Чт, 18 Июля, 2019
Липецк: +24° $ 63.02 71.01

Игорь Федорин. Две Родины и безграничный мир поэта

12.04.2019 01:16:00
Игорь Федорин. Две Родины и безграничный мир поэта

Я живу для тебя, Понизовье,

И тебя, как умею, пою…


Пишу, пашу, Липлянд-паша,

Живу без лишнего гроша.

Сергей Панюшкин

ЛЕБЕДИЯ И ЛИПЛЯНДИЯ

В жизни и творчестве Сергея Парфирьевича Панюшкина, 100-летие со дня рождения которого отмечается 5 апреля 2019 года, органично слились две малые родины – Волжское Понизовье (в древности именуемое Лебедией) и Центральное Черноземье, которое поэт нарёк Липляндией по названию города, в котором прожил полвека и упокоен на его земле. Одна подарила ему жизнь, наделила волей и силой, закалкой и навыками не пасовать перед испытаниями, выпавшими на его долю (рыбацкая юность, полная лишений, курсантская молодость в Военно-морском училище, сопряжённая с участием в Финской кампании, а затем сражения в Великой Отечественной). Другая – оперила его думы и чувства в поэтическую речь (здесь вышли почти все – а их более тридцати! – книги стихов, прозы, публицистики поэта).

Эти две родины, бассейны двух великих рек, Дона и Волги, – огромная территория, исторически, экономически и духовно неразрывно связанная воедино. Здесь произошли самые значительные события в стране, включая крестьянские восстания Ивана Болотникова, Степана Разина, отсюда пошёл Пугачёв. Здесь родились самые звонкие песни народа. В творчестве поэта эти две родины тоже едины. По сути, степняки-полеводы Центральной России и волгари обрели кровное родство в стихах и прозе Сергея Панюшкина. 

В его книге стихов «Лебедия» (М., «Советский писатель»,1986) идут рука об руку две этих ярких земных стихии, и обе равно отражают глубокий интерес автора и к истории двух своих вотчин, и безграничную любовь к их природе и жизненному укладу. Вот «танцуют ивы на заплёсках на расшалившейся волне» возле овеянного славой его родимого Разина Бугра, где, по преданию, останавливался легендарный предводитель крестьянских дружин. А рядом – другой народный вождь, Иван Болотников, которому «вспомнился, конечно же, Елец – всему начало и всему конец» – город, где хранился арсенал оружия, с которым он намеревался идти на Москву. Здесь же отдана и глубокая дань благодарности нивам средней полосы («хлеб и стол твой – с полей Черноземья»), и такие, бесспорно песенные, строки:

Поле бездонное – 

Злаки калёные,

Звуки во ржи.

Озабоченный бедами, которые сегодня обрушились на обе территории, поэт страдает, видя мелеющую и загрязнённую отходами Волгу («Нет, в Понизовье у меня не отдых, /мне здесь беспечной птахой не кружить, /со мною ивы, камыши и воздух /советуются, как им дальше жить»). Или знакомый ещё по рыбацкой юности ерик Красный, который «стал канавой». И рядом с этими стихами – строки о такой же обмелевшей, но когда-то мощной реке Воронеж, давшей начало Российскому флоту при Петре: «Она России всей светила – теперь без судовых огней».

Рядом со строками, посвящёнными поэту-астраханцу Велимиру Хлебникову, – строки о Кольцове и Никитине, критике Дмитрии Писареве, уроженцах Подстепья. И как разговаривают с поэтом «ивы, камыши, волны» Великой реки, точно так же воды Дона и Непрядвы «свои мне поверяют думы, поют о витязях, сдержавших клятвы». В жизни склонный к шутке, к самоиронии, поэт именовал вторую родину «Липляндией». 

«ТОЛЬКО МЫ ПОЁМ ДА ПТИЦЫ»

Целый цикл в «Лебедии» назван «Думами Подстепья». И, как продолжение темы, вскоре появилась из-под пера Сергея Панюшкина очерковая книга «Напевы Подстепья» (Липецк, 1994), посвящённая творчеству известного композитора А.П. Мистюкова, руководителя народного хора новолипецких металлургов. О трудной судьбе этого человека, подвижнике русской народной песни, создавшего на пустом месте русский национальный хор, автор пишет эмоционально и полемично. Это не просто документальная книга, а яркое научное исследование, напоминание нынешним временам, что такое фольклор и русская песня. И символично, что в образе своего героя и друга поэт встретил такого же, как он сам, «дважды земляка», ибо Андрей Петрович, по рождению тоже сын Прикаспия, после долгих мытарств по стране обрёл, как и Панюшкин, постоянное пристанище в Липецке. Много страниц посвящено творчеству композитора, создавшего песни на стихи Сергея Есенина и хореографическую танцевальную сюиту «Ивушка». Автор книги о Мистюкове, утверждавший: «Только мы поём да птицы», опирается на «языковую простоту народной песенной основы Подстепья, которую осваивали Грибоедов, Кольцов, Никитин, Пушкин, Лермонтов, Бунин, Есенин… Подстепье – их колыбель».

«Я шёл за тобою, как сейнер – по створам»

Читая «Напевы Подстепья», я увидел горячую увлечённость автора в процессе сбора материалов для книги. При этом он обрёл много новых единомышленников и друзей. Коммуникабельность, дружливость – отличительная черта его характера. Мне, проведшему с поэтом многие месяцы в творческих поездках по Вологодской, Архангельской областям и Сахалину, хорошо памятна эта его черта: где бы мы ни находились, он всегда умел расположить к себе людей на всех маршрутах наших поездок. Шли мы к рыбакам и шахтёрам, к оленеводам тундры, выходили на сейнерах в Белое и Японское моря. Причём Сергею Порфирьевичу, в шутку называвшему себя «волком морским» (а ведь воевал на Балтике и тонул при попадании мины в эсминец), капитаны рыболовецких судов «Баку» и «Северодвинск» доверяли штурвал во время похода. И я, понимая, что без его жизненного опыта и сноровки мне пришлось бы куда труднее (ведь я был моложе его на шестнадцать лет и к тому же не имел ни военной биографии, ни его качеств характера), остался навсегда благодарен за помощь, поддержку, жизненные уроки:

Открытость твоя сто друзей 

обретала,

Упорство твоё сто путей 

открывало,

Ведя прямиком к рыбакам 

и шахтёрам.

Я шёл за тобою, как сейнер – 

по створам.

«ВЫПУСТИТЬ ПТИЦУ НА ВОЛЮ»

Так был назван поэтом сборник стихов, вышедший в столичном издательстве «Советский писатель» в 1973 году. Название символично, ибо книга содержала большой цикл о Руси изначальной («Тропы Ярилы»). Автор не скрывал своей глубокой симпатии к ней. И «выпустить птицу» значило напомнить об изначальной вере наших предков, что была надёжной опорой во всех случаях жизни: во всех трудах, в быту, во взаимоотношениях людей, в культуре общения, во всех бедах и праздниках. Тут и Перун, и Ярило, но особенно приглянулись поэту Лад и Лада – два божества, два бога, верующие «она в него, а он – в неё». И еще: «Лад» для поэта – это и «мир в роду», и оберег от козней других богов – Сварога и Перуна.

Долгие раздумья поэта над природой язычества вылились в прозаическое произведение «Горный орёл» (Липецк, 2006). Поэтично повествует автор о нравственных устоях, на которых зиждилось язычество: «Была культура пашни, культура ношения платья, культура возведения капищ, истуканов – скульптур, храмин и кумирен, культура языка…» «Кланялся человек живой воде, кланялся огню, воздуху, которым дышал, кланялся Тверди земной и Небесной, что охраняли его». Была и своя писаная история – легендарная книга Велесова, а как противопоставление Библии – тоже труд о сотворении мира – «Створение», написанный Вещим Бояном.

Красивая, поэтичная, стройная получилась картина, и кое-что из языческих верований, такое как поклонение воде и воздуху как основам жизни, неплохо было бы возродить в наши дни для их обережения. 

«ЗВУК И ОЗОН – С НЕБЕС»

В его книге стихов «Звук» (Липецк, 2004), созданной уже полностью потерявшим зрение поэтом, он всецело предался постижению мира в новой ипостаси – через звук. Он и здесь во всём хотел «дойти до самой сути». Открыл, что «звуки дышат» и переполняют поэта настолько, что кажется: «не дохнуть от звука мне», он, звук – и в его славной биографии помора и воина, и в новом постижении героического наследия предков: «обрёл наследный звук не вдруг», и вообще, по его формуле: «что остаётся от стихов, как не звук единый?» К тому же – «звук и озон – с небес».

Оттенки горечи – в иных звуках, вторгающихся в слух поэта в современной России: «вместо песни – истошный крик». Но и в этом запале полемичности у него рождаются чистые, прозрачные песенные строки о маленькой речушке, даже «праречке», что огибает и ныне бывший приют поэта-липчанина – его «Детинец в устье горевом», славящийся, однако, исторической достопримечательностью, им же самим и открытой: «где жил Боян в слободке Куликовка».

«ЛБОМ НАТЫКАЮСЬ НА ГРАНИТ…»

Мне довелось проститься с другом перед его вечным упокоением в 2010 году. Помню дождливый сентябрьский день, отпевание перед домом, творимое его близким другом и духовником о. Геннадием (Рязанцевым). Провожали поэта всей писательской артелью. Над могилой прозвучали оружейные залпы, как и положено заслуженному воину-ветерану.

А вот на трёхлетнюю годовщину поминок я не смог вовремя приехать. Приехал месяц спустя, аккурат к первым осенним заморозкам. 

Над пустынной кладбищенской аллеей – побитые некрепким морозом, но оттаявшие в скупых солнечных лучах кисти рябин. Голые ветки как-то нелепо топорщатся, указуя в небо острыми угловатыми концами. Унылый пейзаж с пожухлой травой умножал скорбь. Но грустные мысли сразу прошли, едва увидел выгравированный на черной мраморной плите портрет друга. Удалось-таки художнику точно передать главное в облике поэта – его живой, острый пристальный взгляд, отражающий типичное для поэта выражение: будто он прозревает суть событий, фактов, вещей. Вспомнились и свои строки благодарности всем, кто вёл по жизни, «не давал с пути мне сбиться», «негромким словом или
жестом характер будущий лепил» и об осознании вечного долга перед ними. А именно таким человеком в моей судьбе был Сергей Парфирьевич:

Как оправдаться перед ними?

Долг, мной не отданный, томит.

Но поздно: прах присыпал иней,

Лбом натыкаюсь на гранит.

ЧЕЛОВЕК «ЖИЛИСТОЙ ПОРОДЫ»

Причислявший себя по праву к «людям жилистой породы», поэт не переставал удивляться, как же всё-таки сумел выжить после всего, что выдала судьба: «четвертование чумой, холерой, малярией и голодом в волжском Понизовье», а позже – «стужей и голодом на берегах Невы и «Дороге жизни» при сопровождении обозов с продовольствием для блокадного Ленинграда. А ещё были и «смертельные муки в хладных водах Балтики и Тихом океане».

Стихи об этих фактах биографии щедро рассыпаны по всем книгам поэта. Это и строки из книги «Правый борт», где заголовки стихов сами говорят о содержании книги: «На Невском пятачке», «Балтийский Гастелло», «После морского боя», это и блокадная поэма «Былою болью». Но особенно пронзительны строки об «иванах, не помнящих родства», поправших святую память о войне. Горьки, пронзительны эти строки о тех, кого ещё называют «чёрными копателями». Придя на бывшее поле сражения и откопав винтовку, ради забавы палят из неё по солдатскому обелиску. Выстрелы поэт воспринимает как пальбу по себе, ветерану трёх войн. Но, видно, тем вандалам неведома истина: «меня, солдата, убивали, а повалить никто не мог».

Именно таким – непокорным превратностям судьбы, не унывающим в тяжком недуге – Сергей Панюшкин и останется в нашей памяти.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных