Вт, 12 Ноября, 2019
Липецк: +7° $ 63.25 70.42

Леонид Винников. Всем миром

09.10.2019 07:28:00
Леонид Винников. Всем миром

Рассказы 

20 августа 2019 года исполнилось 80 лет со дня рождения Леонида Ивановича Винникова. Известный липецкий журналист и литератор ушел из жизни в 2013 году. Сегодня мы публикуем его рассказы о военном детстве, которое было главной темой в творчестве писателя. Большинство произведений из этого цикла в свое время печатались в «Петровском мосте».

ПОДАРОК ДЕДА МОРОЗА 

В хате Ивановых наряжали новогоднюю елку. Елки, впрочем, не было. Была ветка сосны. И даже не ветка, а кривая рогатулька, утыканная редкими изумрудными иглами. Рогатульку со двора школы, где на зимние месяцы разместили госпиталь, принес Вовка. Вовкой, собственно говоря, называла этого хлопца родная мать, телятнина Надежда. Для всех других он был бойцом Красной Армии Ивановым. Боец Иванов по причине контузии обретал на побывке в родительском доме. Отсыпался и читал Льва Толстого. Но каждое утро по приказу свыше посещал госпиталь. Там, в знакомом ему до каждого известкового пятнышка на стенах классе, где Вовка просидел за партой десять лет, однокашница Танька, упакованная в белый халат, отдавала металлическим голосом команду: 

– Раненый, снимайте брюки! 

Вовка заливался жарким румянцем и дрожащими руками расстегивал брезентовый ремень на гимнастерке. Танька отламывала пинцетом утолщенный кончик ампулы, вводила в самое ее нутро даже на вид холодную как змея иголку шприца. Вовка бледнел и брюки мешком падали на его кирзовые ботинки, закрывая собой чистенькие, выстиранные в щелоке самолично рядовым Ивановым холщовые обмотки. 

– Рядовой, – глумилась Танька, – вы опять не умывались? 

– Как это? – терялся Вовка. 

– А под носом! – указывала медсестричка. 

Вовка хватался рукой за верхнюю губу и молчком ложился на топчан. Обиду таил в себе, не пререкался. Да и что тут скажешь, если усы не росли. Уже третью неделю Вовка не брился, памятуя наказ бывалых сослуживцев: хочешь, чтоб женщины за тобой табуном ходили, имей усы. Табуна Вовке не требовалось. Требовалось мужественным видом, суровым обликом закаленного воина, прошедшего огненные и водные преграды, наповал сразить Таньку. Но усы расти не желали. Под носом вкривь и вкось появлялась не блистающая чернью упругая щетина, а едва пробивались рыжие хилые пушинки – как в солдатской присказке: три татара по четыре становись. Вовка грустил и даже жгучий укол медицинского шприца не выводил его из состояния меланхолии. 

– Ну вот, последний! – объявила Танька. – Что с тобой дальше будет? 

– Я боец! – ответил Вовка, застегивая ремень. – Завтра медкомиссия – и на фронт. Спасибо за лечение! 

– Да я не про то, Вов, – сказала Танька. – Сегодня же последний день старого года ... 

– Ё-моё! – изумился Вовка. – Я и забыл. Что же нам делать? 

– А помнишь, какая у нас в школе ёлка была перед войной? 

Мы весь вечер тогда гирлянды из бумаги вырезали и клеили. А теперь и бумаги нет. Зато ёлка есть... 

Танька поманила Вовку к окну. 

– Видишь вон тот сарайчик? В госпиталь для раненых сосну привезли. А одну ветку отрубили, я её и спрятала. Забери, вечером и устроим встречу Нового года. 

...И вот ёлку наряжали. Вовка выволок из погреба ведёрко с песком. Песок припасали для хранения морковки, но на морковку был недород, и ведёрко пригодилось в самую пору. Вовка воткнул в него рогатульку, а ведро обмотал газетной страницей, вырезав ножницами вверху её всякие острые зубцы и плавные полукружья. Со своей пилотки Вовка снял красную звёздочку и ниткой привязал её на верхушку ветки. Алая эмаль звёздочки очень даже ярко пламенела в тусклом свете семилинейной лампы. Танька вдруг сказала: «Ну начисто у меня с вами память отшибло!» – и вытащила из кармашка своего госпитального халатика пакетик. Развернула, а там вата. Клочки желтоватой ваты нанизали на сосновые иголки, и показалось, что на рогатульку просыпались хлопья снега. Затем Вовка извлек из-под лавки солдатский сидор и вывалил своё боевое имущество на стол. Бязевую рубашку и серые кальсоны с завязками, покраснев, запихал обратно в мешок. Туда же отправил и запасные обмотки. Осталась россыпь патронов разного калибра и какие-то железные штучки с верхушками разных цветов. 

– Детонаторы! – пояснил Вовка. 

– Красивые ... А для чего ты их таскаешь? – спросила сына Надежда. 

– Да мало ли ... – смутился Вовка, и женщины вдруг поняли, что рядовой Красной Армии Владимир Иванов как был мальчишкой, так им и остался. Несмотря даже на его боевую контузию... 

– Господи! – вздохнула Надежда. – Тебе бы, Вовка, в цацки играть, а ты на фронт... 

– Ты, мать, панику не наводи ... Бери вот нитки, да привязывай к елке патроны. 

Патроны, короткие и длинные, с тупыми и острыми пулями, бронзовые и с металлическим отливом, тихо покачивались на сосновой ветке, бросая на белые стены хаты тусклые блики. 

Пахло в хате хвоей, лесной свежестью. Черная тарелка репродуктора, висящая на кухонном простенке, вдруг захрипела, завибрировала толстой черной бумагой, и хата наполнилась ясными, чёткими, торжественными звуками. Били Кремлевские куранты. Уходил в череду минувших веков 1941-й год... 

Надежда подняла рюмку. 

– С новым счастьем, мои детушки! 

Лихо выпила, бросила в рот жменьку квашеной капусты. 

– Ну вы празднуйте, а я к подружкам, – и, набросив шубейку, исчезла в морозном пape, хлынувшем из сеней через открытую на секунду дверь. 

Вовка и Танька остались одни. О чем они говорили и что делали, никто никогда не узнает...

Вовка утром был медкомиссией признан годным к несению строевой службы, и уже в полдень, закинув за плечо вещмешок, куда Надежда впихнула кусок сала, полбуханки хлеба и бутылку с молоком, заткнутую тряпицей, отправился пешком по санной дороге на Калач. Попутчиков ему не нашлось, а ждать Вовка не стал. Где-то в центре России, близ Москвы его ждал фронт. Перед уходом он вытащил из кармана и сунул в руку Таньке пакетик. «Это тебе подарок от Деда Мороза!» – сказал весело Вовка и сбил свою ушанку на затылок. В госпитале Танька развернула пакетик. Обнаружила ту самую, с новогодней елки, красную звездочку и записку: «Ушёл на защиту Советского Союза. Тебя так и не поцеловал. Вернусь с Победой, отдашь долг в миллион поцелуев. Очень прошу тебя – дождись...». 

После одной из атак лежал росточком маленький Вовка на бруствере траншеи, и снег не таял на его мальчишеских пухлых губах. Двое пожилых солдат ломами долбили бетонную твердь стылой земли. Перед тем, как опустить тело солдата в последнее пристанище, его накрыли плaщ-палаткой. 

– Жалко хлопчика! – сказал один из пожилых. – Наверное, и женщин ещё не знал. Нецелованный ... 

– Много их будет. Нецелованных. До Берлина шагать да шагать ... 

И солдаты взяли в руки лопаты. 

СЕНО ДЛЯ ПОБЕДЫ 

В темных сенях Анна нащупала на лавке топор, и рукоять его, покрытая кристаллами льда, обожгла ладошку. Отодвинув щеколду, она толкнула дверь и с натугой перешагнула порог. Гудели, свистели, скрежетали промёрзшие стрехи соломенной крыши, на крыльце вихрился чёрный сугроб, лицо и грудь словно обстреляли мелкой ружейной дробью. 

Пятые сутки над селом дул калмык – едкий ветер с острыми льдинками и катышками дикой степной пыли. Траурной глыбой нависала над Старой Криушей прежде сахарно рафинадная Меловая гора, чернью отливали стежки-дорожки, черный пар от черной воды поднимался над сельскими колодезями... 

Выбрав закуток у стен сарая, Анна тюкала топором по терновому бревнышку. Дрова были на исходе, можно сказать, дров вообще не было, только вот этот тугой, неподатливый хлыстик. Дай бог здоровья соседскому пацану Веньке – себе где-то сподобил растопку и в Анин двор забросил хворостину. Какое-никакое, а тепло в хате будет... 

– Анка, ты где? – сквозь гул калмыка донесся голос подружки Настасьи. 

– Да здесь я. Иду! – отбросила топор Анна. 

– Собирайся, девонька! – частила подружка. – Беда у нас... Ой, лышенько... 

Окна хаты дребезжали, и казалось, вот-вот выскочат из рам, и ветер заполнит горницу темным, как ночь, снегом. Настя потуже затянула узел платка на шее, плюхнулась на лавку. 

– Ой, коровки-то наши... Все как одна попадали. Лежат, бедные, глаза повыкатили. 

Не дослушав, Анна как была в валенках на босу ногу, так и выскочила за дверь. Бежала к скотному двору, до колен проваливаясь в сумрачные сугробы. Валенки тяжелели, наливались мокротой. 

У скотного двора, темнеющего рёбрами раскрытой крыши, гомонила толпа. Одноногий бригадир Пашка, держа оба костыля под мышкой левой руки, правой указывал куда-то вдаль и хриплым от сна голосом требовал принести вожжи и веревки. «А у кого их взять?» – спрашивал какой-то хлопец, и Пашка орал, что и вожжи, и верёвки должны быть у конюха – деда Митрия. Побежали за вожжами. 

Анна сквозь щель между косяком и дверью, оторвав на ватнике пуговицу, протиснулась в коровник. У его стен громоздились конусы нанесённого сюда калмыком чёрного снега, а между сугробами, как стожки бурого сена, лежали пять коровёнок. Морды и хвосты откинуты, бока в комьях прилипшего навоза, намертво впаянного морозом в жесткую шерсть животных. Над гулким пространством коровника потрескивали под напором ветра стропила, комочком серой тряпицы валялся на полу сбитый на лету калмыком воробей. 

– Хоть одна-то жива? – спросил Пашка и вытер чёрное лицо красноармейской ушанкой с эмалевой звёздочкой. 

– А я знаю? – сказала Анна и опустилась на колени у своей пригожей Зорьки. Прикоснулась ладонью к мохнатому лбу, прошептала: «Зоренька, милая, что с тобой?» – и Зорька шевельнула головой, открыла белые с красными прожилками глаза. 

– Пашка, да она живая. Дышит! 

Пашка нахлобучил ушанку на голову, резко вертанулся, аж костыли застонали. 

– Ну где там верёвки? – крикнул и добавил в три этажа. 

Три деда и десяток безусых пацанов мал-мала меньше – все мужское население Старой Криуши – молча, как на похоронах, подсовывали верёвки и вожжи под тела коровёнок, привязывали их одним концом к поперечным балкам хилого строения и всей ватагой, тужась до звона в ушах, силились поднять, подвесить животных над скользким, ледяным полом. Не получалось. 

– Колька! – распорядился, наконец, взмыленный бригадир. – Беги за бабами. Скажи, помощь нужна. 

Причитая, вытирая слёзы и сопли рукавами задубелых ватников, бабы тем не менее дело сделали. Коровёнки зависли меж балками и полом, едва касаясь копытами черной пороши внизу. Пашка прислонил костыли к пустому коробу кормушки и сказал, еле шевеля губами, но так, что его слова все услышали. 

– А дальше что? В колхозе ни былинки. Последнюю солому с крыши сняли и скормили. Чем коров питать будем? Раненым в госпитале молоко нужно. А передохнут коровы, и детишкам нашим хана. 

В жменю кашлянул конюх Митрий, подал голос: 

– Предлагаю зарезать. Хоть мясо будет. А передохнут – ни мяса, ни молока. 

– Ты бы, дед, помолчал, – одернула Митрия его вдовая дочка Клюва. – Кроме коров, у нашего колхоза ни кола ни двора. Коней забрали на фронт. Туда же и фордзоны ушли. А на чём весной пахать будем? Не посеем, все с голоду околеем. Надо коров спасать. Расклад такой, что, как ни крути, а им плуг таскать. Пашка, чего в рот воды набрал? Иди в райком, хоть стожок соломы – неужто во всём районе не найдут? 

– Я в райкоме все пороги оббил, – сказал Пашка. – Предлагают искать внутренние резервы... 

Пашка вздохнул, половчее приладил костыли и зачиликал к воротам. 

Калмык чуть поутих, но всё так же сек лицо дробью ледяных зарядов. Отворачиваясь от ветра, Анна при тусклом свете чёрного солнца рассмотрела на стене коровника намертво прибитый гвоздями ошметок некогда четырёхметрового кумачового транспаранта. Ветер растрепал, измочалил, оборвал начало, середину и конец лозунга, и теперь на нём значилось: « ... всё ... для ... беды!» 

Вздрогнула Анна, что-то в сердце кольнуло. «Господи! – прошептала. – Какая ещё нам беда сулит? Вон их сколько – не перечесть». Вспомнила, как в первые дни войны они с Олегом елозили на коленках по полу клуба, выписывая на кумаче буква за буквой гордый призыв: «Всё для фронта, всё для победы!». Когда дело сделали, Олег обнял её, поцеловал в губы. «Ты меня жди! Я вернусь с Победой!». И не вернулся, сгинул в боях под Москвой... 

Ночью ей, как часто бывало, приснился без вести пропавший муж. Будто бы он нашёлся и приехал в село на излечение. Слепой, с выжженными глазами. Рассказал, что в одном из боёв немец хлестанул по нему огненной струёй огнемета. «Теперь я тебя никогда не увижу, моя ласточка, моё солнышко!» – говорил муж и слёзы текли из-под его красных век. Потом она водила его по селу. Зашли в тёплую конюшню, где хрумкала соломой жеребая Буланка. Не миновали и коровник – место работы Анны. Олег потрогал вожжи, на которых висели впавшие в голодный обморок коровёнки, и вдруг сказал, как обрезал: 

– Плохо же вы, товарищи колхозники, стараетесь для победы. А мы на фронте крови своей не жалеем, защищая вас! 

После этих слов пригорюнился Олег, потом стёр с лица рукавом шинелишки слёзы и исчез, растаяв в воздухе. Как будто его и не было... 

Утром у Анны ломало каждую косточку. Кое-как она развела огонь на загнетке печи, вскипятила воду, выпила кружку морковного чая. Снесла теленку Борьке в хлев ведро с пойлом, куда нарезала два тощих хвостика свёклы, да вытрясла из мешка жменю отрубей. Борька глянул на нее влажными печальными глазами, потёрся мордой о ватник и потянулся к ведру. Тут-то Анну и осенило. Забыв о болячках, девчушкой выскочила из хлева и полетела по улице, едва касаясь валенками черного снега. Слава богу, конюх Митрий на рабочем месте присутствовал... 

В полдень к скотному двору подъехал возок, нагруженный сеном. Пашка, орудуя костылем, отдирал от стенки ошметки кумача. Натянув вожжи, Анна остановила возок и сказала Пашке: 

– Вот привезла ... Куда сваливать? 

– Можно в хлев, – растерялся Пашка. – А где ты взяла? 

– Летом накосила. 

– Так это твое? А как же твой Борька? 

– Не пропадет. У меня еще солома на крыше есть. На черный день. 

Пашка, хрумкая по снегу костылями, подошёл к воротам и сказал: 

– Ну если так ... У меня тоже сенца малость найдется. Да и у других... Ты сгружай воз пошустрее... Скоро Буланка потребуется... 

Отойдя на несколько шагов, остановился, о чем-то подумал и повернулся лицом к Анне: 

– Ань, у меня там белила сохранились ... Может, перепишешь лозунг? 

– А зачем, Паш? – ответила Анна. – У нас и без лозунга Победа будет. Вот всем миром спасём коровёнок ... 

И с размаху воткнула вилы в пахучее сено. 


Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных