Вт, 12 Ноября, 2019
Липецк: +7° $ 63.25 70.42

Елена Бредис. Да не судимы будем...

09.10.2019 05:00:00

История семьи – история страны

С некоторых пор мы стали смотреть на прошлое нашей страны с позиций прокурора. Неважно, будь оно советское или дореволюционное. Так и хочется обвинить, а то и заклеймить. Но прошлое – это не только политические события и великие вехи истории. Это жизнь людей, семей, поколений. Я никогда не думала писать о жизни своего рода. Просто очень любила слушать рассказы отца, мамы, бабули. Почему-то все это очень ярко отпечатывалось в памяти, и я ощущала себя участницей всех, порой весьма бурных, событий. 

Мой дед Эдгар

Я не знаю, как это могло появиться в моей десятилетней голове. Во всяком случае, специально никто меня против латышских родственников не настраивал, это уж точно. В очередной раз родители привезли меня летом к деду Эдгару, на Рижское взморье. Как пенсионеру республиканского значения ему полагалась государственная дача, то есть половина довольно ветхого дома в маленьком местечке Булдури, на самом берегу Балтийского моря. Высокие дедовы регалии были своего рода компенсацией за то, что в 1938 году его, закончившего Коммунистический институт журналистики тридцатишестилетнего редактора газеты в Ростове-на-Дону, в прошлом – комиссара, забрали как врага народа. Моему отцу тогда было шесть лет, но он до сих пор помнит перешептывание родителей: «Арестовывают, арестовывают… по подъездам идут…» Помнит, как однажды ночью во всей квартире зажегся свет. Помнит крепыша-блондина в кожаной куртке, который говорил остальным: «Ребята, потише, пацана разбудите». Бабуля рассказывала, что следователь, к которому она прорвалась на следующий день, только сочувственно развел руками: «Что я могу вам сказать? Смотрите сами, это все, что на него есть». И показал ей папку, в которой было полторы машинописных странички, почему-то на папиросной бумаге. Кажется, деда обвиняли в организации какого-то заговора с целью свержения советской власти. Ему дали сначала десять лет, а потом еще восемь.

Реабилитировали его в 1956 году. Большую часть из этих восемнадцати лет он валил лес где-то в Красноярском крае, потом там же отбывал наказание в колонии-поселении. У нас до сих пор сохранилась его лагерная «книжка», в которой ежедневно отмечались кубометры поваленного леса. Я его уже помню человеком весьма дородным, вальяжным и неспешным. Бабуля же честно говорила, что он и по молодости был слишком ленив не то что для заговоров, но даже и для вольнодумства. Просто время тогда было такое. Когда его собственного отца, старого большевика Эдуарда Матисовича Бриедиса, в 1937 году расстреляли, дед сказал ей только одно: «Откуда мы знаем? А вдруг что-то такое было…» Вера была неподдельная. Свои восемнадцать лет «северов» он советской власти простил однозначно и безоговорочно. И никогда в ней не усомнился. Полдомика на взморье, квартиру в центре Риги и пенсию побольше, чем у остальных, воспринимал как высокую честь и награду за преданное служение. 

Простила ли бабуля жестокого тирана, которого, как в фильме «Покаяние», нас сегодня призывают сбросить в мусорный овраг? Да, простила, спокойно и без надрыва. Хотя сразу после ареста мужа первым делом ее с ребенком выкинули из Ростова в дальнюю станицу Гниловскую, где надо было как-то жить в полуразвалившемся сарае да еще как-то кормиться. Отец вспоминал, что на работу ее никто не брал, а потому и есть было нечего. А еще говорил, что было безумно стыдно ощущать себя «сыном врага народа». Справедливости ради надо добавить, что жители станицы хоть и сторонились чужаков с клеймом, но по мере возможности старались подкармливать.

Впрочем, с возрастом стыд за отца у него прошел. Может, потому что уже после реабилитации дед Эдгар сказал ему: «Запомни, советская власть не ошибается! Ошибаются только люди». Бабуля рассказывала, что в день смерти Сталина у нее было ощущение, что теперь непонятно, как дальше будет жить народ. Отец, тогда уже студент московского вуза, пытался прорваться на похороны вождя, где его чуть не раздавили толпы таких же страждущих.

Скажете — ослепление, зомбирование? Не знаю. Знаю только, что отец всю свою жизнь прожил в полном соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма, который, впрочем, полностью совпадал с его внутренним кодексом чести. Что не сжигал и не выбрасывал свой партбилет, с которым его и похоронили. Что за все годы своего тяжелого детства он, повзрослев, никогда не предъявлял претензий ни стране, ни власти. И даже дающий материальные льготы статус «ребенка репрессированного» не стал оформлять, считая это чем-то постыдным.

Рижские каникулы

Летние поездки к деду для меня были тоской смертной. Неспешность прибалтийской жизни, величественные сосны и вода в море не выше семнадцати градусов особого веселья не добавляли. Рано утром за окном моей комнаты, которое вторая жена деда Нина Георгиевна упрямо закрывала на ночь ставнями, заставляя меня мучиться в кромешной темноте, раздавалась певучая латышская речь. Через щелку в ставнях было видно, как женщина в белом переднике ставит на скамейку плетеную корзину, в которой на листьях папоротника разложена золотистая копченая рыба: миноги и салака – по-латышски ренгес. Или вкусы с возрастом кардинально меняются, или во мне тогда говорила исключительная вредность, но я принципиально в рот не брала этих изумительных даров северного моря. Как, впрочем, и фирменных латвийских глазированных сырков, которых тогда в России и в помине не было. Принципы, конечно, дело хорошее, но сейчас обидно, что я так и не знаю, каковы на вкус копченые миноги. 

Месяц в Булдури превращался для меня в тихое сопротивление. Чопорно-сдержанная атмосфера, которая царила на даче у деда и Нины Георгиевны, приводила меня в бешенство. Дома, в Воронеже, у нас была четырнадцатиметровая комната в коммуналке, где жили бабуля, отец, мама и я. В этой же комнате вечерами собирались туристы, печатались фотографии, пелись под гитару песни и разрабатывались новые горные маршруты. В этом жизнерадостном бедламе я и росла. А потому вписаться в порядки «викторианской эпохи», которые, похоже, санкционировались именно дедом, мне было очень сложно. Например, утром нельзя было весело вбежать на веранду, где был накрыт завтрак. Надо было чинно подойти к дверям, остановиться и отчетливо всем сказать: «Доброе утро!». За «неотчетливость» или излишнюю резвость тебя возвращали обратно и требовали все повторить. Затем полагалось так же чинно пройти на свое место и сесть. С ума сойти. Правда, современные психологи утверждают, что человек, переживший травмирующую экстремальную ситуацию, с помощью такого внешнего порядка пытается как-то упорядочить хаос в душе. Может быть, но тогда я этого не понимала. 

Дело, конечно, не в том, что я категорически не признавала национальную латышскую кухню, к которой меня настойчиво пытались приучить. Хотя фирменное блюдо Нины Георгиевны – молочный суп с салакой – это до сих пор, на мой взгляд, только для экстремалов. Еще не зная подробно всей истории, но «считывая» что-то неуловимое детской интуицией, я всегда видела во второй жене деда «врагиню» обожаемой мною бабули. Эх, знать бы, что эта ненавистная мне «врагиня» станет впоследствии моей свекровью… Короче. Незадолго до смерти дед полюбил приезжать к нам в Липецк и жил тут по месяцу, а то и по два. У нас была уже нормальная трехкомнатная квартира, и двери в ней не закрывались, а гости не переводились по-прежнему. Видимо, по контрасту с рижскими церемониями деду у нас очень нравилось. И вот во время отбывания очередного моего «срока» в Булдури Нина Георгиевна мне сообщает: «Скоро приедет за тобой твой папа, и мы будем решать. Возможно, дедуля переедет жить к вам». Забыв о политесах, я тут же выпалила в ответ: «При чем тут папа? Это решать будет бабуля!» Само собой, расценено это было как хамство, но к тому моменту на мое «воспитание» уже махнули рукой.

В десять лет жизнь видится не только в розовом свете. Она еще черная и белая, без всяких полутонов и оттенков. Это потом уже я поняла, что без Нины Георгиевны дед в лагерях и на поселении просто не выжил бы. Чем могла помогать ему бабуля? Как я уже говорила, после его ареста она оказалась без средств к существованию. Потом началась война, родной Воронеж был оккупирован и лежал в руинах, у нее на руках был сын-подросток, немец гнал по направлению к Курской области. По весне подбирали на огородах мерзлую картошку, варили в чугунке, «солили» для вкуса суперфосфатом. Интересно, не от этого ли у отца всю жизнь были камни в почках? Однажды он случайно подбил из рогатки воробья, и бабуля сварила ему бульон в консервной банке, – это было пиршество. Да все так выживали, нет смысла повторять. 

Я не знаю, почему и за что Нина Георгиевна еще до войны оказалась на поселении в Красноярском крае. Вроде как она была этнической немкой. Но на поселении к концу тридцатых у нее уже было свое хозяйство, какая-никакая скотина. И она стала подкармливать понравившегося ей латыша. Не мне судить ее, не мне судить деда. Но после реабилитации он к жене и сыну не вернулся. Впрочем, буду честной. Он приезжал в Воронеж в 1948 году. Увидел, что бабуля с моим отцом спят на полу и укрываются одним стареньким пальто. И ушел на вокзал. Я не знаю, зачем он приезжал, и не хочу догадываться, по какой причине уехал. После развенчания культа личности и реабилитации он переехал в Ригу и жил там достаточно обеспеченно, имея все полагавшиеся привилегии. Во всяком случае, богаче, чем мои родители-инженеры и бабуля, получавшая 50 рублей пенсии. Но счастлив он никогда не был. Как не была с ним счастлива и Нина Георгиевна. 

«Железные леди» с купеческой родословной 

Бабуля была, конечно, железной леди. Остаться в 34 года одной, с шестилетним ребенком, пережить с ним всю войну, потом дать ему среднее специальное, а затем и высшее образование… И с милой улыбкой, радушно и по-родственному, принимать в гостях бывшего мужа, который в свое время бросил ее, выбрав элементарно более сытую жизнь. Я думаю, она просто понимала, что даже ее тридцатипятилетнему сыну все равно нужен отец. Ну, а деду стал нужен сын, который к тому времени защитил кандидатскую диссертацию и стал проректором по науке политехнического института. Так. Похоже, мои детские обиды за бабулю так и не улеглись. А сама она деда простила. Правда, иногда все-таки говорила: «Если бы он не писал оттуда письма, что мы с Валеркой – это единственное, что у него осталось, я могла бы выйти замуж…»

Вообще женская сила как-то мистически передавалась по бабулиному роду. Сама она была урожденной Затекиной, а ее мать, Мария Федоровна, – урожденной Константиновой. Константиновы были достаточно известны в дореволюционном Воронеже. Нет, никаких дворянских корней и голубых кровей – просто очень зажиточные купцы, хлеботорговцы. В глубине двора на улице Среднемосковской стоял их трехэтажный дом красного кирпича. По правую руку тянулось одноэтажное строение, в котором сдавались комнаты, по левую располагались стойла для лошадей. Короче, постоялый двор.

Почему-то пол в стойлах был засыпан гречишной лузгой – наверное, коневоды это смогут объяснить. Мой отец мальчишкой находил в этой лузге огромные медные монеты – круглые и даже треугольные. Они были очень тяжелые и идеально подходили для игры в «подкоски». Теперь он припоминает, что относились они к тысяча семьсот какому-то году. Нынче был бы раритет. При входе во двор стоял маленький домишко, в котором жили мужик с бабой. Они варили какой-то обалденно вкусный холодец. Так вот, купцы специально останавливались на постоялом дворе у Константиновых, чтобы отведать знаменитого холодца. В итоге в выигрыше были и те, и другие. Вот вам пример «брендирования» собственного бизнеса. 

Сама хозяйка Дарья Константинова – моя прапрабабка – была известна Воронежу своими богоугодными делами. Иными словами, она жертвовала деньги приютам, больницам, привечала у себя сирых и убогих. Это все знали. Когда после революции 1917 года начались погромы, Константиновы прятали у себя евреев. Величественная и непоколебимая Дарья вставала в воротах с иконой, и разъяренная толпа стихала и обтекала их двор стороной. Это к вопросу об «исконно русском антисемитизме». 

А вот доченька, Мария Федоровна, преподнесла родителям сюрприз: взяла да и вышла замуж за Ивана Диамидовича Затекина, а попросту – за Ваньку, который служил у ее отца приказчиком в магазине. Мезальянс! Это был скандал, позор для достойного купеческого рода. Я так и не знаю, почему она это сделала. Сделала, а потом всю жизнь смотрела на своего мужа свысока и пренебрежительно, практически не общаясь с ним. Что, впрочем, не помешало ей родить от него девять детей, трое из которых умерли во младенчестве. 

Прабабкино высокомерие никакой почвы под собой, кстати, не имело. Чистейшей воды снобизм, как мы бы сейчас сказали. Иван Диамидович был умен, начитан, на фортепианах играл так, что на улице люди останавливались послушать. Из приказчиков быстро дослужился до управляющего нефтяными складами Нобеля в Воронеже. Однако в прабабкиных глазах его это, похоже, не подняло. В 1919 году, посреди Гражданской войны, голода и разрухи, он умудрялся «подкармливать» профессора Саратовской консерватории Леопольда Ростроповича, отца будущего выдающегося виолончелиста и дирижера Мстислава Ростроповича. Причем делал это очень тактично и деликатно. Приглашал к себе домой Леопольда Витольдовича и еще несколько музыкантов для домашнего концерта, а потом кормил сытным ужином и тихонько давал с собой продукты. Кстати, рисковал он тогда немало – в 1920 году, когда город заняли красные, Ростропович был арестован «за пособничество белым», суть которого заключалась в том, что по приказу белогвардейского штаба он организовал в Воронеже оркестр. Наверное, именно от отца у моей бабули всю жизнь была такая любовь к классической музыке. 

Вообще удивительно. Без одиннадцатилетнего изучения русского языка и литературы, без всяких ЕГЭ бабуля была исключительно грамотным и образованным человеком. Она вспоминала, как ее начальник «пролетарского происхождения», у которого она работала стенографисткой, говорил: «Вам, Тонечка, хорошо, – вы говорите и не задумываетесь. А я, прежде чем сказать, должен пять раз подумать, чтобы правильно выразиться. Может, мои дети будут свободно грамотно говорить, а может – только внуки». Я, учась в школе, частенько обращалась к ней как к орфографическому словарю.

Первая красавица 

Итак, несмотря на все тяготы революционного времени, чета Затекиных шестерых детей вырастила – трех сыновей и трех дочерей. Почему-то экономические трудности тогда не мешали решать демографическую проблему. Старшую сестру бабули, Александру, я видела только на фотографиях. В старости это была величественная старуха, чем-то похожая на Анну Ахматову. Какой-то монументальностью, что ли. А в молодости на фотографии времен НЭПа она была вылитая актриса Вера Холодная. Вый­дя замуж за архитектора Яна Кенского, Шурочка переехала в Харьков и вскоре была признана первой красавицей города. Понятно, что никаких «конкурсов красоты» тогда не было, а решало все исключительно «общественное мнение». Благодаря мужу-архитектору вращалась Шурочка в кругах «околобогемных» – среди актеров, музыкантов, художников. Помимо всех прелестей такая жизнь имела и свои минусы. Как рассказывала бабуля, нередко гостившая у сестры, Янька Кенский «ходок» был еще тот. Пройти мимо юбки очередной актрисы харьковского варьете было просто выше его сил. При этом, заметьте, он обожал и боготворил свою красавицу жену. Бывает. Шурочка обижалась, уезжала к родителям. Зато вернувшись, она обнаруживала в ящиках комода, на полках или в совсем неожиданных местах спрятанные для нее подарки-сюрпризы: фильдеперсовые чулочки, флаконы духов, модные шляпки. Янька умел красиво любить. Вероятно, он бы так и любил ее до глубокой старости. Тем более что у них уже рос сын Вовочка.

Вот уж воистину, «ее пример – другим наука». Шурочка испугалась. Свою мотивацию она сформулировала бабуле следующим образом: «Сейчас я молода и красива, могу хорошо решить свою судьбу. А если Ян бросит меня, когда я постарею, будет поздно». Судьбу свою она решила. Как выяснилось потом, не дай Бог никому так решать. Она ушла от Кенского и вышла замуж за Михаила Моисеевича Майорова. Это была по тем временам блестящая партия. Я просто приведу из Большой советской энциклопедии перечень постов, которые тот занимал: «В 1918 председатель Всеукраинского ревкома, член ЦК КП(б) У, секретарь Киевского обкома партии; в 1919-1920 в Красной Армии. В 1920-22 председатель Киевского губсовнархоза. В 1922-23 секретарь Одесского губкома и в 1932-1933 обкома КП(б) У. В 1924-27 председатель Астраханского, затем Томского губисполкомов. В 1927-30 заместитель председателя ЦКК КП(б)У, в 1930-32 нарком снабжения УССР. В 1933-34 секретарь Средазбюро ЦК ВКП(б). С 1934 заместитель председателя Центросоюза СССР. Делегат 12, 14–17-го съездов партии; на 15–16-м съездах избирался членом ЦКК ВКП(б)». 

Короче, Майоров по тем временам был фигурой весьма значительной. Из богемных кругов Шурочка взлетела на самый верх партийного олимпа. Вот только счастья это замужество не принесло. Она делилась с бабулей, которая продолжала ее навещать: «Понимаешь, Тоня, я как в золотой клетке живу. Общаемся мы только с людьми соответствующего ранга, просто так в гости ни к кому не забежишь, не поболтаешь. Когда сами гостей принимаем – это какой-то ритуал». Понятно, что такие приемы как небо и земля отличались от веселых вечеринок за полночь, к которым она привыкла с Яном. 

Кстати, так же легко и весело Ян Кенский стал вхож в новую семью своей бывшей жены и часто гостил в доме у Майорова. Бабуля вспоминала, что только во время его приездов глаза Шуры начинали гореть прежним, молодым огнем, а сама она буквально светилась. В 1937 году Майорова арестовали, объявив «врагом народа», в январе 1938 он был расстрелян. Когда забирали деятелей его уровня, автоматически арестовывали и жен. Так Шурочка стала «женой врага народа» и оказалась в лагерях. Как она там выжила – я не знаю. Бабуля допускала, что яркая красота старшей сестры сыграла тут свою положительную роль. 

Пока Шура была в лагере, умер от диабета ее единственный сын Вовочка. После реабилитации она осталась жить в Свердловске, а потом и вовсе перебралась в интернат для старых большевиков. Я помню ее письма бабуле, подписанные «Кенская-Майорова». До конца своих дней она задавалась вопросом: а как бы сложилась ее жизнь, останься она с Яном? Возможно, он изменял бы ей, но никогда бы не бросил, она не оказалась в лагере, был бы жив сын… Ну, судьба, как и история, не имеет сослагательного наклонения. 

Тогда они не победили… 

Война бабулю с сыном, то бишь моим отцом, застала в Воронеже в сорок втором году. Город полностью был под немцем. Жителям были даны считаные часы на то, чтобы покинуть свои дома и двинуться в сторону Курской области по Задонскому шоссе. Свернуть куда-либо по собственному желанию было невозможно: везде стояли патрули, которые заставляли двигаться в определенном направлении. У бабули на руках, кроме десятилетнего сына, были еще совсем старая мать и такой же дряхлый дядя. Передвигались по дороге челночным способом: бабуля на какое-то расстояние перетаскивала тяжеленные чемоданы и тюки с вещами, а потом возвращалась за стариками, чтобы помочь им дойти. Когда на пути попадалась деревня, просились на постой в первую попавшуюся избу. Судя по воспоминаниям отца, в ночлеге не отказывали – люди понимали, что в любой момент кто-то из их близких может оказаться в такой же ситуации. В одной деревне задержались подольше – им разрешили ночевать на полу, подстелив солому. 

Много ли может помнить десятилетний мальчишка? Помнит, как вдруг началась стрельба и прямо около их избы была убита лошадь. Отец до сих пор не понимает, как бабуля умудрилась каким-то кухонным ножом отпилить лошадиную ногу. Это было спасение. Ногу подвесили в холодных сенцах, и до весны так и кормились, отрезая по маленькому кусочку. Когда пришла весна, стали выкапывать мерзлую картошку, подбирать на огородах сгнившую капусту. А остатки конской ноги, увы, протухли. Почему-то ни у кого не было соли, а есть такой «овощной супчик», да еще и несоленый, было совсем невмоготу. Как я уже писала, кто-то нашел мешок удобрения – суперфосфата, который на вкус оказался соленым, тогда еду стали им подсаливать. 

Вообще, судя по бабулиным воспоминаниям, с особыми зверствами фашистов ей столкнуться, слава Богу, не пришлось. Отец вспоминает, что в соседней деревне был своего рода здравпункт, куда съезжались больные со всех окрестных сел. Прием вел врач-немец. Зачем, с какой целью этот здравпункт был организован? Откуда такая непонятная «забота» со стороны оккупантов? Когда у отца то ли от авитаминоза, то ли от недоедания, то ли от того же суперфосфата на ногах стали появляться черные пятна, бабуле ничего не оставалось, как повезти его к немецкому врачу. Тот осмотрел, протянул какие-то таблетки и на ломаном русском объяснил, что ничего страшного нет, все пройдет. Бабуля вспоминала, что в тот момент у нее в голове была только одна мысль: «Отравит!». Видимо, эта мысль отразилась и в ее глазах, потому что немец неожиданно сказал: «Я врач, а не убийца». К слову сказать, таблетки на самом деле помогли.

В другой раз бабуля рискнула спросить у какого-то немецкого солдата: «Вы не знаете, наши далеко?» На что он ответил ей на ломаном русском: «Не надо говорить «наши» и «ваши», лучше говорить «русские» и «немцы». С другой стороны, отец вспоминает, как увидел одного немца: высокого стройного блондина с вьющимися волосами, в черной одежде. Нет, он ни над кем не издевался. Он просто шел по улочке оккупированной деревни и смотрел на ее обитателей как на тараканов. Точнее, вообще не замечал. Для него людей вокруг просто не было. Если бы пацаны вовремя не отскочили, он бы запросто, не сбавляя шага, прошел по ним. Тогда у отца, совсем еще мальчишки, вдруг возникла мысль: «Если они победят, мы для них будем кроликами». Кроликами, свиньями, тараканами… 

Тогда они не победили. И это было общим счастьем для всех: и русских, и украинцев, и грузин, и поляков, и латышей, если брать за пример моего деда. А спустя почти семьдесят пять лет эта Великая Общая Победа нас разъединила, превратив чуть ли не во врагов… Абсурд. Безумие. Слава Богу, что дед не дожил до маршей бывших эсэсовцев в центре Риги. Не знаю, что бы с ним стало. 

Эполеты в тайнике 

О маминой семейной линии я знаю намного меньше. Она сама себя корит за то, что в свое время не проявила достаточного интереса и настойчивости. Знаю, что ее мама, моя бабушка Анна Николаевна, еще до революции окончила гимназию, свободно владела французским и французских писателей читала исключительно в подлиннике. Что ее семья была знакома с Мусиными-Пушкиными. После революции учительствовала, ликвидируя безграмотность. Она рассказывала, что тогда было «не до жиру» и в одном классе могли сидеть и малыши, и вполне взрослые люди. Вот уж где был индивидуальный подход. Профессия учителя тогда была в почете, и к красавице Аннушке все относились с огромным почтением.

Отца своего мама не помнит, но по рассказам матери знает, что он был очень умным и интеллигентным человеком. Они жили абсолютно счастливо, сначала в Ставропольском, а потом в Алтайском краях. А потом в их городке, который носил немецкое название Риддер и где родилась моя мама, появился кто-то из старых знакомых ее отца. И вот тогда выяснилось, что он запойный алкоголик. Страшная это болезнь, непредсказуемая. Ведь почти десять лет держался человек, обожал жену и двух дочерей, а возник на горизонте бывший собутыльник и… Как знать, не появись этот знакомый, быть может, все сложилось бы по-другому. А может, и нет. Поутру целовал жене руки и ноги, просил прощенья. Короче, Анна Николаевна выдержала два запоя, а потом собрала вещи мужа и сказала: «У меня двое детей и работа, я с места сорваться не могу. А ты уходи». Он ушел и пропал из жизни семьи. И вообще пропал. 

Своим отцом мама считает отчима Владимира Федоровича Емельянова. Тоже удивительная судьба. Он был из обнищавшего дворянского рода, еще до Первой мировой войны окончил кадетский корпус по специальности «фортификация». Понятно, что воевал. У нас хранится его фотография в парадном царском мундире с эполетами и саблей. После революции один из его братьев перешел на сторону «красных», а другой вместе с сестрой эмигрировал. Владимир Федорович остался, но погоны спрятал подальше и поступил в Московский энергетический институт, который блестяще окончил. После этого остался работать в Москве. Он был мудрый человек, да и к разгару репрессий ему было уже под пятьдесят. Наверное, поэтому перед тридцать седьмым годом он перебрался на Восточный Алтай: понимал, что в любой момент могут раскопать его биографию, узнать про первое образование. Эта мудрость его и спасла. На горно-обогатительном комбинате он познакомился с Анной Николаевной, безумно влюбился и сделал предложение своей ненаглядной «Аннет». Моей маме тогда было два года. 

Никого другого мама никогда отцом не называла, тем более что он сразу удочерил и ее, и ее старшую сестру. До сих пор помнит, как, заболевая, просила: «Папочка, поноси меня десять раз по комнате!». И он носил, убаюкивал, успокаивал. Была семейная традиция: собираться по вечерам за столом и по очереди читать вслух. Читали стихи Пушкина и Лермонтова, «Слепой музыкант» Короленко, почти наизусть уже знали «Хижину дяди Тома», рыдали над «Оливером Твистом». В юности мама, как и многие подростки, начала вдруг страдать по поводу своей внешности. Особенно ее удручал нос, с которым, как ей тогда казалось, жить просто невозможно. Владимир Федорович садился рядом и спокойно говорил: «Ну, хорошо, сделаем операцию. Ты какой нос хочешь? Как у Соньки?» – «Нее, у нее длинный…» – «Ладно, может, как у Таньки?» – «Нее, она курносая…» – «Может, тогда Иркин примерим?» – «Нее, он к моему лицу не пойдет…» В итоге выяснялось, что мамин нос – единственно тот, который ей нужен. И неразрешимая проблема исчезала. Без пластических операций и консультаций психолога. При помощи одной любви. 

В начале войны, когда обнаружилась катастрофическая нехватка «спецов», про Владимира Федоровича вспомнили. И про его первое образование, и про его специализацию. К счастью, уже не для того, чтобы посадить. Вспомнили и быстро назначили заместителем начальника штаба инженерных войск. По воспоминаниям мамы, ее отец занимался налаживанием переправ, строительством ДОТов, ДЗОТов, укрепрайонов. Он воевал в звании подполковника, так что его офицерский паек позволял семье не голодать. Конечно, это не была жизнь «до сыту», но и не мерзлая картошка с суперфосфатом. 

Королевы «ситцевых балов» 

Послевоенный Воронеж восстанавливался быстро, в том числе и руками пленных немцев. Мамина семья жила в офицерской гостинице, которая была фактически общагой: с коридорной системой и общей кухней на каждом этаже. Но жили все дружно: перед праздниками записывались в очередь на «духовку» – печь пироги. Присматривали за соседскими детьми, всей гостиницей травили клопов, для чего пару ночей спали прямо во дворе, на травке. Было весело и радостно, потому что самое страшное уже осталось позади. Жизнь возвращалась.

Талантливый режиссер Валерий Тодоровский снял нескучный фильм «Стиляги», вот только приврал там уж очень много. Ну не ходили в середине пятидесятых все в серых перешитых шинельках! В восстановленных воронежских Домах культуры по выходным проводились «ситцевые балы». Да, купить красивое платье тогда было невозможно, но в то время девушки и их мамы умели шить. Почему «ситцевые»? Потому что модницы в платьях из шелка или бархата на такие балы не допускались. Ситец – ткань демократичная и доступная каждой. Вот только не надо думать, что это что-то напоминающее нынешние дешевые халаты с рынка. В разряд ситца входили такие волшебные ткани, как батист, маркизет, вольта, вуаль. Это тончайшие, даже полупрозрачные хлопчато-бумажные материалы нежнейших расцветок и с изысканным, как сейчас бы сказали, принтом. В то время они производились в Советском Союзе и стоили в магазине 70 копеек за метр. По тогдашней моде платья шились пышными, под них надевали накрахмаленные нижние юбки. Ну, а дальше – полет фантазии и искусные женские руки. Воланы, рюши, оборки, вышивки… Словно экзотические бабочки слетались на танцпол. В наших семейных альбомах есть мамины фотографии тех лет. Сегодня таких платьев не найдешь в самых дорогих бутиках. Так что не надо красить то время серым цветом. 

Еще один миф. О грызне и склоках в коммуналках, о плевках в чужие кастрюли с борщом и отравлении соседских котов. Может, где-то так и бывало. Но я свое коммунальное детство помню совсем другим. В нашей квартире на трех хозяев в одной комнате вчетвером жили мы, в другой – семья бухгалтера, а в третьей – два маляра, Валентин и Валентина. На маленькой кухоньке всем хозяйкам хватало места, о купании детей договаривались заранее: кто и во сколько. Периодически Валентин устраивал «разборки» со своей женой. На следующее утро он смущенно появлялся на кухне и на бабулин упрек: «Валя, ну разве можно бить женщину?» – неизменно отвечал: «Простите, Антонина Ивановна, но ведь заслужила…» 

По словам мамы, супруга его и впрямь любила «посмотреть налево». Впрочем, «разборки» эти были редкими и жизнь коммуналки в ад не превращали. Зато не было проблем, если у кого-то заканчивался сахар, хлеб или не хватало морковки для супа: соседи тут же выручали. А сегодня в нашем двенадцатиэтажном доме попросить хлебушка не у кого – соседей «знаем» только по совместным поездкам в лифте. Да и не принято это нынче. 

Ну, вот и все, история закольцевалась и вернулась ко времени моих мучительных вояжей на рижское взморье. Да, как вторая жена деда Нина Георгиевна оказалась моей свекровью? Кому расскажи, никто не поверит. Скажут, какой-то мексиканский сериал. Для укрепления семьи Нина Георгиевна настояла на том, чтобы взять детей из детского дома. Одним из них был подросток Вольдемар, ставший после усыновления Вольдемаром Эдгаровичем Бредисом. Когда я познакомилась с ним в Булдури, он был уже офицером-подводником, выпускником Бакинского военно-морского училища. Впрочем, мне было десять лет, и белая парадная форма с кортиком на меня еще не действовала. Зато спустя еще десять лет несчастный и страдающий после развода офицер с седеющими висками произвел на меня неизгладимое впечатление. Вот так и получилось, что де-юре я вышла замуж за «брата» моего отца Валерия Эдгаровича Бредиса, а «врагиня» Нина Георгиевна стала моей свекровью. Опять же, де-юре Вольдемар приходился мне «дядей». Воистину, пути Господни неисповедимы. Зато мне фамилию менять не пришлось. А вы говорите, мексиканский сериал. 

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных