Пн, 09 Декабря, 2019
Липецк: $ 64.08 70.55

Михаил Смирнов. Два рассказа

12.04.2019 10:06:30
Михаил Смирнов. Два рассказа

Михаил Смирнов – прозаик, лауреат ряда литературных премий и конкурсов, живет в Салавате (Республика Башкортостан). 

Два рассказа

А над рекою рассвет

Борис долго стоял на станции, ожидая попутку. Уж было отчаялся, подумал, придётся пешком до деревни добираться, как вдалеке появилось облачко пыли. Порывом ветра донесло шум грузовика, и через несколько минут машина залязгала, зашлёпала разболтанными бортами, заскрипели рессоры, и она остановилась.

– Эй, парень, куда тебе? – пригнувшись, шофёр выглянул из кабины. – Прыгай ко мне, а то пешим пойдёшь. Тебе нужно было на большак отправляться, а не стоять на станции. Здесь редко машины проезжают. Считай, повезло, что я появился. Запрыгивай! –Шофёр с лязгом распахнул дверцу.

– Нет, спасибо, я лучше в кузове поеду, – сказал Борис и забросил старенький рюкзак в кузов. – Мне в Петровку нужно. Добросите?

Сказал, ухватился за край доски, подтянулся и одним рывком взобрался в кузов.

– Я в Алёхино направляюсь, – опять крикнул шофёр. – Высажу возле речки. А там по тропке дойдёшь до своей Петровки.

Взревев мотором, старенький грузовичок загромыхал по ухабистой дороге.

Борис стоял в кузове, держась за кабину. При такой тряске невозможно было усидеть, того и гляди на ходу вылетишь. Он стоял, крепко вцепившись, и щурился от холодного осеннего ветра, потом поплотнее запахнул тёплую куртку и опять ухватился, когда машину неожиданно тряхнуло. Борис смотрел по сторонам. Всё знакомое вокруг. Казалось, за три года, пока его не было, ничего не изменилось. Тёмной зеленью стоит густой еловый лес, а там золотом сверкнули берёзки, костром полыхнул боярышник, и отовсюду горьковатый запах пожухлой травы. Разбитая дорога, по которой почти каждый день приходилось мотаться с агрономом по полям и деревням. А вдали темнели горы. Казалось, до них рукой подать, но они далеко. Мелькнули чёрные лоскуты полей. И опять потянулись придорожные кусты, изредка мелькала река Шумелка. Казалось, всего два года не был – не так уж и долго, но, казалось ему, очень долго, точно время остановилось, с тех пор когда сообщили, что его Катюшка выходит замуж и он помчался в деревню, чтобы украсть, увезти её. И болью полыхнуло в груди…

– Эй, что застыл? – донёсся голос шофёра, и он выглянул из кабины. – Я уж боялся, что на ходу вылетишь. Всю дорогу поразбивали тракторами да комбайнами. Давно бы домчались, а теперь словно черепахи плетёмся, – и опять повторил: – Что застыл-то? Передумал в Петровку ехать, тогда у нас оставайся. Нам люди всегда нужны. Был бы человек, а работа найдётся.

– Нет, спасибо, – Борис мотнул головой. – Я лучше в Петровку. Давно не был.

Он скинул рюкзак и перемахнул через хлябающий борт.

– Слышь, а я узнал тебя. – Шофёр с любопытством взглянул на Бориса. – Ты же практикантом в колхозе был, да? У Василь Макарыча в помощниках ходил. Я помню, вы ещё к нам приезжали, по полям мотались. А зачем приехал? Опять практика или решил в деревню перебраться?

Шофёр подмигнул и неопределённо покрутил в воздухе грязной рукой.

Борис нахмурился. Искоса взглянул на шофёра.

– Да, Василь Макарычу помогал, – буркнул он, вскидывая рюкзак на плечо. – Сюда перебраться, а зачем? Меня никто не ждёт. Сейчас осень. До диплома осталось всего ничего. После защиты куда распределят, туда и уеду, – и повторил: – А здесь никто не ждёт. 

– Понятно, – закивал головой шофёр, а потом ткнул пальцем: – А эта пигалица… Как же её… Всё на обрыве сидели... – Он запнулся, видать, вспоминал и, не вспомнив, махнул рукой: – Ладно, бывай, парень. Я помчался.

Он захлопнул дверцу, опять взревел мотор, машина дёрнулась и, поднимая облако пыли, неторопливо заковыляла по ухабистой дороге.

Борис остановился возле речки. Небольшая. Извилистая. Несёт свои воды между обрывистых берегов и словно по ступеням спускается: здесь омут, тут перекат, а там разлилась по равнине, и снова на её пути перекат, а за ним омут, и опять вырвалась на волю и заворчала, зашумела между отвесными стенами. Наверное, поэтому назвали речку Шумелкой, а по весне она ревёт, бьётся между крутых берегов, злится на перекатах, ворочает камни. Взглянешь – вроде небольшая река, а не дай бог оказаться на её пути. Любого с ног собьёт, закрутит и унесёт. Своенравная речка, с характером…

Борис присел на большой валун и взглянул на низкие тяжёлые тучи. Осень. На холмах, где берёзки взбегали на вершину, трава пожухлая, а поверх неё листья золотом отливают. Кое-где зелёные островки ельника, а дальше, там, ниже по течению, лес стеной встал. Густой, тёмный. Ягод и грибов там видимо-невидимо! И холмы все в ягодах. Солнце пригревает, поднимаешься по склону, а в густой траве россыпи красных капелек. Только успевай наклоняться. Он частенько вспоминал деревню и свою Катюшку, как она собирала грибы да ягоды, как торопился к ней, а потом сидели на склоне, смотрели на речку, на небо и слушали ночь, а ещё Катюшка пела. Песни медленные, тягучие и долгие, а он слушал и мечтал, что они всегда будут вместе…

Борис поправил рюкзак. Вздохнул, вспомнив Катюшку, нахмурился и зашагал по узенькой тропке. Под ногами ковёр из опавших листьев и пожухлой травы. Вода в реке серая и тяжёлая, словно в тот день, в конце октября, когда уже вот-вот должен был лечь снег, он примчался сюда, чтобы увезти свою Катюшку. Не стал добираться до моста, что был в полутора километрах, а бросил куртку на берегу и прыгнул в ледяную воду, чтобы переплыть на другую сторону и помчаться в деревню, где в тот день была свадьба…

Ранней весной, едва сошёл снег, Бориса прислали сюда на практику. Старый агроном, Василь Макарыч, давно поговаривал про пенсию, но его не отпускали. Некому было заменить. И тогда он попросил, чтобы к нему присылали всех практикантов, хоть небольшая, но помощь. Глядишь, кому-то понравятся здешние места, и после учёбы сюда вернётся. А от себя Василь Макарыч пообещал проводить с каждым разъяснительную работу, как он называл всякие уговоры, чтобы затянуть молодёжь в деревню. И начальство стало ему присылать всех студентов, кого направляли в колхоз на практику.

В деревне всегда ждали новых практикантов. Одни посмеивались, глядя, как Василь Макарыч, расписывает прелести деревенской жизни да таскает за собой студентов, показывая местные красоты в надежде, что кто-то из них навсегда останется в деревне. Ага, так они и остались. Кому нужна деревенская грязь и дороги, по которым ни пройти, ни проехать. А вот другие кивали головами, соглашаясь с Василь Макарычем, потому что понимали, что без хороших специалистов вся работа встанет. Даст бог, кто-нибудь да останется, а потом и невесту найдёт – девок-то много в деревне, а там и до свадьбы недалеко. Всей деревней погуляли бы…

Всех практикантов отправляли на постой к бабке Нине – невысокой, сгорбленной старушке, одиноко жившей в крайней избе возле огромного гречишного поля, за которым тянулся мрачный лес, а где-то вдалеке едва заметны были высокие горы. Бабка Нина привыкла, что практикантов к ней направляют. Всё не так скучно одной, живёт-то на краю, а до ближайшей избы шагать да шагать, не больно находишься, тем более зимой, когда морозы трескучие или снег по нескольку дней метёт, шагу со двора не ступишь. А студент на постое – хоть какая-никакая, да помощь. И дрова принесёт, и снег с крыши посбрасывает, и двор почистит, да в магазин сходит или на почту. А уж вечерами любила посидеть за столом, кормила практиканта и всё норовила расспросить про житьё-бытьё в городе. Присядет на краешек лавки, облокотится на сухонькую ладошку и слушает и кивает головой, а сама нет-нет да и опять о чём-либо спросит и снова слушает. А то начинала рассказывать: про старые времена, про свою семью, от которой она одна осталась, а все уж давно померли, про деревню да о том, как… И бывало, до первых петухов просиживали за столом под чай с карамельками и печеньками. 

Борис по весне приехал. Отметился в конторе. Долго слушал председателя, а потом и агроном подошёл. С ним поговорили. Василь Макарыч всё расспрашивал, где учится, на кого, какие оценки, что про матушку-землю знает да как обрабатывать и когда… У Бориса голова кругом пошла от его расспросов. А потом они спохватились, что практикант устал с дороги. На крыльцо вышли. Показали на старенький дом, вросший в землю. Сказали, там его ждут. И правда, не успел на крыльцо подняться, как заскрипела дверь и появилась сгорбленная старушка. Прищурилась, посмотрела на Бориса, о чём-то задумалась, аж бровки сошлись на переносице, погрозила скрюченным пальчиком и пригласила в избу. Так Борис познакомился с баб Ниной, доброй и ласковой старушкой…

Борис поступил в техникум после армии. Вернулся домой и не знал, чем заняться. Хотел на работу устроиться, но мать настояла, чтобы он выучился и получил хорошую профессию. Выбор небольшой в городке. Два училища и сельхозтехникум. Борис поступил в техникум. Учёба давалась легко. Сам напросился на практику в деревню, хотя была возможность остаться в городе в теплицах. Казалось, армию прошёл, ко всему привык, а вот к деревенской жизни трудновато было приспосабливаться… 

Было ещё темно, когда раздался громкий стук в окошко, а потом заскрипела дверь и донёсся хрипловатый голос агронома, который уже приехал за ним, чтобы показать поля да поговорить за жизнь, как он сказал. Борис выпил кружку молока, в карман сунул чёрствую баранку да пару конфет и помчался вслед за агрономом. А вернулся затемно. Зашёл в избу. Уселся на лавку, чтобы стащить с ног пудовые от грязи сапоги, прислонился к стенке и не заметил, как уснул. Бабка Нина растолкала его. Борис поднялся. Ужинать не стал, отмахнулся. В горницу зашёл, на продавленный диван повалился, прислонился к подушке, обнял её и засопел. Так началась практика в деревне…

Постепенно втянулся в работу и деревенскую жизнь. Весь день проводил с агрономом, выезжали в поля, осматривали землю, щупали, мяли, нюхали, чуть ли не на вкус пробовали, а Василь Макарыч ещё успевал что-нибудь рассказать из своей жизни, как его дед учил, когда нужно сажать по весне. И Борис хохотал, представляя, как агроном, будучи ещё мальчишкой, снимал штаны и садился голым задом на сырую землю, проверяя, насколько она прогрелась и можно ли начинать посевную. Так учил его дед… А потом они отправлялись на склады, где агроном ругался с рабочими, проверяя запасы семян, и грозил всеми земными и небесными карами, если погубят, потому что он над семенами как орлица над орлёнком. Потом затихал, успокаиваясь, и они отправлялись в контору, где у агронома была маленькая конура, и засиживались, занимаясь бумажной волокитой, как говорил агроном. А бывало, заворачивали к реке. Присаживались на краю обрыва. Василь Макарыч курил, о чём-то думая. Борис сидел рядышком, поглядывая на дальний лес, на большие холмы, на светлые берёзки, что росли на склоне, и слушал речку, как шумит на перекатах, вскипая белыми бурунами, а потом успокаивается и несёт свои воды в дали дальние. Бывало, Василь Макарыч спохватывался, что пора домой, звал Бориса, а тот отказывался, ещё хотелось посидеть на обрыве. И тогда агроном уходил, а Борис оставался. Допоздна просиживал, а когда возвращался, дома ждала бабка Нина, чтобы повечерять, а потом сидели и разговаривали. Да обо всём говорили, о работе, об учёбе, про семью спрашивала, да вообще о жизни…

И с Катюшкой познакомился тут же, на обрыве, когда в очередной раз с Василь Макарычем завернули по дороге, чтобы немного отдохнуть после работы. Подошли, а там сидит девчонка, худенькая, словно подросток, с косичками, в линялом платьишке и в галошах. Она сидела, обняв колени, и, казалось, никого и ничего не замечала. Сидела, смотрела вдаль, а сама то улыбнётся, то нахмурится, и тогда словно тень по лицу пробегала, а потом опять заулыбается, и веснушки по лицу разбегаются. Встряхнёт головой, ветром разлохматит рыжеватые волосы, поправит прядку и опять вдаль глядит, а на лице улыбка. А потом едва слышно запела. И песни непонятные для Бориса: медленные, тягучие и долгие. В городе не услышишь такие. Пела и никого не замечала, только она, река и песни…

– О, Катюшка сидит, – воскликнул Василь Макарыч и неловко провёл ладонью по рыжеватым волосам. – Опять песни поёт. Откуда столько знает, даже не понимаю. Я таких не слыхивал, а она поёт. О как! – и подтолкнул Бориса: – Борька, знакомься – это моя соседка, Катюшка Арефьева. Тоже любительница мечтать, как и ты. Знакомься. Глядишь, потом свадьбу сыграете. Хорошая девчонка. Горя знать не будешь, если женишься. 

И хохотнул, посматривая на ребят.

– Да ну, дядь Вась, – вздрогнула Катюшка и, взглянув на Бориса, невольно вспыхнула и торопливо опустила голову: – Хватит смеяться!

– О, глянь, как она засмущалась, аж раскраснелась, – ткнул пальцем агроном, повернулся к Борису и опять хохотнул. – О, два сапога пара! Что покраснел-то, Борька? Ага, я так и знал, что Катюшка понравится. Чуяло моё сердце! Слышь, а может, правда свадьбу сыграете? Зачем в долгий ящик откладывать-то? Ну ладно, вы оставайтесь, а я пойду. 

И, посмеиваясь, изредка оглядываясь, он направился к деревне.

Они весь вечер просидели возле реки. Мало разговаривали. Так, изредка что-нибудь скажут и опять молчат. Взглянут друг на друга и торопливо отводят взгляды, сразу начинают что-то рассматривать на реке или в тёмном небе. Невольно заденут друг друга и сразу краснеют. Ладно, темно и не видно. Катюшка едва слышно напевала. Медленные песни, тягучие и долгие. А потом поднялась: домой пора. Борис пошёл провожать. Тусклый свет в окнах домов, а фонарей на улице не было. Изредка протарахтит какой-нибудь деревенский лихач на мотоцикле, и опять тишина. Хотя какая тишина… Вот откуда-то донеслись голоса, где-то мукнула корова, ведро звякнуло. Заскрипела дверь, мелькнул свет, освещая старика, огонёк папироски вспыхнул в ночи, раздался натужный кашель. Загавкала собака. Кинулась на забор, но тут же смолкла от грозного окрика хозяина. 

Добрались до Катюшкиного дома. Борис предложил немного посидеть на лавке, но она качнула головой и прошмыгнула в калитку. Шепнула, что мать будет ругать, если заметит, и, мелькнув светлым платьицем, взбежала на крыльцо, хлопнула дверью. Борис постоял возле двора, всё пытался рассмотреть за задёрнутыми занавесками Катюшку, но мелькали тени, в сенях скрипела дверь, а потом щёлкнули выключателем, и стало темно. Борис ещё немного постоял и отправился домой…

Вечером следующего дня Борис специально затянул агронома на обрыв. Катюшка тоже оказалась там, и у него аж дыхание перехватило, когда заметил, что у неё тоже вспыхнули глаза. Она заулыбалась и тут же нахмурилась, опустила голову и принялась напевать тягучие и долгие песни. И снова Василь Макарыч, немного посидев, поднялся, взглянул на примолкших ребят, усмехнулся и ушёл, оставив их одних. А на следующий день сказал Борису, что за Катюшкой увивается деревенский парень Серёжка Торопов. Давно уговаривает, чтобы замуж за него вышла. Золотые горы обещает. А Катюшкина мать спит и видит, чтобы дочку отдать за него. Женишок-то богатенький! Торопов настырный, что в башку вбил, своего добьётся любым путём. Всем хвастался, что по осени вернётся с заработков и тогда Катька не устоит перед большими деньжищами, а он сватов зашлёт… Никуда от него не денется. 

– Гляди, Борька, уведут из-под носа Катюшку, если зазеваешься. Больно уж девка хорошая, но слишком тихая. И заступиться за неё некому, – добавил агроном. 

После работы Борис торопился к Катюшке. Радовался, когда она появлялась, а потом они уходили к реке или поднимались на холмы, присаживались возле берёзок и разговаривали. Почему-то про любовь не говорили. А может, понимали, что не нужно ничего говорить, они чувствовали, что должны быть вместе. Оба не могли дождаться, когда закончится день и они опять встретятся и снова будут до первых петухов сидеть на обрыве. Будут смотреть на ночную реку или звёздное небо, шёпотом разговаривать, мечтать и строить планы на жизнь, а потом Катюшка едва слышно начнёт петь свои тягучие и долгие песни, а он будет сидеть рядом и слушать её, стараясь понять, о чём она поёт... 

Некоторые в деревне радовались, замечая ребят возле реки или на холмах, а другие пожимали плечами, не верили, что Борька женится на ней, потому что у городских один обычай: поматросить и бросить. И Катюшкина мать хмурилась. Борису ничего не говорила, а вот дочери прохода не давала. Выговаривала: 

– Ты, Катька, дура набитая, что связалась с городским. У них один ветер в голове, а для жизни нужен хозяйственный мужик, ну, к примеру, как Ванька Антонов или Серёжка Торопов, которые хоть сейчас готовы тебя замуж взять. Будешь как сыр в масле кататься. Ну и что, что были женатые... Бабы дуры попадались, а вот умная быстро бы таких мужиков к рукам прибрала и барыней зажила. А вот городские парни – гады и сволочи. Только умеют, что языком трепать да девок портить. Приедут, вскружат головы девчонкам, ладно, если не обрюхатят, а ежели случится такое, кому нужна будешь с пузом-то, вот как у меня получилось. Поверила залётному, всё стишки мне читал, на руках обещал носить, а родила тебя – ищи-свищи, сбежал и адреса не оставил. Гляди, пожалеешь, как я пожалела, будешь локти кусать, да поздно…

Летним вечером, когда Борис вернулся с работы, прибежала почтальонша и сунула телеграмму, чтобы срочно возвращался: мать в больнице. Жили они с матерью вдвоём, родни не было. Нужно возвращаться. Сколько он пробудет в городе, Борис не знал. В тот вечер, когда получил телеграмму, они долго просидели на обрыве. Катюшка плакала, а он успокаивал. Говорил, когда мать поправится, обязательно приедет за ней и заберёт в город. Катюшка кивала головой, слушала его, прижимаясь к плечу, и снова начинала плакать и твердить, что они разлучаются навсегда, потом обняла его и прижалась крепко, словно боялась, что уйдёт... 

Утром, едва стало светать, Борис проводил Катюшку до дома. Всё обещал, что вернётся и заберёт её. Катюшка долго молчала, смотрела на него и кивала, словно соглашалась, а потом хмурилась и отстранялась, но чуть погодя снова прижималась и всё глядела и глядела, словно запоминала каждую чёрточку, а может, что-то сказать хотела, да не решалась. Обняла его, прижалась, как там, на обрыве, застыла, а потом оттолкнула, медленно прошла по двору и захлопнула дверь. Борис взглянул на часы и заторопился – скоро поезд. Сказал бабке Нине, что поедет налегке, а вещи оставит, потому что вернётся за Катюшкой, сунул в карман деньги и помчался на станцию.

Мать болела долго. Осень наступила, начались занятия. Вернувшись с работы, Борис бежал в техникум, а потом мчался в больницу, где подолгу сидел с матерью, вспоминал деревню, рассказывал про Василь Макарыча и Катюшку и говорил, что привезёт её и они будут вместе жить. Мать радовалась. Радовалась за сына, что наконец-то решил привести жену в дом, и за себя, что будет невестка, есть с кем поговорить, а там, глядишь, внуки появятся…

Наконец, мать выписали из больницы. А вскоре на улице Борис столкнулся с девчонкой из Катюшкиной деревни, которая сказала, что Катька выходит замуж за Серёжку Торопова. И свадьба будет в этот выходной. Гостей наприглашали – уйму! Вся тороповская родня прикатит, а они богатые – страсть! Направо и налево деньги швыряют. Неделю, не меньше, будут гулять. Протараторила и махнула рукой, что ей некогда стоять и лясы точить, а нужно готовить наряды, потому что свидетельницей на свадьбе будет. И заторопилась в магазин…

Борис вернулся домой. Долго сидел, хмурился, вспоминая разговор, а потом не выдержал. Сказал матери, что поедет в деревню и, если получится, привезёт Катюшку. И помчался на вокзал. Сойдя с поезда, не стал автобуса дожидаться, а поехал на попутке, чтобы быстрее добраться. Сунулся к реке, вода поднялась, вброд не перебраться, а мост далеко. Борис заметался по берегу, потом скинул куртку и прыгнул в воду. Дыхание перехватило, когда нырнул, судорогами стало сводить руки и ноги, но всё же доплыл до берега. Выбрался из реки, зуб на зуб не попадает. И побежал, надеясь, что успеет до свадьбы. Но уже поздно было. Издалека услышал шум, громкие выкрики, сигналили машины, донёсся хохот, опять выкрики. Огородами бросился к Катюшкиному дому и наткнулся на Василь Макарыча, который хмуро посмотрел на него.

– Не дури, – рявкнул агроном и оттолкнул Бориса. – Раньше нужно было думать, а сейчас поздно. После драки кулаками не машут.

– Пусти, Василь Макарыч, – стал рваться Борис. – Почему она не дождалась? Я же говорил…

– И я говорил, что проворонишь девку. Уехал, и ни слуху ни духу, хоть бы весточку прислал. Она ждала. Ко мне прибегала, жаловалась, что и мать покоя не даёт, и Торопов, а ты умотал – и с концами. Так не бывает, Борька. А теперь уйди отсюда, – опять оттолкнул агроном. – Не порть жизнь ни себе, ни Катьке. Ты уедешь, а ей здесь жить. И так по деревне слухи поползли, что ты попользовался и сбежал. Не влезай в чужую жизнь. Уезжай и больше не появляйся. Ты опоздал. Уходи…

Борис стоял и молчал, а потом услышал, как в соседнем дворе «Горько!» закричали гости, увидел Катюшку в белом платье, а рядом с ней – Сергея Торопова, который пьяненько ухмылялся, довольно поглядывая по сторонам. Лишь невеста ничего не замечала. Сидела за столом, опустив голову, и молчала. Опять раздалось «Горько!», невеста с женихом поднялись, и Борис увидел, как Катюшка потянулась к жениху… нет, к своему мужу, а тот вытер губы и наклонился к ней. Борис поник, тяжело стало на душе. Он понуро взглянул на Катюшку, потом махнул рукой, развернулся и медленно направился по тропинке. Опоздал.

…Борис сидел на камне, вспоминая, как торопился в деревню, чтобы увезти свою Катюшку, а попал на её свадьбу; как Василь Макарыч велел уехать. А может, нужно было всё-таки забрать Катюшку и сбежать с этой свадьбы? А потом… А потом что? Как домой вернулся бы с чужой невестой из-под венца? Мать на порог не пустит. А если бы и пустила, как бы жили? Жизнь, о которой мечтали на берегу реки, она бы не сложилась – это точно.

Борис поднялся, мельком взглянул на берёзы, что взбегали по склонам холмов, посмотрел на пожухлую траву в золоте листвы и тяжёлое осеннее небо, подхватил рюкзачок и заторопился в деревню, в которой не был с того самого дня, с той самой свадьбы.

Остановившись возле забора, Борис заглянул во двор. Бабка Нина в фуфайке, в тёплом платке по брови, в юбке в пол, из-под которой были видны старые галоши, копошилась на маленьком огородишке, что тянулся за баней. Борис распахнул скрипучую калитку.

– Баб Нин, здрасьте, – крикнул он. – Это я, Борис, приехал.

Бабка Нина приложила ладошку к глазам. Долго всматривалась, а потом всплеснула руками и заторопилась к крыльцу, на ходу вытирая руки грязной тряпкой.

– А я нынче свою кошку ругаю: что, говорю, сидишь, гостей намываешь, – заулыбалась морщинистым личиком баба Нина. – Вроде бы неоткуда гостей-то ждать, а она умывается и умывается. Вот оно как, Бориска приехал! Гость на порог – хозяину радость. Проходи, Бориска, не стой на улице. Проходи… – И заторопилась в избу.

Скинув куртку на веранде, Борис зашёл в избу. С порога огляделся. Всё по-прежнему, как раньше было, словно не уезжал. Даже бабка Нина осталась прежней, будто время не затронуло старуху. Всё такая же суетливая, всё торопится, словно не успеет. И сейчас заколготилась на маленькой кухоньке.

– Вещички бросил и умотал. Я до сей поры храню. В сундук убрала. Как чуяла, что приедешь. И вот оно как, кошка намыла гостя, – искоса взглянула бабка Нина и загремела чашками. – Айда за стол, сейчас повечеряем.

– Давно хотел приехать, да всё времени не было. Мать заболела. За ней ухаживал. Вдвоём живём. Некому помочь. Всё самому пришлось делать. Перевёлся на вечернее отделение. Днём работаю, а вечерами в техникум бегаю. Летом получу диплом, – сказал Борис, присел на краешек табуретки и вытащил несколько свёртков из рюкзачка. – На вот, гостинчик мать собрала. Бери, баб Нин, бери…

И пододвинул на край стола.

– Ну зачем, Бориска? – всплеснула руками бабка Нина, но взяла свёртки и сунула в шкафчик. – Потом разберу, потом… Поклон матушке за гостинцы! И я что-нибудь соберу. Медку налью. Хороший мёд в этом году, запашистый – страсть, а вкусный – у-у-у! – Она закачала головой. – Передашь своей мамке. Пущай поправляется.

Сама говорила и тут же выставляла на стол тарелки, наливала простенький супец, выловила пару огурцов и крупно порезала на кругляки, хлеб накромсала, холодную картошку в мундирах поставила, а рядом на блюдце кусочек сала с тоненькой прослоечкой. Уселась за стол. Потом спохватилась, заохала, сунулась в угол, достала из-за банок запылённую бутылку. 

– По стопочке можно, – закивала головой бабка Нина, поставила стакашки, осторожно налила и протянула: – Выпей с устатку. Чай, вымотался, пока добрался.

Борис пожал плечами, взял стопку. Посмотрел, нюхнул и поморщился. 

– Фу, вонючая! – Он передёрнул плечами и отставил стопку. – Не хочу, баб Нин. Я лучше поем. Кишка кишке протокол пишет, как мать говорит. 

И потянулся за картошкой. Быстро очистил от кожуры, круто посолил, откусил, следом отправил в рот кусочек сала, захрустел луком.

– У, вкусно-то как! – прошамкал он. – А в городе не чувствуешь вкуса. Так, быстренько проглотил, лишь бы пузо набить, и всё, опять куда-нибудь бежишь. А тут… эх, вкуснотища!

А потом долго пили чай: с баранками, с карамельками, с мёдом и просто с кусковым рафинадом. Откуда только взяла его бабка Нина. Пили чай и разговаривали. Обо всём говорили. Бабка Нина про мать расспрашивала, про учёбу и работу, про жизнь городскую и сама рассказывала про деревенскую жизнь, про Василь Макарыча, который до сей поры ищет себе помощников, всё таскает их по полям. Некоторым ребяткам нравится с ним мотаться, а другие бросают и убегают в город подальше от этой практики и деревенской жизни, где даже уборная на улице, и бабка Нина мелко засмеялась, прикрывая ладошкой беззубый впавший рот. Все новости рассказали друг другу, а про Катюшку ни слова…

Чуть ли не до первых петухов засиделись. Глухая ночь была на дворе, когда бабка Нина положила на продавленный диван подушку и лоскутное одеяло, протяжно зевнула, мелко перекрестила рот и вышла, оставив Бориса в горнице, а сама опять принялась чем-то греметь на кухоньке. Борис зевнул, сбросил одежду, укрылся одеялом, обнял подушку и, повернувшись к стенке, засопел…

– Бориска, светает, – бабка Нина затормошила Бориса. – Ты же сказал, спозаранку в путь отправишься. Вставай. Чай погрела. Пошвыркай перед дорогой…

Борис зевнул, помотал головой и растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Опять зевнул. Быстро натянул одежду. Поднялся и потянулся. Склонившись над раковиной, охая, умылся холодной водой, пригладил волосы и уселся на табуретку.

– На-кась, попей чайку, вкусный – страсть! – зачмокала впавшими губами бабка Нина и принялась пододвигать блюдца да тарелочки. – Скушай яичко. Соседка, Валька Данилкина, принесла. Свеженькие. Я гостинчик собрала, матери передай.

– Да ну, – отмахнулся Борис и захрустел карамелькой. – Не придумывай, баб Нин. 

– Ну как это так, – всплеснула руками старушка. – Меня в деревне не поймут, если скажу, что гостинчик не положила. Будут говорить, что я жадная, что гостя проводила, а в дорогу ничего не собрала. Так нельзя. У нас принято гостинчики готовить. 

И, развязав рюкзак, сунула несколько свёртков.

– Ну, баб Нин, – забубнил Борис, отхлёбывая чай, – думал, налегке поеду, а ты натолкала…

– Ничего, своя ноша не тянет, – закивала головой бабка, потом замолчала, всё на Бориса смотрела и не выдержала: – Бориска, а что про Катеньку не спрашиваешь, а? – И прищурилась, поглядывая на него.

Борис нахмурился и поднялся. Молча накинул куртку. Обулся. Рюкзак на плечо и взглянул на старушку.

– А зачем, баб? – сказал Борис. – У неё своя жизнь. Она выбрала, где ей будет лучше. Ладно, мне пора на станцию. – И вышел на улицу. 

Бабка Нина подалась вслед. Остановилась на крыльце. Поправила платок, запахнула фуфайку – зябко.

– Бориска, погоди, – сказала она. – Что хочу сказать-то… Катькина мамка хвасталась, что она заставила Катьку выйти замуж. Так насела, что дочка не выдержала и сломалась.

Борис приостановился. Нахмурившись, взглянул на старуху.

– А мне-то какое дело? – буркнул он. – После драки кулаками не машут, как Василь Макарыч сказал, когда я хотел Катюшку из-за стола увезти. Он не дал, потому что нельзя ломать чужую жизнь…

– Погоди, – опять сказала бабка Нина. – Катька ушла от своего мужика. Ага… Почти сразу после свадьбы. В пух и прах разругалась с матерью, собрала вещички и ушла. У нашего агронома квартирует и ему помогает, а вечерами к речке бегает. Говорят, сидит на обрыве и песни поёт или уставится вдаль и никого не видит и не слышит. 

– А для чего ты рассказываешь? – исподлобья посмотрел Борис. – У неё своя жизнь. Глядишь, опять помирятся. Каждая девка мечтает, чтобы за такого выйти замуж.

Бабка Нина потопталась на крыльце, опять поёжилась. Поплотнее запахнула фуфайку. 

– Это… Мать с тётками заставили Катьку выйти замуж. Ага… Всяко тебя измазали грязью, даже болтали, будто с молодой жинкой видели. Я говорила Катькиной мамке, чтобы не обманывала, а она обругала меня, сказала, что щастья дочке желает и хорошего мужика, и пригрозила, чтобы я не совала нос, куда не просят, иначе зятёк прищемит. Ну и того… Сообща сломали Катьку. Жизнь сломали как ей, так и тебе. А теперь Катюшка одна-одинёшенька живёт. И не замужем, и не вдова, и не… – поджала губы, а потом встрепенулась: – Может, поговорить с Катюшкой, сказать, что ты приезжал? Глядишь… – И застыла, поглядывая на Бориса.

Борис долго о чём-то думал. Хмурился, смотрел на сонную деревню, туда, где был дом агронома и где сейчас жила Катюшка. Молчал, а потом повернулся и медленно направился в сторону станции.

Он шагал по узенькой тропке. Смотрел на холмы, по которым взбегали берёзки, а чуть дальше темнел ельник. Тропка неожиданно оборвалась. Борис остановился, с недоумением осмотрелся, не понимая, как сюда попал. Взглянул на речку и высокий обрыв, где в предрассветных сумерках была видна худенькая девчушка, которая сидела, задумчиво смотрела на речку и тихо напевала. Медленные песни, тягучие и долгие. Там сидела, где они всегда бывали. Раньше. Давно… 

Борис остановился. Полыхнуло внутри, когда увидел её. Огнём полыхнуло. Он долго стоял, прислушиваясь к шуму перекатов на реке и тихому пению, но больше прислушивался к себе и к своей душе. О чём-то думал или вспоминал, а может, решался на тот единственный шаг, от которого зависела вся жизнь, кто его знает. Он стоял, смотрел на неё и думал, а потом стал спускаться по едва заметной тропке – туда, где сидела Катюшка…

А над рекою занимался рассвет: осенний и промозглый, но в то же время почему-то тёплый и поэтому такой долгожданный…

В тёмном небе фейерверк

Передёрнув плечами, Васька укутался в одеяло. Холодно. Он повернулся, взглянул на сумеречное окно. Ничего не видно. На стекле морозные узоры, за ними темнота. В туалет бы сходить. Простыня сбилась. Васька поёрзал, спиной чувствуя складки. О, тоже мне, принц на горошине! Он дрыгнул худой волосатой ногой. Боль резанула. Интересно, а мочевой пузырь лопается? Васька представил больницу. Палату, где лежат больные с заштопанными пузырями. Воняет испражнениями, грязными телами вперемешку с густым запахом кислых щей из столовки. А под кроватями утки. Две всклень. Некому убирать. Жди, пока очередь дойдёт. Санитарок мало. Сунуть бы десяточку-другую, глядишь, зашевелились бы.

«Тьфу ты, напридумывал же!» – Васька чертыхнулся и, поёживаясь, присел на продавленном диване. Громко зевнул и почесал впалую грудь. Пригладил длинные сальные волосы. Рявкнул, чихая, протяжно зашвыркал носом и вытащил из-под подушки грязный носовой платок. Сморкнулся, оценил содержимое платка и, удивлённо покачивая взлохмаченной башкой, опять ткнул под подушку. На табуретке возле дивана пепельница, забитая окурками. Запах омерзительный. Васька поморщился, покосившись на неё, поднялся и, скособочившись, рывками покандылял в туалет. Облегчённо заохал. О, душа запела. Ага, если запела, надо пожрать. Щёлкнув резинкой, Васька поддёрнул широченные трусы в мелкую весёлую ромашку, прошлёпал на кухню, открыл холодильник и, заглянув, тяжко вздохнул. Мышь повесилась. На кухонном столе одиноко чернела горбушка чёрствого хлеба, а рядом солонка с крупной сероватой солью. Возле раковины с горой грязной посуды в ведре на обшарпанном полу виднелись несколько сморщенных картошек и темнели две хвостатые свеклы. Вот тебе и Новый год. Он нахмурился, посмотрел на календарь. Розовощёкий Дед Мороз вместе со Снегурочкой радостно улыбались ему. Ишь, довольны, щерятся, заразы! «Да уж, отметил праздничек. А говорят, как встретишь его, так и… Трепачи! – Васька почесал затылок, опять заглянул в пустой холодильник и похлопал по пустой полке, словно там что-то могло появиться. – Все врут, все до единого!»

Схватив горбушку, он вернулся в комнату. Быстро юркнул под одеяло в застиранном пододеяльнике и непонятных разводах и, хрумкая сухарём, уставился в телевизор, вспоминая Новый год. Сам виноват, что Таньку, бухгалтершу с работы, позвал. Шампанского понакупил, водки, коньячок прихватил. Три банки икры, дорогую колбасу и рыбку взял – душа-то широкая. Лимонов да мандаринов понабрал для неё. Больше часа морозился, чтобы торт купить. Хотелось по-человечьи встретить праздник, с шиком. Показать, какой он щедрый. А Танька, курва такая, фигу показала и с Лёхой-снабженцем укатила. Правильно, тому же дача от родителей досталась да машина в придачу, а у него, кроме мамки в деревне да съёмной квартиры, ничего за душой нет. Лучше бы другую подружку нашёл на ночь, а может, и двух бы пригласил. Вот бы повеселились! И Васька вздохнул, почёсывая небритую щеку. А ещё можно было к Марь Петровне зайти, поздравить и остаться до утра. Правда, если гостинец не принесёшь, к себе не подпустит. Но для неё не жалко. Точно, надо было с Марь Петровной праздник отметить. Ишь, размечтался отметить с Танькой, бухгалтершей, да рылом не вышел – начальница! Вот и получилось, что много девок вокруг, а весь вечер и всю ночь один просидел, шампанское и коньяк стаканами хлестал, обиду заливал и ложкой икру жрал. Последнее, что запомнилось, – почему-то с лица торт соскребывал. Наверное, уронил, а может, сам в него сунулся. К вечеру кое-как глаза продрал, осмотрелся – везде окурки, рыбьи кости да кожура разбросаны. О, подушка в икре, видимо, лёжа жрал, а куски торта не только на полу валялись, даже табуретка была перемазана кремом и почему-то окно. Наверное, воробьёв с праздником поздравлял или прохожих угощал, из окна четвёртого этажа швырял. Широко отмечал, с душой. И Васька опять потянулся за бутылкой, благо, что целая батарея стояла возле дивана. Праздник продолжился.

Утром на третий день сунулся – все бутылки пустые. Психанул. Пнул одну, палец зашиб. Взвыл, затолкал в угол, чтобы не спотыкаться. Голова не трещала. Она вообще ничего не соображала. Васька налил воды в графин, две кружки жахнул. В животе забулькало. Пламя гасил в кишках. И опять шмыгнул под одеяло. Телевизор не выключался круглосуточно. Валялся на диване и поднимался для того, чтобы воды набрать, новогодние припасы подъесть да в кабинете задумчивости отметиться. В общем, жрал, пил, спал и… Нет, Васька вспомнил, он же ещё с матерью разговаривал. Чуток перебрал, а может, число запамятовал, оказалось, что позвонил второго января, и, вместо того чтобы с Новым годом поздравить, он поздравил с наступающим. Видать, мамка сильно обиделась. Долго ругалась, даже кричала, последним алкашом называла. И заявила, чтобы у неё не появлялся. Эх, опять придётся на одну зарплату выживать. Потуже ремень затягивать. Васька взглянул на впавший живот. Куда уж затягивать-то? Два мосла, полметра кожи. Доходяга, одним словом.

Васька вздохнул. Покатал во рту кусочек сухаря, разгрыз и проглотил, запивая водой. Опять посмотрел на тёмное окно. Повздыхал, задумчиво почёсывая заросший подбородок. Укутавшись в одеяло, Васька поднялся. Сдёрнул с гвоздя потёртые джинсы. Вытряхнул деньги, пересчитал. Мало. До получки не дотянет. Придётся занимать. У кого? Никто не даст. После праздника все нищие, а начальство – жадное. Эх, в деревне даже башку бы не ломал, где деньги брать. Там можно на копейки прожить с хозяйством-то. И дёрнуло же в город податься! Надо было мамку слушать. Васька чертыхнулся. Он снова взглянул на замороженное окно. В магазин бы сходить. Передёрнул плечами. Холодно. Но всё равно придётся выйти на улицу. Что же не медведем родился? Залёг бы в берлогу и до весны проспал.

Васька распахнул шкаф. Пошарил на полке, отыскивая чистые носки. Одиноко лежали две выцветшие майки и трусы в крупный горох. Остальные полки пустовали. Потом вспомнил: пока готовился к празднику, бегал и закупал продукты в магазинах, чтобы отметить широко, от всей души, не успел перестирать бельишко – хорошая кучка скопилась в ванной, большая. Васька осмотрелся. Заметил грязные, запылённые носки под диваном. С прошлого года валяются. Покрутил в руках, пошлёпал по дивану, помял и натянул на худые синюшные ноги. Затем напялил пузыристое трико, чтобы не замёрзнуть. Надел коротковатые джинсы, рубаху, старый свитер с отвисшим воротом, втолкнул ноги в растоптанные ботинки с ободранными носами, накинул осеннюю куртку и нахлобучил потрёпанную меховую шапку из неизвестного, но очень ценного зверя, как сказала продавщица, когда на рынке покупал. Шмыгая носом, прошёлся по квартире. Выключил свет, телевизор, проверил краны и направился к выходу. Оглянулся. Опять вернулся, всё повторно проверил и, ссутулившись, вышел. Постоял на площадке, прислушиваясь, чтобы не наткнуться на соседей, и стал медленно спускаться по лестнице в новый год, в старые проблемы.

Отталкивая редких прохожих, мимо промчались подростки, размахивая железяками и штакетинами. Среди них затесался здоровенный детина, видать, на подмогу взяли. Один паренёк приостановился и, вытирая кровь с лица, ткнул рукой в тёмный переулок и громко неумело ругнулся. Пацаны побежали в ту сторону. В войнушку играют, каникулы. С опаской посматривая вслед ребятам, Васька юркнул в первый попавшийся магазин и остановился, осматривая полупустые полки. Всё смели перед праздником. Диетологи руки потирают, а травматологи палаты готовят – все пациентов ждут.

– Иди отсюда, алкаш, – визгливо сказала ярко накрашенная продавщица и ткнула кроваво-красным ногтем в сторону выхода. – Шагай, шагай, пока трамваи ходят!

– Ну, Светочка, – с придыханием прохрипел мужичок, протягивая трясущуюся ладонь, где лежали две смятые бумажки и какая-то мелочёвка, – ну, солнышко, дай опохмелиться. Помру ведь, шланги горят. Завтра должок занесу. Вот те крест! – Мужик ткнул кулаком в пузо и преданно посмотрел на продавщицу. – Ты же меня знаешь. Ну дай…

– Знаю, знаю, – вскинула выщипанные бровки продавщица. – Поэтому и выгоняю. Ты уже на две жизни вперёд задолжал мне, – и, уперев руки в бока, она грозно взглянула на мужичка. – Давно с потрохами купила. Жаль, кроме драных штанов, ничего за душой нет, а то бы всё забрала. Вон отсюда, пьянь подзаборная, пока грузчиков из подсобки не позвала! Быстро по шеям накостыляют.

Васька взглянул на её достояние, которое колыхалось при каждом движении под халатом, и завистливо вздохнул. Вот она – настоящая женщина: и фигура, и характер, и… Да всё при ней! Опять вспомнилась Марь Петровна. Васька судорожно сглотнул и поддёрнул штаны.

– Да уж, не по Сеньке шапка, – пробормотал он и мечтательно взглянул на достоинства. – Эх, кому-то повезло…

– Что бормочешь, мышь серая? – Продавщица посмотрела на него, на его высокую сутулую грушевидную фигуру, на куртку, на которой слоем лежала перхоть, на коротковатые джинсы и вытянутое худое лицо с губами-ошмётками. – Тоже решил опохмелиться? Вон рожа-то распухла с перепоя. Взглянуть страшно.

– Это… – неожиданно икнув, растирая красные замёрзшие руки, замялся Васька. – Как его… Мне бы хлебушка. Ага, да ещё колбаски. Какой, говорите? Ну, дешёвенькой, граммов триста. Плавленые сырки – три… Нет, лучше пять штук. А что там, в пачках? – Он кивнул на полку. – Ага, ага… Нет, не нужно. Лучше вермишель или рожки взвесьте с килограммчик. Ага, ещё пачку маргарина – он запашистее, чем масло. Ох, пока не забыл… – Васька снял шапку и пригладил грязные волосы. – Сигареты закончились. Вон те, вон те… Нет, не «Верблюда», мне «Приму». Я нашенские предпочитаю, там настоящий табак, а не иностранщину, куда всякую химию толкают. Спиртное, говорите? – Васька задумался, вспоминая, как пропьянствовал три дня, аж до сих пор руки трясутся, поморщился, достал деньги, пересчитал, понимая, что слишком мало остаётся до получки, но снова перед глазами встала пышнотелая Марь Петровна, и, не выдержав соблазна, он забегал глазами по полкам. – Я особо не употребляю водовку, – виновато, как бы оправдываясь, зашлёпал губами-ошмётками Васька и опять взглянул на достоинства продавщицы. – Так, если по праздникам да в гостях или с устатку… Стопочку-другую опрокину и хватит, больше ни-ни. Вот от винца бы не отказался. «Кагорчик», если можно. Две, лучше две бутылочки. Мне бы ещё карамельки грамм сто-двести. Да любую, что подешевле. Люблю чайком побаловаться, – долго отсчитывал мелочь, высыпал на прилавок, подхватил пакет и направился к выходу. – Спасибочки, красавица!

Продавщица, не пересчитывая, сгребла кучку мелочи, бросила в коробку перед весами и рявкнула вслед:

– Ходят всякие. Корчат из себя…

И Васька захлопнул дверь, недослушав, кого же корчат всякие-то.

Он достал из кармана помятую пачку. Вытряхнул полупустую сигарету. Долго чиркал спичкой, пока не появился огонёк. Прикурил, выпустил облако едучего дыма. Посторонился, пропуская в магазин мужика в расстёгнутой дорогой дублёнке. Пахнуло перегаром. Пьют и похмеляются все, как бедные, так и богатые. Васька посмотрел по сторонам, попыхивая сигареткой. Домой не хотелось возвращаться. Он поправил воротник и бесцельно направился по улице, пиная снежные комки, и поглядывал на подгулявшие компании, которые еще не закончили отмечать Новый год, но уже начали встречать наступающее Рождество. С опаской смотрел на стайки малолеток, которые проносились по улице или, наоборот, медленно шагали, занимая весь тротуар, смачно, по-взрослому, матерились, цвиркали сквозь зубы, изредка отпивая из бутылок, и задирали прохожих. Опасно с такими сталкиваться. Они же шальные, неуправляемые. Могут отметелить.

Ссутулившись, Васька брёл дальше, не забывая посматривать на встречных женщин, и чертыхался. Столько добра ходит по улице, а его дёрнуло позвать Таньку на Новый год. Васька досадливо сплюнул. Надо было кого-нибудь попроще, поподатливее, хотя бы Валюху из соседнего подъезда пригласить на часок-другой, у которой мужик алкаш, круглосуточно не просыхает, да и сама не дура выпить, поэтому легко поддавалась на уговоры; или её подружку, Надьку, ту только помани, что изредка Васька и делал. А ещё лучше, если бы к Марь Петровне заглянуть – эта надёжнее всех его баб. Гостинчик принести, бутылочку-две «Кагорчика». Очень уважала сладенькое. Рюмашку-другую опрокинет, и даже не замечаешь, что она лет на двадцать постарше. Молодым не уступит, нет – это точно. Ох, огонь-баба! Васька причмокнул, вспоминая, как до утра проводил время с ней: невысокой, тёплой, податливой, с кем можно было не только в постели покувыркаться, но и поплакаться на мягком плечике. Марь Петровна выслушивала, потом всю ноченьку жалела. А утром горстями таблетки глотала, перед иконами стояла, крестилась и нашёптывала. Видать, ночные грехи замаливала.

Васька вздохнул и бросил окурок под ноги. Подумал про Марь Петровну и вспомнил, что матери уже давно пообещал, что сходит в церковь. Скоро Рождество, а там и старый Новый год – опять праздник. Остановился. Первым делом осмотрелся, нет ли машин. На дороге два дурака – водитель и пешеход. Потом взглянул на церквушку и торопливо, размахивая длинными руками, поддёргивая коротковатые штаны, зигзагами затрусил через дорогу. Приостановился, опять закурил и поспешил к воротам, на ходу сдёргивая шапку.

На улице студёно, а люди в церкви горячие, взопревшие. Некоторые заходят погреться, а не помолиться. Наверное, безгрешные. Подпёрли стены и стоят, шепчутся, а то и обнимаются. Нашли место, охальники! Душно. Васька дёрнул ворот куртки, обнажая длинную тощую шею с большим торчащим кадыком, ладонью быстро крутанул перед лицом и животом. Перекрестился. Пока пробивался через плотную толпу возле киоска, получая тычки и подзатыльники, купленные свечки размякли. Пожмакал пальцами, выпрямляя, а они, заразы, ещё мягче стали. Слишком жарко. Оглянувшись, кто смотрит или нет, Васька ссутулился, прикрываясь, и покатал свечки между ладонями. Подул на них, остужая. Лучше не стали. Торопливо подпалил маленькие фитильки, пока вообще не растаяли свечки, и поставил. Свечи принялись коптить и гнуться – это много грехов скопилось. Васька протяжно вздохнул и пробрался к ближайшей иконе. Постоял, рассматривая. Зашептал молитвы. Нет, даже не молитвы, а просто говорил, что ему в жизни не хватает: побольше бы денег, полегче работу найти, а не разнорабочим вкалывать за копейки, и друзей нет, а вот ещё жениться не получается. За тридцатник перешагнул, а всё один живёт. Бабы-то есть, но хорошую не найдёшь. Всё одноночки попадаются. Он ничего не просил. Просто говорил: тихо, монотонно, без надежды. Смирился за годы. Потом привстал на цыпочки. Там, впереди заволновался народ, выбирая места. Скоро начнётся служба. Старухи заняли лучшие места. Видать, в рай метят. Никого не пропускают, глухую оборону держат, локтями пихаются и небесной карой грозят. Васька скомкал шапку в руках, покрутил башкой, осматриваясь, и прислонился к стене, втёршись между двумя мужиками. Неподалёку парни с девчонками смеялись и отмахивались от старух, которые шипели на них, грозя скрюченными пальцами и тыкая в висевшие иконы. Перебивая, молодые рассказывали, как провели Новый год: где отмечали, что пили и сколько, с кем спали и сколько за ночь. Им было весело. Им всё доступно. Вот сейчас отстоят службу, посмеются и опять пойдут грешить направо и налево. Молодым можно, старикам нельзя.

Васька пригрелся, разомлел возле стены и расстегнул старую куртку. Жарко стало. Мужик, что стоял впереди, постоянно крестился и торопливо бормотал молитвы, а который стоял позади, тот тяжко вздыхал. Обдавая густым перегаром вперемешку с запахом лука и чеснока, толкался. Синюшной, татуированной «козой» – среднего и безымянного пальцев не было – тыкал в лоб, живот и плечи и опять вздыхал: тоскливо, протяжно, а другой рукой, словно невзначай, похлопывал по Васькиным карманам. Это уж точно, рай не для него сотворён.

Васька прислушался. Впереди, рядом с царскими вратами, раздавался густой бас. Он был вязким, тягучим. Бас тянулся, обволакивал, окутывал, заставляя умолкать людей. Бас набирал силу, метался от стены к стене и возвращался, накрывая прихожан. На душе становилось легче. Васька приподнялся на цыпочках, чтобы взглянуть на богатыря с таким голосом, потом подпрыгнул, но вместо него увидел маленького сухонького старичка с бородёнкой, который так голосил, что передние ряды пятились от него, опасаясь лишиться слуха. Васька почесал небритый подбородок. Ему стало любопытно: а если старичок погромче рявкнет, погасит свечи или нет?

Достав грязный носовой платок, Васька вытер капли пота с лица, громко чихнул и протяжно, старательно высморкался, внимательно рассматривая платок. Бабки зашикали, прижимая пальцы к впалым ртам, и сухонькими кулачками принялись грозить ему. Мужик, что стоял позади, неожиданно всхрапнул и стал поудобнее пристраиваться на Васькином худом плече, пуская слюни на куртку. Васька рванулся, но сбросить соседа не получилось. Впереди мужик, как скала, только и крестится, того и гляди, кого-нибудь по морде зацепит; с одного боку стена, а с другой стороны старухи зажали. Всё, обложили со всех сторон, заразы!

Обхватив пакет, чтобы не растерять, чтобы не порвали, Васька запыхтел и упёрся локтями, поднатужился и стал выбираться из западни. Мужик, стоявший позади, спросонья громко всхрапнул, утробно рявкнул, когда Васька наступил ему на ногу, и грязной лапой в татуировках попытался схватить его за шиворот. Наверное, решил на место вернуть, чтобы ещё поспать, или вздумал лицо разбить, потому что ногу отдавили. Но Васька оказался проворнее. Скукожившись, обнимая пакет, он взвизгнул и врезался головой в толпу и, не обращая внимания на тычки, на пожелания вслед, стал пробираться к выходу.

Запыхавшись, Васька скатился по лестнице, отбежал к забору, чтобы не догнали, поклонился или поскользнулся, сложившись чуть ли не вдвое – непонятно, размашисто крутанул рукой – перекрестился, глядя на икону над входом и, нахлобучив потрёпанную шапку, запахнув куртку, неторопливо вышел за церковную оградку. Он улыбался. На душе полегчало. Видать, грехи удалось замолить. Опять улыбнулся, а потом нахмурился. Да уж, замолил… Не успеешь отойти, а они опять накапливаются. И так каждый раз, каждый год. Всегда. Эх, жизня…

Взглянув на редкие фонари, на девчонок, которые неторопливо прогуливались в коротких юбках, куртчонках и в капроне по крепкому морозу, Васька вздрогнул от холода, искоса посмотрел на ребят, которые группами и поодиночке куда-то спешили, успевая толкаться на ходу и приставать к девчонкам. Вдруг да повезёт, уговорят, и девки согласятся. Подростки останавливались, рисуясь перед ними, но выслушав всю правду-матку о себе, пацаны торопливо догоняли своих. Бедняги, хоть согреются.

Впереди раздались громкие крики. Васька увидел здоровенного пьяного парня, тот скинул куртку, вырвал из забора штакетину и оценивающе взглянул на многолюдную улицу. Видать, думал, справится или нет, а потом принялся гонять прохожих, которые попадали ему навстречу. Наверное, заскучал за столом. Размяться вышел. Настроение улетучилось. Сразу. Смекнув, что можно запросто получить по хребту, Васька осмотрелся, быстро шмыгнул в проход между домами и, скрываясь в тени, потрусил вдоль домов, крепко прижимая к себе пакет. Сверху зазвучала музыка, донеслись голоса, и рядом с ним разбилась пустая бутылка. Следом мелькнул огонёк окурка, в воздухе прошуршал выброшенный пакет с мусором, и форточка с треском захлопнулась.

Приостановившись, Васька задрал голову, посмотрел на освещённые окна. Кое-где мелькали тени: одни размахивали руками, другие танцевали, а третьи целовались или обнимались, пристроившись возле окна.

– Козлы! – фальцетом крикнул Васька. – Алкаши несчастные! Сейчас дождётесь у меня. Ох, накостыляю…

Распахнулась форточка. Опять вылетела бутылка и грохнулась неподалеку.

Васька не стал рисковать. Голова одна, бутылок много.

Он перебежал через дорогу, решая сократить путь через заброшенную стройку. Неподалёку горел костёр. Вокруг него расположились бомжи с многочисленными пакетами и узлами – всё своё ношу с собой. Кто-то копошился возле огня. Другие жевали, пили, запрокидывая головы, кутаясь в тряпьё. В эти дни дворовые мусорки битком забиты. Раздолье для бомжей. Праздник для души и тела.

– Ну что ты присосался? – Васька услышал чей-то голос. – Давай завязывай. Я тоже хочу опохмелиться.

– Подождёшь, – пропыхтел мужик. – Сейчас выпьем, потом к нашим пойдём. Никому не говори, что бухали. Если узнают, что пузыри зажали, вмиг морды начистят. Слышь, Верка, глотни чуток. На, закуси зимним салатом. Полный тазик выбросили. Зажрались, сволочи. Больше бери, больше! Кусок отломи, погрызи салат, Верка. Вкусный. Ничего, что мёрзлый. В животе растает. – Бомж хохотнул.

Васька замедлил шаги и стал всматриваться в вечернюю темень, освещаемую тусклой луной. Толстущая невысокая баба или девка, раскорячившись, спиной прислонилась к стене и ковырялась в пакетах, а рядом пристроился бомж в широченном и длинном пальто, протянул бутылку и бесформенный кусок салата. На куче битого кирпича сгорбился ещё один и нервно курил, делая быстрые затяжки, и всё торопил своего друга.

При взгляде на толстую бомжиху ему снова на ум пришла Марь
Петровна с необъятным бюстом. Васька судорожно сглотнул. Почмокал губами-ошмётками, представляя, как проведёт с ней вечер. Неподалёку послышался протяжный хохот, потом ругань, шаловливо рассыпалась басовитым смешком бомжиха Верка, и опять зазвякали бутылки. Новый год отмечают все, везде и в любую погоду.

Васька не выдержал, покрепче вцепился в пакет с продуктами и помчался по тропинке к дому, чтобы занести продукты, а потом с бутылочками рвануть к доброй и безотказной Марь Петровне. До дома осталось всего ничего, вон уже окна засветились во тьме. И вдруг на тропке мелькнула огромная собака и закрутилась на одном месте. Это был соседский дог, настоящий монстр, который любил гулять сам по себе. Он застыл на тропинке и только вертел огромной башкой, осматривая свои владения. Взвихрилась снежная пыль под ногами. Васька затормозил, даже дышать перестал, до того боялся собак. Тем более больших. Тем более бестолковых. Кто знает, что у них на уме. Могут покусать. Могут откусить. Всякое случается.

Соседский монстр рявкнул, аж сердце захолонуло, и, не обращая внимания на Ваську, помчался по пустырю к стройке, откуда долетел многоголосый лай и яростные хриплые вопли бомжей. Сошлись две стаи – люди и собаки без определённого места жительства – и принялись рвать друг друга, отвоёвывая себе территорию. Васька ещё быстрее побежал по тропинке. Осталось немного – с пригорка спуститься, и всё. Вдруг в лунном свете на заснеженной тропинке блеснула тёмная полоса. Взять бы немного в сторону, и всё было бы нормально. Но нет: Васька, не успевая остановиться или перепрыгнуть на другую сторону тропки, с разбегу наступил на неё. На морозе раздалось громкое уханье. Неуклюже взмахнув руками, Васька поскользнулся и стал падать. Громко рявкнув, он угодил пятой точкой на накатанную ледяную дорожку. Неуклюже завалившись на спину, врезался затылком в твёрдый наст, аж в башке загудело. В пакете звякнуло, в морозном воздухе разнёсся запах «Кагора», потом долгий витиеватый мат, и Васька медленно проехался по склону, размазывая красное вино по снегу и по ледянке.

На улице холодало. В голове был праздничный колокольный перезвон. Пролежав несколько минут, Васька поднялся и принюхался к стойкому запаху «Кагора». Душа затосковала. Всё желание попасть к доброй и бе­зотказной Марь Петровне сразу же испарилось, когда он увидел одежду в пятнах, где вино, смешанное со снегом, застывало на морозе, превращаясь в корочку. Васька потрогал слипшиеся космы волос и опять ругнулся. Поднял пакет с продуктами, заглянул в него, вытряхнул битое стекло, осмотрел промокшие слипшиеся карамельки и дешёвенькую «Приму», раздавленные плавленые сырки и колбасу, досадливо сплюнул, махнул рукой и, раскорячившись, медленно побрёл по тропке, вспоминая, есть ли дома стиральный порошок или хотя бы хозяйственное мыло. 

А в тёмном небе разноцветьем полыхнул фейерверк. Новый год продолжался. Светлый и радостный

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных