в ее жизни до того, как она встретила отца, с которым в верности прожила всю жизнь?

* * *

Была обычная деревенская ночь бабьего лета с чис­тым звездным небом, непривычной для городского жи­теля тишиной, запахами поздних трав и близкого леса.

Андрей Сергеевич поискал глазами ту звезду, которая явилась ему сегодня ранним утром в окне городской квар­тиры, и, обнаружив ее, обрадовался. Значит, звезда теперь всегда будет с ним. И ему опять, как и несколько часов назад, показалось, что кто-то далекий подумал о нем, Ан­дрее, с нежностью и теплотой. Может быть, это подава­ла сигналы душа матери, единственного на земле челове­ка, который по-настоящему любил его в этой жизни.

Звезда продолжала светить спокойно, будто подбадривая, медленно переливаясь разноцветьем радуги дале­кого космоса.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных