Пн, 15 Июля, 2019
Липецк: +24° $ 63.02 71.01

Андрей Коннов. Эмигрант

09.07.2019 21:43:15
Андрей Коннов. Эмигрант

«Мы с ним недавно встретились – 
Он мне родня по юности…»
Ю. Шевчук  

1.

В институте мы с ним, из-за близости по духу, были большими приятелями. В той поре амбициозной и головокружительно красивой, невероятно одухотворённой студенческой юности, полной самых радужных надежд и грандиозных планов, на первом курсе, близость по духу имеет большое значение для зарождающейся дружбы. Звали его Матвей Кузьмин – имя редкое для второй половины 20-го века. А прозвище ему сразу дали – Артист. За фанатичную любовь к театру и кино. Актёрская игра для Матвея являлась не увлечением, но священнодейством. Как футбол для меня… И он поступал в какой-то московский театральный институт, однако не прошёл по творческому конкурсу, о чём, впрочем, не очень сильно горевал, а задумал вновь попытать счастья на следующий год и усердно готовился прямо на лекциях, обосновавшись на задних рядах аудиторий. Несмотря на постоянно мрачный, удручённый вид, глаза у него горели ровным огнём уверенности в себе и излучали оптимизм.

На своей «камчатке» Матвей всё время бубнил скороговорки, тренируя дикцию, разучивал стихи, басни, какие-то тексты. Увлекаясь, начинал изображать в лицах и получал замечания от преподавателей: «Кузьмин, что вы там кривляетесь? Прекратите!». Матвей прятал голову в плечи, фыркал, бормоча в ответ невнятно и сердито. Мне он говорил, что поступил в наш институт, чтобы пересидеть годик и не попасть в армию.

На различных творческих вечерах и художественных смотрах Матвей выступать очень любил, но особого признания не получил – возможно, просто не был понят. Честно сказать, и я не понимал его изысков в лицедействе, но никогда в этом ему не признавался. Чувствовался ещё в нём какой-то надлом: и в личности, и в актёрствовании, пусть и на уровне самодеятельности… Жажда бравады и неуёмное желание быть оригинальным убивали его понимание образа, а природная пластика вырождалась в фиглярство. Видимо, это был театр нового века…

В начале второго курса из института его отчислили. Он сильно поскандалил с одним из преподавателей, наговорив много совсем непростительных дерзостей. И хотя Матвей был прав, его попросили вон.

Недели через три он встретил меня после занятий у входа в факультетский корпус. Ужасно растерянный, сникший, остриженный наголо – выглядел он сущим уголовником – в чёрном пальто с поднятым воротником и коричневой кепке-восьмиклинке, с ядовито-зелёным шарфом, многократно обмотанным вокруг шеи. Своими точёными, пляшущими пальцами достал из кармана военкоматовскую повестку и одеревенелыми от волнения губами, прошептал:

– Всё, забирают… Послезавтра с вещами к шести утра! – и ужасно загрустил.

Мы в молчании неторопливо побрели по улице, загребая ногами неподметённые, сырые опавшие кленовые листья, а Матвей вдруг произнёс, ни к селу, ни к городу, задумчиво:

– Почему-то красных листьев больше, чем жёлтых… – наморщил лоб, а затем тоскливо добавил, перескакивая на жизненное, – может быть, оно и к лучшему? Актёр из меня, как из дерьма пуля… Да и учитель – такого же качества будет! Отслужу своё – а там посмотрим! Пойдём, возьмём бутылочку портвейна, выпьем в парке за мой отъезд! Я ведь проводы устраивать не буду – сам понимаешь… Не на что. Мать одна с мизерной зарплатой, да и негде в нашей конуре.

Я бывал у него несколько раз. Они жили в старокупеческом центре города, где дома строились когда-то на века – основательно, традиционно, солидно. Представлялось: с этих улиц девятнадцатый век так и не ушёл… А если и ушёл, то вот-вот вернётся, и из-за угла сейчас вывернет купец в поддёвке, смазанных сапогах, в высоком картузе – сам-четвёрт или сам-пят, с увесистой золотой цепочкой от часов на пузе и с любовно расчёсанной бородой.

В дореволюционном двухэтажном каменном доме с деревянной пристройкой, покосившейся, со щелями между досок они вдвоём с матерью занимали однокомнатную квартирку на втором этаже. С маленькой прихожей, полукруглой, довольно просторной комнатой, разделённой пополам занавесью и тесноватой кухонькой, пропахшей чем-то прогорклым, закопчённой и сумрачной, с допотопным керогазом, старозаветными табуретами и столом-конторкой, таким древним, словно он остался от прежних владельцев, застеленным вытертой клеёнкой, рисунок которой и угадать уже невозможно. Деревянная лестница, с уцелевшими затейливыми точёными перильцами, ведущая к ним, когда по ней шли, шаталась и скрипела жалобно, словно сетовала на то, что она уже такая древняя, а её всё беспокоят и беспокоят. Пахло стариной, плесенью и немного керогазом. Печать удручающей бедности лежала здесь буквально на всём.

На стенах были развешаны старые фотографии в простеньких рамочках: господа с закрученными усиками, дамы в непомерных шляпах с перьями, которые свешивались за обширные поля шляп в половину их роста – все в напряжённо-важных позах. Стриженный наголо мальчуган-гимназистик с оттопыренными ушами, выросшими совершенно горизонтально черепу, и испуганный. Он же, но уже постарше, юнкером – в лихо надвинутой на ухо бескозырке, с едва проклюнувшимися усиками, подбоченившийся и гордый, с тесаком на поясе – таким опереточно-нелепым… И несколько картин, интересных своей облачной лёгкостью письма, тонким чувством гармонии и сладостной, немного болезненной грусти, выполненные акварелью довольно мастерски, в импрессионистской манере.

Городские пейзажи, портрет Тани Королёвой – нашей однокурсницы, в которую Матвей был безответно влюблён и страдал так, как может страдать натура страстная, необузданная, полная жизненных сил…

– Твои работы, Мотя? – спросил я, кивнув на картины.

– Мои, – со смущённой гордостью ответил он, улыбаясь, – оценишь?

– По-моему, здорово…

– А, так... – небрежно махнул он рукой, – от тоски и безделья.

– А на фотографиях кто?

– Материны родственники. Она же – дворянское отродье! – почему-то пренебрежительно усмехнулся тогда он. – Почти все в Гражданскую пропали. А её отец в Москве оказался, сам не помнит как. Дед мой… В детдом попал. После в техникум устроился железнодорожный и оказался в нашем городе, по распределению в депо работал. Случайно узнал, что его родная тётка тоже в депо, в конторе работает… Вот так и повстречались. А это – наследство, – он показал на фотографии, – единственное, что тётка сохранила…

2.     

Распив портвейн и закусив пирожками с ливером в безлюдном и скучном осеннем парке, устало согнувшим полуголые ветки деревьев под туманной сыростью, которая начала серой пеленой окутывать всё вокруг, раздираемой только кладбищенским карканьем грачей, мы дружески обнялись на прощанье и с тех пор не виделись очень-очень долго.

Он мне написал из армии несколько писем: попал служить в строительные войска в Таллинн, строят новый микрорайон, работа, конечно, нелёгкая, но терпимо. Жизнь в Эстонии хорошая, после службы останется там насовсем. В родном городе его ничто не держит, с матерью у него с детства отношения прохладные… Это я знал. Матвей с первого класса жил и учился в интернате. Последнее письмо пришло уже после его демобилизации. Короткое, деловое и бодрое: «Здравствуй, дружище! Остался в Таллинне. Работаю на стройке – обещали дать квартиру через три года. Пока живу в общежитии. Собрался поступать в университет в Тарту заочно. Учу, зуб­рю, на следующий год попробую. Получу квартиру – найду себе занятие поинтереснее и приглашу тебя в гости. Рад буду повидаться, вспомнить прежнее… Домой, в родной город, не тянет совершенно».

После этого отношения наши прервались. Я, окончив институт, отправился сам на армейскую службу. Попробовал написать Матвею на прежний адрес, но через месяц письмо вернулось со штемпелем: «Адресат выбыл». Всё! Он не знал моего армейского адреса – я не знал его нового.

Много-много лет, почти треть жизни, прошло с того дня, как мы с ним попрощались в осеннем парке с надеждой встретиться, и не зная, осуществиться ли та надежда хотя бы когда-нибудь. Новый век наступил и принёс с собой такие ошеломляющие, фантастические изменения, что, казалось, сбылось самое несбыточное – Интернет и сотовая связь.

На общеизвестном сайте «Одноклассники» я нашёл некоторых своих однокурсников и однокурсниц, одноклассников, армейских товарищей и вёл с ними активную переписку. Искал я и Матвея. Настырно, долго и безуспешно. Но удача, если за ней неутомимо охотиться, обязательно одарит тебя своей милостью! На странице одной из своих однокурсниц среди друзей я вдруг увидел и глазам своим не поверил: «Matthijs Kuzmin. Netherlands. Hague». И с фотографии смотрел на меня, задумчиво и пристально, Мотя! Немного изменившийся, телесно окрепший, возмужавший, с волосами, окрашенными в соломенный цвет, стоящий на берегу какого-то канала, на фоне бочкообразных, патриархальных ветряных мельниц. От неожиданной радости я задохнулся, немедленно послал ему приглашение дружить и через день-два получил утвердительный ответ. Мы переписывались с ним коротенькими сообщениями несколько месяцев. Он выкладывал свои фото: из Амстердама, Парижа, Берлина, Праги, Таллинна, из городка, где он живёт, в тридцати километрах от Гааги, и мудрёное название которого я не запомнил… Матвей тоже ликовал оттого, что мы друг друга нашли, хотя бы и виртуально, это чувствовалось по настроению его постов. И, наконец, написал мне: «В начале мая приеду в наш город! Забронировал в «Интуристе» номер. Прилечу в Москву – позвоню!».

И я вдруг вновь ощутил ни с чем не сравнимый вешний аромат нашей студенческой юности! Запахи клейких тополиных листочков, недавно народившихся, черёмухи, молдавского белого портвейна, институтских аудиторий, старых книг из библиотеки, свежего ветра с реки, только что вставшей вновь в свои берега после паводка, – всё чудесно перемешалось! Всё пьянило и радовало так, как уже не порадует больше ничего в пятьдесят лет.

Воистину, я ждал этого звонка, словно Благую весть, – с надеждой, волнением и острейшим любопытством: каким он стал теперь, когда большая часть жизни уже отжита, когда столько перечувствовано, когда столько событий, хороших и отвратительных, произошло, а мы стали не просто взрослыми, а уже пожилыми… И вот звонок с незнакомого номера и голос – глухой, бархатный, забытый и знакомый одновременно:

– Привет! Я в Москве. Буду в городе завтра, в шесть утра.

– Мотя, давай прямо к нам! Запиши адрес, бери такси, а у подъезда я тебя встречу!

– Нет-нет! Я с вокзала – к матери… Столько лет не видел! А в девять у меня заселение в гостиницу! Из номера позвоню тебе, но не раньше двенадцати часов! Надо будет отдохнуть с дороги, привести себя в порядок… Так что, до встречи, брат!

Новодел «Интуриста» – девятиэтажное типовое здание, шик позднего советского провинциального модернизма – находился в десяти минутах ходьбы от дома, в котором они жили раньше, в старозаветной, заповедной части города. Гостиница была окрашена в голубое и среди домов, помнивших ещё Бунина, Розанова, Великого князя Михаила Романова, Пришвина, – выглядела так, что невольно вспоминалось ехидное стихотворение Лермонтова о жандарме в голубом мундире, который «…торчит, как шиш, перед тобой..!».

На следующий день он позвонил часов в одиннадцать и каким-то гробовым голосом проговорил:

– Обстоятельства немного поменялись, я подъеду к двум часам. Жди меня у входа в Городской сад.

Я, боясь опоздать, примчался на такси минут на двадцать раньше и начал топтаться перед старинными чугунными воротами сада, поглядывая на подъезд гостиницы, возвышавшейся нелепой голубой скалой. И вспомнилось мне из далёкого детства: раньше на этом месте стоял длинный одноэтажный, деревянный старый дом, вросший от времени в землю, с чуть продавленной крышей, ставнями на всех окнах, окрашенный ярко-зелёной краской, с широкими и высокими воротами посреди каменной ограды, за которой вполне бы мог разместиться средневековый замок феодала с достатком. Говорили, что раньше тут был постоялый двор, где останавливался сам Пушкин, когда ехал на Кавказ, и на этом постоялом дворе у него украли какие-то вещи!

Я старался сосредоточиться и извлечь из памяти все подробные детали того старинного дома, но больше ничего не рисовалось в воображении – мал я тогда был, а в нашем городе столько таких домов в старой его части, что и внимания особого на них никто не обращал.

Задумавшись, я совершенно не обратил внимания на то, как неожиданно появился Матвей. Единственное, что я понял: не из подъезда «Интуриста». И на свои пятьдесят лет он точно не выглядел. С раздавшимися вширь плечами, поджарый, с бодрой походкой – Матвей совсем не был похож на того субтильного юношу, каким я видел его в последний раз, в начале ноября 1980-го года! И хотя нарядами сейчас не удивить никого, по одежде сразу было видно – иностранец. В элегантном летнем костюме цвета «хаки», в жёлтых тупоносых бутсах, в жёлтом шейном платке на шее, повязанным с каким-то особенным шиком, с часами на левой руке, явно не китайской сборки, с коричневой сумочкой, небрежно болтавшейся на плече, – тоже не с Черкизовского рынка, он был стопроцентным европейцем, неведомо как и зачем занесённым в русскую провинцию. Он встревожено озирался по сторонам, не замечая меня или не узнавая.

– Мотя! Кузьмин! – негромко окликнул я.

Он резко повернулся на зов, секунду, вприщур, разглядывал меня, а потом его толстые, вывернутые, как у негра, губы расползлись в широкой улыбке, и мы резво зашагали навстречу, обнялись, крепко хлопая друг друга по плечам, и Матвей выдохнул:

– Привет, дружище! Ну и где же твои кудри?

– Нету! – со смехом похлопал я себя по голому лбу.

Мы немного помолчали, казалось, между нами возникло какое-то внезапное и неожиданное отчуждение, и мы оба не знали, как его преодолеть. Затем Матвей заговорил, намного растягивая слова:

– Знаешь, ты здорово изменился. Внешне, по крайней мере…

– Стареем, – со вздохом согласился я, – зато ты выглядишь молодцом!

– Приходится, когда на пенсию в шестьдесят семь лет выходить! Три раза в неделю фитнесом занимаюсь. Это бесплатно. Руководство нашей фирмы поощряет. Не курю уже давно, почти не пью, во всём себя ограничиваю, на работу на велосипеде езжу. Двадцать километров – туда и обратно… Велосипед тоже бесплатно выдают. Раз в три года.

– И где же ты работаешь?

Матвей болезненно поморщился:

– В королевском пансионате для слабоумных людей. Тысяча сто евро в месяц получаю… Обеды бесплатные. Что-то вроде няньки и массовика-затейника. А моя вторая половина в городском магистрате работает. Восемьсот евро… Неполная рабочая неделя, пятичасовой рабочий день. Я уже семь лет как подданный Её величества королевы. – И так странно, по-средневековому, прозвучала его последняя фраза.

Мы опять замолчали, замялись, не зная, как поступать нам дальше, и я предложил:

– А пойдём-ка проведаем родной факультет!

Матвей заулыбался, кивнул, протяжно выдохнул:

– Да-а! Сколько воспоминаний. Хотя я там и проучился всего лишь год!

По дороге я с изумлением поинтересовался у него, как так получилось, что я не заметил его появления.

– А я на автобусе приехал, – усмехнулся Матвей, – я ведь у дальних родственников мамы остановился, – она лежит парализованная, её двоюродная племянница за ней ухаживает. Я денег присылаю на это каждый месяц. Я ведь ещё подрабатываю: рисую иллюстрации в журналы, декорации в Гаагском театре оформляю… Даже один раз картины кое-какие на вернисаж выставлял. Приобрели кое-что…

Мне было непривычно слышать то, как Матвей произнёс слово «мама». В те времена далёкой юности он называл её не иначе как Нина Ивановна…

Здание факультета оказалось там, где и было уже сто сорок лет. Налюбовавшись, я предложил поехать ко мне в гости. Матвей опять поморщился, оттопырив нижнюю губу, неохотно ответил:

– Давай, только не сегодня! Я вымотался смертельно. Пока из Москвы ехали, всю ночь не спал – волновался. С вокзала шёл пешком через полгорода – посмотреть всё хотелось. Потом с мамой сидел – разговаривали, она плакала. Так тяжело на душе было… В гостиницу пришёл – мест нет! У них, видите ли, слёт гармонистов, все приличные номера заняты. Предложили конуру какую-то… Я разнервничался, говорю, за два месяца номер заказал и оплатил в евро! А они руками разводят только: мол, так получилось! Тогда, говорю, деньги верните. Отвечают, что не могут. Выходные и праздники – менеджера нет, без него невозможно, а он будет через шесть дней! Ах, вашу мать, говорю им! Я на всех сайтах этот «Интурист» прославлю, как жульническое гнездо! Опять руками разводят и извиняются. Представляешь, десять лет русским матом не ругался, думал, что забыл! Да куда там! Так что по гостям сил нет ходить, прости, брат!

– Ну, пойдём хотя бы в ресторане пару часиков посидим, по рюмке выпьем, поговорим ещё немного, – упрашивал я Матвея, – столько лет не виделись!

Тот согласился, но явно нехотя. Видно было, что действительно он не в своей тарелке, однако же общения ему хочется.

В двух залах ресторана – непривычная тишина и пустота, несмотря на субботний день. Сбившиеся в кучу тоскующие официантки шушукались в углу и были, скорее, удивлены, чем обрадованы нашему приходу.

Выпив три рюмки водки и закусив овощным салатом и селёдкой с луком и уксусом, Матвей внезапно оживился, заблестел глазами, запечатлел наш не до конца ещё накрытый стол (заказанные горячие мясные закуски ещё не подали) на свой фотоаппарат и заговорил уже веселее:

– А как у тебя жизнь? Расскажи!

Я махнул рукой:

– Жаловаться грех, но и гордиться особо нечем. Работал в уголовном розыске, потом ушёл. Торговал на рынке, теперь вот на заводе прижился, на непыльном руководительском местечке.

– А я тоже в полиции служил. В эстонской, – неожиданно заявил Матвей. – Я ведь гражданство там получил после развала Союза! Тогда большой дефицит русских кадров был – всех, кто языка их не знал, разогнали, а я ведь Таллинский пединститут окончил по специальности: «Эстонский язык и литература», вот и приняли меня. Был участковым инспектором, в Калининском районе… Сейчас он Копли называется. Там одни русские живут… Моряки и шантрапа всякая в основном… Эсты туда и не совались. Я там был и ещё один русскоязычный. Он немец, отпрыск бывших баронов. Он из ссылки, из Казахстана вернулся, и ему дали гражданство безо всякого, как потомку пострадавших от оккупационного режима, – и ухмыльнулся при этом ёрнически.

– Мотя, ты меня извини, но полицейским я тебя не представляю, – со смехом отвечал я ему, – ты же тонкая, творческая натура… И тут такая работа, дурно пахнущая, прямо скажем…

Матвей сложил губы бутоном и разлил ещё водки по рюмкам. Выпили, он смачно крякнул, утёр рот тыльной стороной ладони, выковырял из салата маслинку, сочно прожевал и пробормотал:

– В жизни все надо испытать!

– А что же ушёл из полиции? – поинтересовался я.

– А ты почему ушёл? – хитро прищурился Мотя.

– По двум причинам: зарплату по три месяца не платили в начале девяностых, да и устал морально. До опустошения душевного. Десять лет промотался опером и понял: всё, не могу больше!

– Вот и я морально устал, хотя и меньше твоего отработал, семь лет всего. И понял: не моё! Особенно, когда мой напарник, немец, уволился и в свой фатерлянд укатил! Кстати, у нас детективам очень хорошо платили, мне предлагали в уголовную полицию переходить, но я отказался. Устроился в турфирму, начал экскурсии по Старому городу водить. Поступил на вечерние курсы немецкого, подучился, стал с их туристами работать… Там со своей второй половиной и познакомился.

– Она что же, немка?

– Немка, да. Но гражданка Нидерландов, а в Эстонию приехала со своей кузиной из Германии в надежде, что вернут какую-то недвижимость по закону о реституции, – Матвей опять усмехнулся ехидно, – наивные они все…

Принесли горячее, под него мы выпили ещё, мой старый приятель раскраснелся и произнёс возбуждённо:

– Ух, давно я столько не выпивал! Мы ведь по ресторанам не ходим, только по воскресеньям в бар зайдём, посидим за кружкой пива – и всё. А придут гости – всего угощения: печенье и солёные орешки. Пара бутылок вина, упаковка пива... И сидим – лясы точим, и всё о пустом. Я с этим уже свыкся, но их манеры так и не принял до конца. Правильные они, и большие националисты. Нас, славян, да и вообще всех выходцев из Восточной Европы за предпоследний сорт держат. А последним у них считаются арабы и негры.

Я слушал Матвея, исподтишка его разглядывая, и думал: внешне он прежний – та же пластика в движениях, небрежность в жестах, в манере говорить, зычно смеяться… Только в глазах задора нет. Взгляд у него стал не то чтобы ледяной, но какой-то остекленевший, остановившийся, равнодушный и усталый, словно у бездомного со стажем…

А он замолчал, о чём-то глубоко задумался, наморщив лоб, подперев щёку рукой, и показалось, что его присутствие здесь только телесное, а душа в неизвестной дали, где-то там… Молчание становилось тягостным, и я спросил Матвея не просто, чтобы прервать внезапную паузу, а из любопытства, почти детского:

– Мотя, а как же ты смог эстонский язык выучить?

– А!.. – откликнулся он, вернувшись откуда-то издалека. – Ещё в армии начал… Сначала из интереса – о чём они там говорят между собой. Потом увлёкся. Старался побольше с местными общаться, самоучители покупал, книжечки детские на эстонском, особенно рассказики про Пилли-Рейн, про лебедей Кээка и Тэрэ… Простенькие такие, забавные… Телепередачи смотрел… Даже думать себя на эстонском заставлял! Трудный язык! Но мне так хотелось быть там своим, что я осилил! С немецким куда как легче было! Я его и в школе, и в институте изучал! А голландский и французский – вообще легко дались. Только грамматика у «фрэнчей» дебильная! – Он зычно захохотал, и глаза сверкнули озорно – как у тогдашнего юного Моти.

Мне хотелось ещё порасспрашивать Матвея о его жизни в неведомой для меня Европе, но он вздохнул и произнёс тяжело:

– Ты знаешь, я выпил и осовел… или осоловел… Как правильно?

– И так, и так верно будет…

– Ты запиши телефон моей матери, звони ей, если что, она мне всё передаст. А я прямо засыпаю. Поеду отдыхать. Сколько там платить по счёту?

– Ты – мой гость! Плачу я…

Матвей замялся:

– А удобно ли будет? У нас – каждый сам за себя платит, даже если ты даму пригласил… Или пополам. У нас с моей половиной даже деньги порознь…

Я крутнул головой и фыркнул:

– Мотя, ты же в России! Здесь всё по-другому…

– Да-да… – тяжело покивал он головой с крашенными, коротко остриженными волосами, – в двухтысячном я приезжал сюда ненадолго, маму проведать. А в Москву прилетел рано, взял билет на поезд – решил погулять. Поехал на ВДНХ и заблудился там. Смотрю, двое милиционеров – молоденькие такие… Подхожу, спрашиваю дорогу. Они потребовали паспорт показать. У меня ещё эстонский был, в нём – виза… Я безо всякого протягиваю им. А они говорят: гони триста баксов, а то паспорт не вернём! И ни души вокруг… Я дал – делать нечего… И зарёкся в Россию ездить! А с тобой пообщался в Интернете и так затосковал, так захотелось хоть одним глазком увидеть наше захолустье! Да и маму – тоже. Может быть, в последний раз…

3.     

Потом Матвей пропал на несколько дней. Я его не искал, полагая, что он общается с роднёй после такой долгой разлуки. Однако я обзвонил некоторых однокурсников и сообщил им о том, что наш Артист приехал. Пятидесятилетние мои однокашники так сильно воодушевились, словно нам вновь стало по двадцать лет, и загорелись желанием повидаться. Один из них, живущий в селе, в соседнем районе и единственный работающий по педагогической специальности, велел мне обязательно разыскать Матвея и привезти его к нему в гости, обещая шашлыки и прочие заманчивые угощения. Я позвонил по телефону, оставленному мне Мотей. Ответил он сам и с великой радостью согласился. Ехали мы на машине одного из институтских наших друзей, который уже давно спиртного в рот не брал и уверял, что свою цистерну он выпил и теперь ему хорошо без этого.

Матвея засыпали вопросами: как живётся, какой доход, какая машина у него… Мотя держался не то чтобы важно, но несколько чопорно и отстранённо, отвечал коротко, словно в тягость ему было это любопытство:

– Общий наш семейный доход – тысяча девятьсот евро. Кредит за дом и машину платим совместно, налоги и страховки, пенсионные и медицинские – каждый сам за себя. На еду тоже совместно откладываем.

– И что остаётся? – удивлённо и разочарованно спросил непьющий владелец машины.

– Кое-что остаётся. У нас бензин только дорогой, а еда и различные вещи дешевле, чем здесь. И на те деньги, если тратить с умом, прожить можно. Да ещё и на отдых отложить, – сухо ответил Матвей.

– А машина какая у тебя? – полюбопытствовал второй наш товарищ.

– Была «Рюно» (Матвей так и произнёс), а недавно взяли «KIA», – с достоинством отвечал наш эмигрант.

– А что так скромненько, Мотя?

Матвей пожал плечами с недоумением, и глубокое непонимание отрази­лось на его лице:

– Да что я, марокканец какой, что ли? Это они не успеют приехать, сразу себе шарабаны огромные покупают! И не работают, только катаются. А нам куда ездить? До Гааги в театр или на футбол, по пробкам, и назад! Эти несчастные тридцать километров два часа плетёшься! Я же на велосипеде езжу на работу. Красота! Никаких пробок, велодорожка свободна. На машине – если только дождь поливает… А моя вторая половина пешком на службу ходит. У нас городок – большая деревня. Всё рядом, все знают друг друга. Пятнадцать тысяч живёт всего-то…

Встреча с нашим сельским жителем, занимавшим к тому времени важную должность в районном отделе образования, была, как и следовало ожидать, шумной, радостной и очень тёплой. Увидев изобильный стол, Матвей опять захотел его запечатлеть на фотоаппарат, чтобы показать голландским друзьям. Шашлык он назвал барбекю, чем очень нас развеселил. Скованность и некая отчуждённость первых минут встречи, которая неизбежно возникает после долгих лет разлуки, улетучилась после первых же тостов, и пошла разудалая гулянка старых студентов.

Временами, наблюдая исподтишка за Мотей, у меня возникало ощущение, что он или дичится нашей некоторой развязности в общении, или безмерно удивляется ей. Он изумлённо таращил глаза, громко хохотал, а сам недоверчиво как-то озирался. Может быть, даже хотелось ему высказать что-то такое, сокровенное… Но затем, словно встрепенувшись или что-то припомнив – родное, но давно забытое, делался ненадолго прежним, каким мы знали его тридцать с лишним лет назад.

Наш непьющий друг цедил минеральную воду и с всё возрастающим интересом наблюдал за изменениями в нашем поведении после каждой выпитой рюмки и, казалось, тихо грустил.

Когда все уже достаточно выпили и как следует закусили, решено было отправиться осматривать местные достопримечательности: водопад и усадьбу бывшего предводителя дворянства, представителя древнего аристократического рода, который даже имел собственный герб.

К водопаду ехали свежецветущими майскими лугами, сочно-зелёными, с весёлыми островками ярко-жёлтых бархатистых, ласковых и беззащитных, словно цыплята, одуванчиков. Насмотревшись вдоволь на стремительные потоки воды, несущиеся с небольшой отвесной возвышенности, прохладные, блестящие на солнце ярко и задорно журчащие, двинулись осматривать усадьбу. Она выглядела декорацией для съёмок исторического фильма: обновлённая и ухоженная – вернулся из-за границы престарелый потомок славного дворянского рода и на свои деньги отремонтировал её. Сам же построил себе дом неподалёку, где жил с молодой женой. На обратном пути Матвей восторженно и одновременно грустно вздохнул:

– Да-а! Россия! Какие просторы, какая благодать, господа! А усадьба какова! Молодец этот дворянин… Я вспомнил – тут даже Пушкин бывал! Он дружил с его предками! А вот почему его на старости лет сюда потянуло – понять не могу… Он же и родился уже в эмиграции. Умереть на земле своих предков?! Это такой особый шик или старческое сентиментальное чудачество?

– А ты бы не вернулся на старости лет? – спросил Матвея кто-то из нас.

– Я?! – изумлённо переспросил наш гость, пожал плечами и уверенно ответил: – Никогда!

Но особого значения мы такому ответу не придали. Это дело личное, в конце концов. Хорошо – ответил откровенно и честно! Мы необыкновенно впечатлились и наперебой стали нахваливать этого удивительного старика, вдохнувшего вторую жизнь в захиревшую и заброшенную, ещё недавно опустошённую свою вотчину.

– Молодец-то молодцом, – вернул к действительности всех наш товарищ – местный житель, – да только во время войны он в эсдэ служил… А его двоюродный брат воевал в полку «Нормандия-Неман»! Вот ведь как бывает! А сам этот господин-товарищ-барин – большой оригинал! Приехал в Россию в начале девяностых, купил себе настоящий БТР и отправился путешествовать от Москвы до Сибири. Катался, пока не надое­ло… После бросил его там и сюда нагрянул… Дом начал себе строить и усадьбу родовую реставрировать. Первым показал, что такое скандинавская ходьба… Наши сперва над ним смеялись, мол, с ума дед сошёл, лето с зимой перепутал! А теперь – полрайона ходит… А как-то раз еду по дороге к нам – только асфальт положили, щебёнка везде просыпанная – обыкновенный русский бардак! Смотрю: наш барин граблями щебёнку по сторонам разгребает – говорит, что она мешать будет, отлетит в сторону и повредить может другие машины или человеку в голову попадёт!

– Как же он не побоялся в Россию приехать после службы в эсдэ? – спросил я с изумлением.

– Да он мне говорил, что ни разу в сторону советских солдат не выстрелил во время войны – только книжки пленным читал. Русскую классику, – пожал плечами рассказчик и добавил: – Признавался, что так в Россию потянуло, что был готов ко всему.

И мы с жаром и откровенностью хорошо подвыпивших людей стали обсуждать услышанное. И только Матвей грустно молчал, снова впав в отстранённую задумчивость, словно в анабиоз… Глаза его потухли, стали неподвижны и темны. О чём он тогда сосредоточенно размышлял, так и осталось загадкой. Понимал ли он поступок отпрыска аристократического рода, захотевшего умереть в Отечестве своих славных предков – выходцев из польских земель и служивших русским царям чуть ли не четыреста лет, или с едкой иронией думал: «Сходит с ума богатый старик…»?

Назад, в город, ехали с песнями и хохотом. Наш непьющий товарищ только ухмылялся и качал головой. Прощались шумно, с крепкими рукопожатиями и уверениями друг друга в том, какая славная получилась встреча. Матвей восхищённо произнёс:

– Вы знаете друзья, я как будто снова в юности очутился сегодня. – И добавил с сожалением и грустью: – В Европе такой задушевности нет.

Уезжал он через день, поездом в Москву, оттуда улетал в Таллинн, а из Таллинна – в Гаагу.

Я пришёл провожать его на вокзал. Матвей сидел в зале ожидания, нахохлившись, словно затравленный зверёк, одиноко, и читал какую-то русскую книгу, положив её на объёмистый чемодан на колёсиках. По всему его виду чувствовалось, что пребывает он в тоске. Он не ожидал увидеть меня и обрадовался и заулыбался как ребёнок – искренне. Тоскливое выражение исчезло с лица его бесследно, словно одна маска сменила другую.

В подарок ему я купил православную икону Божией Матери, покровительницы нашего города, и бутылку дорого, качественного коньяка. Вообще-то я купил две, но вторую решил распить с ним в привокзальном скверике, подальше от полиции и посторонних глаз. Мы выпили по стаканчику, я протянул ему бутерброд с колбасой и бородинским хлебом. Глаза Матвея засияли. Он ласково сжимал хлеб пальцами и с любовью говорил:

– Ах, как вкусно! Во всей Европе такого хлеба не найдёшь! Я так по нему скучаю. И ещё – по вяленой вобле с пивом…

– Как твоя поездка? Удалась? – спросил его я.

– Шика-а-рно! – протяжно и восторженно-оживлённо заговорил он, – ходил здесь в театр, в монастырь, просто гулял по слободам. И всё – такое русское, родное, знакомое, и в то же время словно заново открывал для себя. А наше посещение деревни! На всю жизнь запомню. И столько нафотографировал! А какая грязь после дождя была! Я так соскучился по грязи и русскому бардаку, не представляешь! В Париже, за Северным вокзалом – тоже грязь и мусор повсюду. Там арабы живут… Не вздумай в те кварталы заходить, если побывать придётся! Но с нашей грязью не сравнится! Наша – первозданная. Она такой, возможно, и пятьсот лет назад была! – с теплотой и восторгом в голосе заключил он.

Я улыбнулся, еле заметно, криво и подумал с горечью и досадой: «Эх, Мотя! Европейский ты житель! Да мне в Париже в жизни не побывать!» – но с важностью покивал ему в ответ головой.

Вдалеке, в лёгком креазотном мареве, показался приближавшийся и быстро выраставший проходящий московский поезд. Мы наскоро опрокинули ещё по стаканчику и пошли на перрон, где уже суетились отъезжающие. Матвей на ходу доедал хлеб, бережно откусывая и смакуя.

В вагон он зашёл последним, оставил свой чемодан в тамбуре и долго стоял на площадке, даже когда поезд тронулся, всё стоял, махал рукой и утирал со щёк прозрачные слёзы. Я побежал вслед набирающему ход составу и услышал его прощальный крик:

– Мы ещё непременно увидимся! Какие наши годы, дружище!

«Дай Бог!» – грустно подумалось мне. В душе моей внезапно поселилось горькое чувство невозвратной потери. Ощущение бесшабашной юности, всколыхнувшееся с приездом Моти, осело и улеглось на самом дне, там, где хранится самое дорогое и светлое, что было в прошлом.

Мы с Матвеем переписывались в «Одноклассниках» ещё месяца три. Он всё жил воспоминаниями о днях, проведённых на Родине, и по тону его постов, чувствовалось то, какой светлой и радостной была его память. А потом он вдруг внезапно исчез, удалив свой аккаунт. Я настойчиво искал его в других социальных сетях, но безуспешно.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных