Чт, 27 Июня, 2019
Липецк: +22° $ 62.91 71.60

Иван Лубенников. Розовая скатерть

27.01.2019 18:11:20
Иван Лубенников. Розовая скатерть

Повесть

Сырым утренним воздухом дохнула оттепель в приоткрытую дверь. Старик потоптался на крыльце, пощупал подшитым валенком осевший снег, оставив на нем мокрое овальное пятно. Редки и ветрены оттепели в этих краях, особенно в середине зимы. Шумят, волнуются ожившие верхушки сосен, растущих на вершине бугра вокруг лесничьего дома. Качают мерно оранжевые стволы своими игольчатыми головами, осыпая набрякшую поверхность снега мелкой щепой и сухими ветками. По склонам щетинятся осинники, чернеющие пихты и корявые березы, заросшие кустарником. Они тянутся туда, вниз, к протокам большой реки, стоящим ледяной гладью, тронутым только звериным следом и зигзагом наметенного снега.

Старик прикрыл дверь, пересек небольшой двор, огороженный сгнившим бесполезным штакетником и, оставляя мокрый равномерный след, углубился в лабиринт сосновой чащи, как он это делал много лет, зная наперед, что там, с противоположной стороны леса, откроется вся бесконечная глубина этой местности, покрытой лесистыми округлыми сопками, которая сегодня как воронка втягивает измятое плотными серыми облаками небо, несущееся из-за верхушек сосен в необозримую даль, цепляя своим мохнатым брюхом только самые значительные возвышенности.

Внизу, под склоном, парит единственная в этих протоках незамерзающая полынья, согреваемая невесть откуда взявшимися струями теплой воды, поднимающимися со дна. Над протокой ровный холм с отрезанной как ножом вершиной, лишенный какой бы то ни было крупной растительности. Там, на этом холме, он и похоронил когда-то Анастасию и ее младенца.

Анастасию старик встретил как-то невзначай на рыночном развале в районном центре пронзительной холодной весной, наполнявшей воздух вороньими голосами и истошным лаем бродячих собак.

До этого он уже переселился в лесничество, получив в наследство от прежнего хозяина Егорыча добротный казенный деревянный дом с дровяным сараем и небольшим ладным ледником, с глубоким колодцем и огороженным двором. Кроме того, он унаследовал рыжего мерина Послушника при телеге и санях и серо-буро-малиновую суку Дуду, прозванную так за свой протяжный воющий голос. Егорыч был уже совсем стар и часто хворал и потому был призван младшей дочерью в какую-то далекую даль.

После досрочного увольнения из-за конфликта с начальством из армии в звании капитана инженерных войск старик несколько лет работал на лесосплаве, потом охранником на пристани и затем, поняв, что задыхается от безденежья и бессмыслицы, нанялся разнорабочим к геологам, искавшим в окрестных землях железную руду. Но это все работа сезонная, а как коротать длинные, голодные зимы? Его крошечная комнатенка в полуразвалившемся деревянном бараке совсем прохудилась, и ремонтировать ее было не на что. Поэтому он очень обрадовался, когда начальник районного лесного хозяйства, наверняка по наводке геологов, предложил ему освобождающееся место лесника с небольшим, но постоянным жалованием, жильем и сносным снабжением всем необходимым для работы. Местность, которую очертил начальник тупым красным карандашом на расстеленной на столе в голубой комнате карте, он знал хорошо. Знал в том числе деревни коренных жителей: шорцев, кержаков и телеутов. Последние – единственные из местных, кто живет в деревянных домах и содержит хозяйство. Телеуты – непьющий крошечный народец, всего-то две деревни. Высокие, узкоглазые, они спускаются в город раз-другой в год, чтобы пополнить запасы соли, ниток и черного сукна, из которого шьют свои одежды.

Анастасия стояла на рынке в грязной весенней жиже, прямая, тощая, как палка, в коротковатом зимнем пальтишке, держа на прямых вытянутых руках кусок застиранной розовой материи. Ее серое лицо с ввалившимися щеками и усталой темнотой вокруг глаз ничего не выражало. Подле валялась клеенчатая сумка с чем-то завернутым в старую газету. «Скатерть. Купите скатерть. Льняная, почти новая. Недорого…» – монотонно мычала женщина, едва шевеля посиневшими губами. Он на мгновение задержался около нее, посмотрел на одеревеневшие замерзшие руки, мотнул головой и пошел дальше.

В его жизни бывали женщины. Одна была вообще красавица. Полногрудая белокожая буфетчица из офицерской столовки с загадочным именем Дина уже дважды побывала замужем. Она смеялась ему влажным ртом, цепко ухватив своим светлым порочным взглядом его плывущее от сладостного предчувствия сознание. У них все было. Даже неоднократно. Прямо там, в столовой, после закрытия. Он уже было начал обдумывать разные способы связать с ней свою последующую жизнь, как вдруг однажды, подойдя в заветный час к заветной двери, он услышал за ней такие знакомые, кружившие ему голову громкие вздохи. Постояв с минуту, уняв дрожь и желание выломать дверь и разнести все там, внутри, к чертовой матери, он, багровый от напряжения, неожиданно сник, с полной очевидностью обнаружив свою неразрывную принадлежность к огромному миру, где все случайно, где никто никому ничего не должен, ко всему мужскому сословию, в котором его сегодняшний соперник всего лишь такой же, как и он сам, случайный прохожий, остановленный вдруг полным обещаний взглядом. Он понял, что требовать каких-то обязательств – глупо, что и сам не готов давать гарантии. Он как-то смутно и тревожно то ли почувствовал, то ли начал осознавать подспудное неутоленное ожидание любви и надежности, которое живет где-то глубоко внутри, вынуждая его обманываться, утоляя свою естественную природную потребность, ошибочно и ненадолго приподнимаясь над беспросветностью этой серой жизни.

Каждый год в начале осени по первым заморозкам с востока начинают тянуться старатели, кто как: кто пешим, кто по рекам, а те, что поудачливее – на стареньких, разбитых вдрызг автомобилях. Напористые промахивают райцентры, стремясь взбаламутить застоявшуюся жизнь больших городов, а более ленивые оседают на время в населенных пунктах, где можно сыскать свободный угол, добыть за любые деньги пропитание, а главное, найти неистощимое количество спиртного. В магазинах исчезает мужская одежда всех фасонов и размеров, переселяясь на костлявые плечи и задницы несметно разбогатевших на короткое время красномордых мужиков, прячущих при переодевании в обширных карманах новых нарядов заветные грязные узелки с многомесячной добычей. Вокруг снуют перекупщики с косящими от хитрости глазами, слетаются со всей округи: из городов, поселков, со станций и полустанков – разноцветные и разнокалиберные ночные бабочки, влекомые едва различимым запахом благородного металла, готовые любыми способами отработать краткие мгновения обеспеченной и сытой жизни. На время тесные каморки в местных гостиницах, величаво называемые номерами, кухонные кладовые, коридоры в столовых и кафе и просто скрытые от чужих глаз подворотни становятся ложем для поспешно реализуемой страсти, сопровождаемой хриплой бранью и учащенным дыханием, исторгающим из его обладателей запахи дешевой пищи и спиртных испарений. Наутро обезображенные утратой косметической привлекательности женщины и охрипшие, подавленные похмельем мужчины дрожащими руками обшаривают все углы и потаенные места своих одежд, желая удостовериться, что какая-то часть богатств еще цела, что не придется прямо с утра пытаться продать свои новые, но уже сильно испачканные костюмы, желая добыть средства на вожделенную похмельную дозу. «Праздник» тянется обычно неделю-полторы. Первыми исчезают перекупщики, потом начинают редеть ряды жриц любви, а старатели еще долго маячат растерянными призраками по населенным пунктам, пытаясь разыскать свою прежнюю ветошь и хоть как-то организовать будущую жизнь. То и дело возникают ссоры, доходящие, как правило, до драк, кровавых и беспощадных. Города и поселки замирают, втягивают головы в плечи, чтобы не быть на глазах у разорившихся и потому отчаявшихся мужчин.

К своим пятидесяти старик уже видел многое. Попадая время от времени по осени в вихрь старательского досуга, он начинал благодарить свою скудную судьбу за то, что она упрятала его так далеко от населенности, за то, что минуют его своими дешевыми запахами и рваными чулками продажные соблазны и бесплатные надежды. Он уже давно решил для себя, что прозевал все, что только можно прозевать, что его жизнь схватилась, как цементный раствор, и к ней уже не приморозить никогда ни другие дела, ни другие привычки, ни тем более другую, такую же одинокую, душу.

Пройдясь по рынку, так, без видимой нужды, любопытства ради, он неожиданно почувствовал, что непременно хочет вернуться туда, где видел долговязую худую бабу с мертвыми глазами. Если бы его спросили – почему, он вряд ли смог бы ответить. Так, царапнуло. Впервые в жизни он вдруг отчетливо почувствовал, что с этой никудышной женщиной связано что-то очень важное в его будущем. Раньше такого не случалось. Старик развернулся и решительно двинулся назад. Ага, вот и она. Женщина по-прежнему стояла, выпрямившись во всю свою суховатую стать. Только теперь ее взгляд лишился прежней отрешенности и с надеждой уткнулся ему в лоб: «Вам нужна скатерть? Я отдам совсем недорого». Ее голос заметно окреп. «Как вас зовут?» – невпопад спросил старик, как-то виновато оглядываясь. «А вам зачем?» – насторожилась женщина. «Познакомиться хочу, может, вы мне понравились». Он и сам не ожидал от себя такой развязной удали. «Да ладно вам. Есть тут чему нравиться. Лучше купите скатерть, – смиренно опустив глаза, пробормотала она. – Ну, коли хотите, Анастасия». – «Хорошо, а меня Филиппом звать. Будем знакомы!» – «Нет, а по отчеству? Я так не могу». – «Андреевич я. Скатерть я куплю, успокойтесь, только я вернулся не для этого. Сдается мне, что вам непросто. А?» Филипп никак не мог придумать, о чем говорить. Нет у него привычки вот так, запросто, разговаривать с незнакомой женщиной, да еще по-трезвому. «Непросто, – как-то очень тихо ответила Анастасия. – Пять рублей».

«Давайте так, – Филиппа вдруг осенило. – Пойдемте вместе пообедаем в столовой. Здесь недалеко». – «Нет, мне никак нельзя. Пять рублей, это мне на неделю. Давайте деньги, забирайте скатерть, да я пойду». – Женщина упрямо замотала головой. Филипп начал злиться: «Вот вам за скатерть, – он протянул ей мятую пятерку. – И пошли, я заплачу. Вроде как я вас приглашаю...» – «С какой такой стати, у меня есть деньги», – Анастасия гордо вскинула голову. «Ладно, ладно, – сквозь улыбку проворчал старик. – Сумку-то берем?»

Через каких-нибудь десять минут они уже сидели в небольшом зале столовой самообслуживания, выкрашенном салатовой масляной краской. Анастасия после долгих уговоров согласилась взять себе сосиски с макаронами и зеленым горошком и стакан горячего чая с куском черного хлеба. Она понемногу стала оттаивать, оживать и даже улыбаться. Выяснилось, что она вот уже четыре года живет совершенно одна в райцентре, что до этого, после смерти матери, провела несколько лет в родительском доме вместе с братом, пока тот не женился и не завел с женой троих детей. Анастасия шила на старинной маминой машинке и как-то добывала свою долю в общем хозяйстве.­­ Когда же родились и подросли дети, в доме стало невыносимо тесно, и она решила уехать в райцентр в надежде найти себе там посильную работу и кров. К счастью, здесь она встретила очень дальнюю родственницу по отцовской линии, и та, от щедрот, помогла ей устроиться в кочегарку на лесопилке. Там в подвале была комнатка, в которой Анастасия и поселилась. Работа кочегаром была не слишком тяжелой, она топила котел древесными отходами: щепой, корой и обрезками досок. Все было терпимо до тех пор, пока начальство лесопилки не стало продавать отходы, а для топки привозить уголь с соседней шахты. Тут-то и начались настоящие сложности. Уголь оказался для нее слишком тяжелым. Но это бы ладно – она надышалась угольной пыли, и у нее начали болеть легкие. Да так, что она слегла в больницу с подозрением на туберкулез. Подозрение это, слава Богу, не подтвердилось, но она так долго провалялась, что ей вынуждены были найти замену. Из комнатки ее не выселили, а зарплату платить, естественно, перестали. Так вот уже целый год и существует Анастасия: моет, где придется, полы, метет дворы, продает потихоньку материнское наследство, привезенное с собой в большом фибровом чемодане. Сам чемодан она еще в прошлом месяце продала, а вот теперь и последнюю вещь – скатерть.

«Так жизнь и проходит, – Анастасия с горечью ткнула алюминиевой вилкой в застывшую на тарелке макаронину. – Старая уже стала, никому не нужная. Молодая при матери была, после смерти отца. Мама болела сильно, последнее время с постели совсем не вставала. Потом за братом смотрела. Он меня младше на четыре года, не бросишь. Ой, да ладно. Пойду я. Зачем вам это? Спасибо большое! Напоили, накормили, а спать я и сама лягу», – Анастасия улыбнулась как-то по-детски, просветленно. «Да посидите, – Филипп легонько прижал ее рукав к столу. – Чего вам в кочегарке-то делать?» – «Да нечего, разве что в угол смотреть. Так еще весь день впереди. А вот что, давайте теперь я вас чаем угощу!» – воскликнула она, торжествующе вскинув голову. «Это – дело. Сидите, сидите, – Филипп резко поднялся и пошел к турникету. – Вы меня еще угостите, – улыбнувшись, проговорил он и поставил на стол новый поднос с двумя стаканами чая, двумя меньшими стаканами с густой темно-красной жидкостью и тарелочку с двумя ватрушками с творогом. – Замужем-то были?» – «Да куда ж мне с больной матерью и с младшим братом, – мотнула головой Анастасия. – Правда, сватался ко мне один кавалер. Положительный, непьющий, еще до того, как папа помер. Василий… – Ее глаза затуманились воспоминанием. – Погиб он. Вместе со своим грейдером под лед провалился. Как не бывало… А вы что ж, от жены с другими женщинами в столовых вино пьете?» – после короткой паузы подозрительно указала прищуренными глазами на стаканчики с портвейном Анастасия. Филипп рассмеялся: «Нет у меня жены, и не было никогда. Не собрался как-то. – Он поднял стаканчик: – Ну что? За знакомство, что ли, Анастасия. По батюшке-то как?» – «Филипповна», – опустив глаза, прошептала женщина. «За знакомство, Анастасия Филипповна!» Филиппу было весело. По-настоящему весело, как уже давно не бывало. Он испытывал умиротворяющее чувство тепла и защищенности, сидя в этом зеленом, не очень чистом помещении за одним столом с женщиной, которую, как ему, Филиппу, теперь казалось, знает очень давно, чуть ли не всю свою прежнюю жизнь. Его существование вдруг обрело за последний час вполне реальный смысл, который можно объяснить и даже пощупать. И это не станет неприличным поступком, это будет всего лишь проявлением доверия и заботы, спрятанных где-то очень глубоко в недрах души, слежавшихся и невостребованных. Он с удовольствием смотрел, как Анастасия аккуратно и бережно прихлебывает теплое сладкое вино, как она движет губами после каждого глотка, чтобы собрать с них остатки напитка, как она щурится и грустно улыбается чему-то своему. Он неожиданно ощутил себя свободным и могучим, способным все устроить и все превозмочь, способным жить, жить и жить. Единственное, что его беспокоило, что тяжелым камнем лежало на его сердце, это то, что через полчаса, самое большее через час, ему придется попрощаться со своей новой знакомой. Послушник найдет, конечно, дорогу и сам, но уж больно опасно возвращаться потемну в это время года. Ночной мороз прихватит раскисшую за день глинистую дорогу, а там уж гляди в оба. Путь по склонам в темноте не подарок. За себя не страшно, а вот мерина загубить можно.

Филипп нахмурился, стал чертить круглым концом вилки какие-то знаки на несвежей скатерти. «Ой, я ведь вас, наверное, задерживаю, – встрепенулась Анастасия. – Пойдем. Спасибо вам за все, Филипп Андреевич! Хорошо мне сегодня было», – растерянно продолжила она. «Постойте Анастасия… Анастасия Филипповна. У меня есть к вам предложение. – Он мотнул головой, желая стряхнуть оцепенение. – Я, конечно, не молод. В январе уже пятьдесят стукнуло. А вам сколько? Конечно, если не секрет». – «Да какой уж тут секрет. Осенью тридцать восемь будет», – горестно проговорила Анастасия, поднимая и застегивая свою клеенчатую сумку. «Да вы совсем еще девушка». «Девушка…» – эхом отозвалась она. «Так вот, я предлагаю вам переехать жить ко мне в лесничество, если, конечно, вас здесь ничего не держит. Мне не так одиноко там будет». Филипп сам удивился серьезности и уверенности своего голоса. «Я согласна», – неожиданно заторопилась Анастасия. «Нет, подождите, не торопитесь, я серьезно. У меня там хозяйство, дров заготовлено…» – «Я согласна!» – «…на полгода, минимум, керосина достаточно…» – «Говорю вам, я согласна!» – «…с питанием проблем не будет…» – «Филипп Андреевич, поедем! – «…еще несколько мешков прошлогодней картошки осталось, грузди соленые в леднике, брусника моченая…» – «Не нужна мне брусника, я с вами хоть куда поеду». – «…летом рыбалка, зимой охо…» – «По-е-ха-ли». – «…та». Филипп даже немного опешил. «Тогда вам сорок минут на сборы, а то засветло не обернемся». – «А мне нечего собирать, все, что есть, – на мне, остальное в сумке», – Анастасия провела по своей тощей фигуре быстрым взглядом. Филипп резко поднялся, так резко, что сильно тряхнул стол. Стакан из-под чая не устоял, покатился, упал на пол и со звоном разбился. «На счастье, – он подошел к женщине, по-отечески накинул ей на голову ветхий шарфик, безвольно висевший на ее плечах, завязал его под подбородком, застегнул на все пуговицы короткое пальтецо: – Поехали. Была не была».

Послушник привез их в лесничество к тому времени, когда уже начало смеркаться, по-весеннему прозрачно и повсеместно. Он смиренно крошил копытами тонкий вечерний ледок, затянувший лужи талой воды, мерно кивая белесой мордой. Всю дорогу Филипп не переставал рассказывать Анастасии про свою незадачливую жизнь. Он боялся замолкнуть, чтобы не выказать то острое смешанное чувство торжества и тревоги, которое переполняло его с тех пор, как они вышли из столовой. Трудно бывает свыкнуться с таким резким поворотом событий, с неожиданностью и поспешностью собственного решения и тем более с головокружительной быстротой встречного порыва. Тем временем Анастасия, съежившись, обхватив свои бока замерзшими руками, тихо улыбалась, покачиваясь в такт размеренному шагу Послушника.

Дуда встретила приехавших звоном цепи и приветственным воющим лаем. Филипп провел свою гостью в дом, зажег керосиновую лампу и вышел во двор. Там он разнуздал мерина, отвел его в сарай, набитый еще осенью соломой, плеснул ему в миску колодезной воды, набрал за сараем охапку дров и вернулся.

Женщину он застал на том месте, где ее оставил. Только теперь она поставила на пол свою сумку, расстегнула пальто и сбросила на плечи шарфик. «Сейчас затопим, воды нагреем, помоетесь». – «Филипп Андреевич, вы уж называйте меня на ты, а то и просто Настей, вы старше». – «Помоешься, ужинать станем»

Пока Анастасия плескалась за печкой в большом старом оцинкованном корыте, Филипп принес из ледника прошлогодних соленых груздей, моченой брусники и заветный кусок сала, обернутый в тряпицу, прихватил по дороге забытую на подводе розовую скатерть да еще десяток картофелин из мешка в сенях. Картошку вымыл и поставил в котелке в печь, остальное аккуратно расположил на расстеленной на столе Настиной скатерти. Ее хватило аккурат до половины большой мужской столешницы, приспособленной для всего сразу: для питания, набивания патронов и нарезки всего необходимого в скупой одинокой жизни. Филипп с хрустом потянулся, но обычного удовлетворения не испытал. Его начинало раздражать накопившееся за предыдущую жизнь отсутствие порядка и уюта, на которое прежде не обращал внимания. Крякнув, он протер кухонным полотенцем висящее между потемневших окон старое зеркало, подернутое вековой матовостью и усыпанное, как древесными лишаями, раковинами на серебряном обороте. Он слонялся по комнате без видимой цели, хватаясь то за одно, то за другое, пока из-за печи не появилась, как видение, Анастасия, завернутая в старую, но чистую простыню, выданную им ей перед мытьем, и накрученным на голове тюрбаном из дырявого вафельного полотенца.

У Филиппа даже перехватило дыхание. Рядом с ним, в его не привыкшем к простым человеческим радостям холостяцком доме, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки стояла женщина. Теплый свет керосиновой лампы сделал ее неузнаваемой и загадочной. Он зажег потухшие было глаза мерцающим блеском и наполнил цветом и объемом ее щеки и губы. Под протертой его боками простыней дышит щупленькое женское тельце. Она совсем близко. Это не мираж, не плод разыгравшейся фантазии, не результат томительных ожиданий или воспоминаний. Никуда не надо торопиться, не надо спешить получить свое. Все впереди. Какое оно – это все – неизвестно, и есть ли оно вообще – тоже вопрос. Только теперь каждый крошечный закоулок его существа охвачен одновременно необъяснимым трепетом и смятением, трепетом, смятением и томительной болью. Если бы Филипп не забыл эти слова, он смог бы себе все объяснить, но теперь ему ведомы были только чувства, которые сейчас смешались в общем движении его неизбалованной одинокой души. Но откуда эта боль? «Ах да. Уже пятьдесят. Большая часть жизни позади. Неужели поздно?»

«Спасибо вам, Филипп Андреевич. Я давно так не согревалась», – каким-то другим голосом проговорила Анастасия.

«Садитесь. То есть садись. Будем ужинать, – прохрипел Филипп, широким движением указывая на стол: – Видишь, скатерть пригодилась».

Ели долго, не торопясь, как будто желая отодвинуть подальше тот момент, за которым по-настоящему начнется совсем другая жизнь. Филипп боялся. Впервые боялся неизвестности, таящейся в укромных углах его дома, особенно там, где ютится деревянный топчан, старательно заправленный по сегодняшнему случаю. Раньше все бывало гораздо проще. Женщины сами подавали знаки. Достаточно их распознать и снабдить мимолетную встречу чем-то сладким или, еще лучше, спиртным, как все происходило само собой, начиналось и заканчивалось примерно одинаково. Он несколько раз уже пожалел, что не прихватил там, в столовой, бутылку портвейна, вполне отдавая себе отчет, что сегодня совсем другое дело, что сегодня это не годится.

Филипп видел и понимал, что Анастасия тоже боится, может быть, больше, чем он, что ее показная веселость – это только ширма, которой она пытается прикрыть свою тревогу и беспомощность, что она все чаще и чаще смотрит невидящим взглядом на тарелки, на остатки еды, озираясь порой вокруг, зябко поводя плечами. Ему было жаль эту женщину, ему было жаль себя, жаль того времени, которое так безвозвратно и бесполезно прошло, оставив их теперь, неожиданно, наедине друг с другом.

«Ну что, пора спать, – Филипп накрыл тарелкой котелок с оставшейся картошкой: – Ты сыта?» – «Да, – Анастасия выпрямилась, как пружина, но голос ее сорвался: – Я не умею спать. С мужчиной. Я не пробовала. Я ничего не умею. – Она, не отрываясь, смотрела ему в глаза. – Я боюсь, вам не понравится. Все было так хорошо, но теперь я боюсь. Я дура, полная дура. Старая дева».

Филипп изумленно вытаращил глаза. «Час от часу не легче». Теперь ему становилось понятно напряжение, висящее весь вечер в нагретом печкой воздухе. Он никогда не считал себя бывалым ловеласом, но какой-никакой опыт у него был, но чтоб девственница, да еще на старости лет…

«Спать-то все равно надо, уж за полночь, – Филипп ухмыльнулся: – Смотри. Выбирай. Можешь на полок за печкой лечь. Там постлано и тепло. Можешь на мою лежанку, тогда я на полок пойду. А можем на лежанке вместе. Выбирай». – «Я за печку», – прошептала, опустив голову, Анастасия. «И правильно, – с облегчением выдохнул Филипп. – Нам с тобой сегодняшнего дня хватит». Он чувствовал, что его физические и душевные силы давно на исходе. Еще бы, пережить столько всего за несколько часов. Этого могло бы и на полжизни хватить.

Однако сон не шел. Уже и половина луны проплыла поперек окна и скрылась справа за переплетом, а Филипп все никак не мог унять учащенное дыхание. Он то вслушивался в воцарившуюся в доме тишину, то пытался представить себе их будущую жизнь, что никак не получалось. Наконец он поднялся, пошарил за банкой с солью на висящей у входа полке, достал оттуда заветную пачку «Беломора». Курил Филипп теперь редко, то ли из экономии, то ли из-за отсутствия курящей компании. Нащупав там же коробок со спичками, он, пригнувшись, вышел в сени, аккуратно притворив за собой дверь. Морозный воздух со двора пахнул на него весенней свежестью, принеся заодно еле различимый крик далекой ночной птицы.

Вернувшись, Филипп обнаружил на своей лежанке в углу, у стены, светлое пятно свернувшейся калачиком Анастасии. Он прилег рядом и натянул на нее и на себя свое широкое одеяло. «Я теперь не должна спать отдельно от вас, Филипп Андреевич», – прошептала она скорее стене, чем ему. «Спи, девочка. Спи пока. Утро вечера мудренее»...


Полностью повесть читайте в печатной версии журнала "Петровский мост",
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных