Пн, 22 Июля, 2019
Липецк: +24° $ 63.02 71.01

Олег Шаповалов. Смерть поэтов. Предсказавшие свой уход

27.01.2019 06:57:33
Олег Шаповалов. Смерть поэтов. Предсказавшие свой уход

Николай Гумилёв. Фото ok.ru

Поэты из числа настоящих, больших, как известно, существа тонкой душевной организации, через их ум и сердце проходят все скорби и радости мира. Неудивительно, что среди них бывают провидцы, пророки, предугадывающие судьбы стран и народов, а зачастую и свою.

У многих поэтов можно найти строки, в которых они пишут про смерть вообще и конкретно про свою смерть, и некоторые, увы, попадают прямо в точку, сообщая нам, как именно это произойдет. Кто-то одной строкой предсказывает лишь время или причину, но есть и те, у кого присутствуют детали, от которых мистический мороз по коже.

Порой слова эти зафиксированы на бумаге задолго до ухода, но однажды настает время и – в точности сбывается! Как будто поэт запустил, сам того не желая, некую программу, ведущую через 12 уровней игры к встрече с Боссом и печальному концу без возможности реинкарнации. Со словами нельзя шутить, заклинания и проклятья тоже ведь состоят из слов, а в проклятьях хорошего мало. Слова – это вполне материальная сила, сгустки энергии.

«В оный день, когда над миром новым/ Бог склонял лицо свое, тогда/

Солнце останавливали словом,/ Словом разрушали города./ И орел не взмахивал крылами,/ Звезды жались в ужасе к луне,/ Если, точно розовое пламя,/

Слово проплывало в вышине…/ Но забыли мы, что осиянно/ Только слово средь земных тревог,/ И в Евангелии от Иоанна/ Сказано, что слово это – Бог./

Мы ему поставили пределом/ Скудные пределы естества,/ И, как пчелы в улье опустелом,/ Дурно пахнут мертвые слова» (из стихотворения Н. Гумилева «Слово», 1921).

Часто цитируемая Анна Ахматова предупреждала: «Поэты, не предсказывайте свою смерть – сбывается!» Она мудрая и знала, что говорила. В стихах Ахматовой вы не найдете никаких намеков на подстерегающую ее курносую женщину с косой. Даже переживая блокаду Ленинграда, когда голод и холод косили людей тысячами и велика была вероятность, что и она присоединится к их числу, Ахматова не поверяла бумаге горестные мысли.

Борис Пастернак не игнорировал тему смерти в своих стихах, но молодых поэтов предостерегал, чтобы не заигрывались с этим и, боже упаси, не писали про свою смерть. На себе не показывают.

Это, разумеется, ничуть не закон, не некое общее правило: напророчил – случится, отмолчался – обойдет стороной. Вот вам пример Марины Цветаевой (1892–1941). Марина Ивановна не пророчила, не манила свою смерть ни строчкой, ни полустрочкой. Тревога в стихах зачастую присутствует, но не по поводу своей судьбы. А она все равно оказалась очень печальной.

Вскоре после начала войны Цветаеву отправляют из Москвы в эвакуацию – в городок Елабуга (это в Татарстане). Собираться в отъезд ей помогал Борис Пастернак, с которым были не просто теплые отношения, а, вероятно, более того. Он (как рассказывал К. Паустовский) принес веревку, чтобы перевязать чемодан и пошутил насчет ее прочности: «Веревка все выдержит, хоть вешайся».

В Елабуге, доведенная до отчаяния всеми обстоятельствами жизни, отсутствием средств к существованию, Цветаева на этой веревке и повесилась, приладив к гвоздю, вбитому в стену чулана приютившего ее дома. Кладбище, где похоронили Цветаеву, известно, а могила – нет, затерялась среди прочих.

Вот вам и Пастернак, предостерегавший других, чтобы не пророчили и не предсказывали смерть! Неудачная шутка обернулась бедой, сбылась. Он сильно переживал.

Мало кто сейчас вспомнит блиставшую в свое время поэтессу Серебряного века Мирру (Марию) Лохвицкую (1869–1905). Ее стали забывать уже вскоре после ухода из жизни. А прежде Петербург зачитывался ее стихами и вовсю судачил о ее романе с другим известным поэтом – Константином Бальмонтом. Она была замужем и жила с мужем под одной крышей, он женат, и без скандала обойтись никак не могло. Он и разразился. Бальмонт бежал из Петербурга, а Мирра стала постепенно угасать и как поэт, и как здоровый человек.

Считать ли предсказанием вот эти строки Лохвицкой?

«Я хочу умереть молодой,/ Не любя, не грустя ни о ком;/ Золотой закатиться звездой,/ Облететь неувядшим цветком./ Я хочу, чтоб на камне моем/ Истомленные долгой враждой/ Находили блаженство вдвоем…/ Я хочу умереть молодой!/ … /Не смотрю я на пройденный путь,/ На безумье растраченных лет;/ Я могу беззаботно уснуть,/ Если гимн мой последний допет./ Пусть не меркнет огонь до конца/ И останется память о той,/ Что для жизни будила сердца…/ Я хочу умереть молодой!» (1904).

Предсказание? Ведь умерла она в 35 лет, не юной, но действительно еще молодой. Тут скорее понимание неумолимой развязки – стихотворение написано где-то за год до ухода. У нее прогрессировала тяжелая форма туберкулеза, болезнь эта в то время практически не вылечивалась (вспомним Чехова, которого тоже погубила чахотка). У Мирры не было шансов.

В своем сериале-расследовании о предсказанном уходе поэтов я не делаю отдельную главу о Лохвицкой. И еще ряд пиитов, строчки которых, кажется, ложатся в тему, останутся «за кадром», поскольку крайне скуден материал для исследования, как, например, в случае с воронежским поэтом Алексеем Прасоловым (1930–1972).

Это большой, очень глубокий поэт, которого высоко ценил и печатал в «Новом мире» Твардовский. С непростой судьбой: ребенком побывал под немцами, сидел по пьяному делу в тюрьме, откуда тот же Твардовский его вытащил; пил горькую, работая в газетах; и еще тяжелая болезнь легких – туберкулез. Прасолов не захотел дожидаться предстоящей операции. Покончил с собой 2 февраля 1972 года в своей воронежской квартире на улице Беговой.

«Я умру на рассвете,/ В предназначенный час./ Что ж, одним на планете/ Станет меньше средь вас./ Не рыдал на могилах,/ Не носил к ним цветов,/ Только всё же любил их/ И прийти к ним готов./ … Окруженье всё туже,/ Но, душа, не страшись:/ Смерть живая – не ужас,/ Ужас – мёртвая жизнь.»

Мы не знаем ни времени самоубийства – вряд ли (судя по некоторым обстоятельствам) это был рассвет, – ни в чем заключалась предназначенность этого часа.

После того, как это случилось, один воронежский литератор по фамилии Мелехин рассказывал своим знакомым, то ли слегка гордясь (чем?!), то ли подчеркивая причастность к неординарному событию, что Прасолов повесился на шарфе, который Мелехин привез из Москвы ему в подарок. Скорее всего, наврал. Вы примерьтесь к шарфам – всякий ли годится для такого дела? Но точно мы ничего не знаем. Нет документов, хотя где-нибудь в пыльном архиве они, возможно и сохранились. Поэтому и главы о Прасолове нет.

В предречениях своей судьбы, как это ни печально, поэтам лучше удаются заклинания негативные, а установки на хорошее лично для себя почти никогда не срабатывают. Вот как хотел, чтобы было, блистательный и любимый мною Андрей Вознесенский:

«Умирайте вовремя./ Помните регламент…»/ Вороны, вороны/ надо мной горланят./ Ходит, как посмешище,/ трезвый несказанно,/ Есенин неповесившийся/ с белыми глазами…/ Обещаю вовремя/ выполнить завет –/ через тыщу лет!»

В моем цикле «Смерть поэтов. Предсказавшие свой уход» уже двадцать имен. Но на самом деле их гораздо больше. Первый из предсказавших – Михаил Лермонтов.

Лермонтов. С свинцом в груди

Михаил Юрьевич Лермонтов, 27 лет

(3.10.1814 – 15.07.1841).

Родился в Москве.

Умер под Пятигорском,

Северный Кавказ.

Из стихотворения «Сон» (май-июнь 1841):

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины; Уступы скал теснилися кругом, И солнце жгло их желтые вершины И жгло меня – но спал я мертвым сном.

ЧТО БЫЛО ДО РОКОВОГО ИЮЛЯ

Первая ссылка Лермонтова из столицы на Кавказ, в действующую армию, оказалась краткосрочной, всего на год (1837–1838). Причиной ее стало даже не само стихотворение «Смерть поэта» – на смерть Пушкина, а дописанные потом уже 16 финальных строк («Вы, жадною толпой стоящие у трона,/Свободы, Гения и Славы палачи!»). Доброхоты подбросили текст царю с примечанием – «Призыв к революции». Реакция последовала незамедлительно: арест, высылка из Петербурга – под пули горцев. Но повоевать Лермонтову тогда, собственно, и не довелось. Хлопоты родни вернули поэта домой.

Жить бы ему и творить еще долго на благо русской словесности. Ан нет! Угораздило влюбиться в княгиню Щербатову, за которой приударял и сын французского посла. Дело молодое, горячее – слово за слово, и вот уже дошло до дуэли. А за дуэль, даже без летального исхода, наказывали строго.

Так, в 1940-м начинается вторая кавказская ссылка Лермонтова. На этот раз без всяких снисхождений: велено было держать его на первой линии схваток и от пуль не беречь. Нашли кого напугать! Лермонтов, между прочим, состоял в «охотниках», т.е., по-современному говоря, в спецназе, совершал рейды по тылам, в боях с горцами отличался удивительной храбростью и хладнокровием, не раз был отмечен.

Роковой оказалась встреча не с врагами, а как раз с добрым старым знакомцем по юнкерской школе, майором Николаем Мартыновым; это случилось в Пятигорске в июле 1841 года.

МЕСТО ВСТРЕЧИ СО СМЕРТЬЮ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Саму дуэль, произошедшую 15 (по старому стилю) июля 1841 года, и гибель поэта подробно описал в заметках секундант Лермонтова князь Александр Васильчиков. Вот выдержки:

«Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали; знаю только, что, выходя из дому на улицу, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: «Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах»– на что Лермонтов таким же спокойным тоном отвечал: «А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения».

...Больше ничего в тот вечер и в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере нам, Столыпину, Глебову (другим секундантам) и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожною и мелочною, что до последней минуты уверены были, что она кончится примирением.

На этом сокрушились все наши усилия; трехдневная отсрочка не послужила ни к чему, и 15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут в последнюю минуту мы, и, я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут руки и поедут... ужинать.

...Когда мы выехали на гору Машук (близ Пятигорска) и выбрали место на тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде. Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: «Сходись!»

Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана («Глубокая еще дымилась рана...» – так в стихе! Мистика. – О.Ш.), в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие».

«...Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора... Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (лил проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли. Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу».

СУТЬ И ДЕЛО

Сразу же было возбуждено розыскное дело. По предписанию Конторы Пятигорского военного госпиталя тело освидетельствовали. Вот что записано в документе:

«При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра... пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребрами левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча; от которой раны поручик Лермантов (настоящая фамилия Лермонтова была именно такой. – О.Ш.) мгновенно на месте поединка помер. В удостоверение чего общим подписом и приложением герба моей печати свидетельствуем.

Город Пятигорск. Июля 17 дня 1841 года.»

Подписали этот документ ординатор Пятигорского военного госпиталя Барклай-де-Толли и еще четверо присутствовавших при осмотре военных, судейских и жандармских чинов.

Пуля вошла в правый бок ниже последнего ребра, а вышла между пятым и шестым ребрами с левого бока. Почему такая странная косая траектория, если дуэлянты стояли напротив друг друга? Да потому, что идеально ровной поляны не нашлось, а местность шла под наклоном в 6-7 градусов. Лермонтову по жребию досталась позиция повыше, а Мартынову ниже. Соответственно и стрелял он приподняв ствол пистолета, утверждают некоторые исследователи.

Но если взять анатомический атлас и провести под/над ребрами линию, как описано, то будет не 6-7 градусов, а все 45! Это Лермонтову надо было на скале стоять, а Мартынову у ее подножия. Возможно, пуля, попав в правый бок, дала рикошет, и поэтому получился такой раневой канал.

А во всем ли точен секундант Лермонтова князь Васильчиков, рассказывая про дуэль? В одной очень важной детали – нет. Его повествование относится к жанру мемуаров и писалось много лет спустя. Престарелый князь мог подзабыть, с какого точно расстояния был произведен смертельный выстрел.

Но документы, в данном случае из того же дела, ничего не забывают.

На следующий день, 16 июля, группа из четырех следователей, прихватив с собой секундантов корнета Глебова и князя Васильчикова, выезжает на место дуэли к подножию Машука. Выясняют все детали. Стреляться должны были не с десяти шагов, как вспоминал Васильчиков, а с пятнадцати, каковое расстояние и отметили брошенными на землю фуражками. Это и есть барьер. Затем дуэлянтов поставили в десяти шагах от барьера, каждого со своей стороны.

Если бы Лермонтов оставался на месте, как описывает диспозицию его секундант, выстрел Мартынова был бы сделан с 25 шагов. Попасть очень сложно, тем более когда противник стоит к тебе боком (что уменьшает площадь поражения живой «мишени»). Пистолеты той поры отнюдь не были высокоточным оружием, и с десяти метров можно было промахнуться. А Мартынов делает, можно сказать, снайперский выстрел.

Из того же документа осмотра места дуэли:

«По данному секундантами знаку они подошли к барьеру. Маиор Мартынов, выстрелив из рокового пистолета, убил Поручика Лермантова, не успевшего выстрелить из своего пистолета. На месте, где Лермантов упал и лежал мертвый, приметна кровь, из него изтекшая».

То есть стрельба производилась с расстояния 15 шагов. Не верить зафиксированной картине оснований нет. Но что же Лермонтов? Он не успел выстрелить или не собирался, полагая, что дело уладится обоюдными выстрелами в воздух? Один Бог знает.

Про 15 шагов говорит в своих показаниях и Мартынов:

«Был отмерен барьер в 15 шагов и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуели, каждый из нас имел право стрелять когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру. Я первый пришел на барьер; ждал несколько времени выстрела Лермантова, потом спустил курок».

И вот еще, посмотрите, какая трогательная деталь:

«От зделанного мною выстрела он упал, и хотя признаки жизни еще были видны в нем, но уже он не говорил. Я поцеловал его и тотчас же отправился домой, полагая что помощь может еще подоспеть к нему во время».

Убийца, целующий свою жертву, это уже какой-то сюр!

УБИЙЦА ДОЖИЛ ДО СТАРОСТИ

Современникам поэта да и некоторым нынешним лермонтоведам эта смерть кажется весьма странной. Любители конспирологии говорят, что Лермонтова «заказали», что был еще некий третий стрелок, сделавший выстрел из кустов с более близкого расстояния. Рельеф местности, характер ранения, показания свидетелей эту версию начисто исключают. Да и кому заказывать-то? Сосланный из Петербурга в действующую армию, он там уже никому не мешал.

Еще одна из версий – поэт, разочарованный в жизни, опустошенный ее обстоятельствами, сам искал смерти. Поэтому и не стрелял, а подставил себя под выстрел. Но, как мы видим, он, в общем-то, и не подставлял грудь под пулю, напротив, повернулся боком, рассчитывал на промах или выстрел противника в воздух.

Что касается Мартынова, тот был наказан, лишен чинов и званий, посидел под арестом. Но вскоре был отпущен. Есть свидетельства, что Мартынов испытывал угрызения совести, понимая, что многие видят в нем лишь убийцу великого поэта. В оставленных записках «Моя исповедь» он пытался оправдываться, поясняя, что Лермонтов «имел невыносимый характер и был испорчен светом».

Мартынов умер своей смертью спустя 34 года после дуэли, прожив не бедствуя и не нуждаясь до 60 лет.

В СУХОМ ОСТАТКЕ. ЧТО ПРЕДСКАЗАНО

О жизни и смерти Михаила Юрьевича Лермонтова написано огромное количество статей, книг, научных работ. Суть моих изысканий в другом. Выяснить, что предсказал поэт о финале своей судьбы, насколько это совпадает с действительностью.

В стихотворении, родившемся где-то за месяц до дуэли, Лермонтов точно называет причину своей смерти: не сабельный удар в бою, не кинжал горца, не болезнь, а именно огнестрельное ранение; угадывает его характер: «Глубокая еще дымилась рана,/ По капле кровь точилася моя» (будто знал, что напишет князь Васильчиков про его дымящуюся рану и сочащуюся кровь!). Место обозначено – «долина Дагестана». Дуэль произошла под Пятигорском, сейчас это Ставропольский край. Но вспомним, что тогда шла Кавказская война, Россия еще не утвердилась тут, собственно, это и был Дагестан, подножие горы Машук. Время, правда, обозначено не то – все произошло не в полдень, а вечером. Но странно было бы требовать от поэта очень уж детального описания. Он прозрел главное – свою смерть от свинца.

Дикая щель Николая Гумилева

Николай Степанович Гумилев

(15.04.1886 – не позднее 26 августа

1921).

Родился в Кронштадте.

Погиб (расстрелян) недалеко

от станции Бернгардовка

под Петроградом.

Из стихотворения «Рабочий»

...Все товарищи его заснули, Только он один ещё не спит: Всё он занят отливаньем пули, Что меня с землёю разлучит.

...Пуля, им отлитая, просвищет Над седою, вспененной Двиной, Пуля, им отлитая, отыщет Грудь мою, она пришла за мной.

Упаду, смертельно затоскую, Прошлое увижу наяву, Кровь ключом захлещет на сухую, Пыльную и мятую траву.

И Господь воздаст мне полной мерой За недолгий мой и горький век. Это сделал в блузе светло-серой Невысокий старый человек.

(Написано в апреле 1916 года)

Еще цитата из его стихов:

«И умру я не на постели При нотариусе и враче, а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще...»

(1918)

Николай Гумилев родился в Кронштадте, в городе-крепости, запиравшем морские подходы к Петербургу, в семье военного флотского врача Степана Яковлевича Гумилева. Матушка его Анна Ивановна (в девичестве Львова) происходила из старинного дворянского рода.

Позже семья перебралась в Царское Село, где Гумилев закончил Николаевскую царскосельскую гимназию, причем только в 20 лет (в седьмом классе за отсутствие прилежания к учебе его оставили на второй год).

В 17 лет, в 1903-м, он знакомится с гимназисткой Анной Горенко, которая впоследствии будет известна как поэтесса Анна Ахматова (такой была фамилия ее предков по материнской линии). Они обвенчаются весной мирного 1910 года. А в 1914-м уже намечается разрыв отношений. Но Анна не предаст Николая никогда.

О личной жизни и творчестве Гумилева теперь написано много книг, литературоведческих исследований. В советский период оставленное им наследие замалчивалось. Он был чужим для власти, более того – врагом, расстрелянным и зарытым в безымянной яме. Такой же могильной землей старались засыпать и все, что с ним связано.

В 1992 году поэт и герой Первой мировой войны Гумилев был официально реабилитирован и вернулся к нам во всем блеске славы и величия своего таланта.

Но наш очерк не о жизни поэта, а о его, увы, предсказанной смерти.

СТИХИ И СТИХИЯ

Что сделал Николай Гумилев в поэзии? Ни много, ни мало – основал целое поэтическое направление – акмеизм!

Довольно рано, в 19 лет, Гумилев выпускает свою первую книжку стихов – «Путь конквистадоров» (1905). Это скорее юношеские поэтические опыты, но в них уже видны зерна будущих взлетов и прозрений.

Проходит всего три года, и миру явилась вторая книга – «Романтические стихи» (1908). Это уже Гумилев, как мощный локомотив набирающий обороты и тянущий за собой других поэтов.

В 1911 году при его деятельном участии возникает объединение «Цех поэтов», которое дистанцируется от символистов, хотя именно оттуда вырастал акмеизм.

Первым образцовым произведением нового направления «цеховики» считали написанную Гумилевым в том же 1911 году поэму «Блудный сын». Он пишет и программные статьи, манифесты акмеизма. Фактически в «Цехе поэтов» он гуру, учитель, непререкаемый авторитет.

В чем разница между символизмом и акмеизмом? В символизме больше тумана, романтического флера, намеков, полутонов. Акмеисты проповедовали ясность слова, стремились не к абстракциям, а к изображению реального мира, но при этом при всей «простоте» за их поэтическими строками могли проглядывать не только земные дали, но и глубины космоса.

Почти неуловимую разницу, быть может, легче понять, вспомнив имена самих поэтов Серебряного века. У истоков символизма стояли Валерий Брюсов, Дмитрий Мережковский, Александр Добролюбов, Федор Сологуб. Те, кто моложе и позднее обратились в эту веру – Андрей Белый, Сергей Соловьев, Александр Блок, Вячеслав Иванов.

Среди акмеистов мы увидим, кроме Николая Гумилева, Анну Ахматову, Осипа Мандельштама, Сергея Городецкого, Михаила Зенкевича, Владимира Нарбута.

Акмеизм, увы, просуществовал недолго. Впрочем, и другие многочисленные «измы», порожденные поэтами Серебряного века – футуризм, имажинизм, символизм, – были растоптаны, сметены и нивелированы. В Стране Советов утвердилось мнение, что на всех в литературе и вообще в искусстве достаточно одного главного «изма», и имя ему – социалистический реализм.

Гумилев, продлись его дни, никогда бы не стал правоверным советским писателем и поэтом. Он был убежденным монархистом, Совдепию откровенно не любил и правил игры не принял бы.

Доброволец на войне

Писателей, поэтов, которые поступили как Гумилев и отправились на фронты Первой мировой Родину защищать, да еще и прошли ее от начала до конца, можно перечесть по пальцам одной руки. Большинство же представителей творческой интеллигенции не торопились попасть в окопы.

Маяковский в начале войны в порыве патриотизма хотел было идти на фронт добровольцем. Но ему припомнили отсидку в Бутырской тюрьме за распространение прокламаций и не взяли. Призвали позже, когда стало сильно не хватать новобранцев. Но сам поэт уже не желал воевать. Знакомые устроили Маяковского в автомобильную роту чертежником, где он и пересидел в императорском гараже великую бойню.

Пастернак, спасаясь от призыва, уехал на Урал и устроился конторщиком на военный завод. Это обеспечило отсрочку от отправки на фронт.

Есенина призвали в начале 1916-го. Но на передовую ему совершенно не хотелось, и через влиятельных друзей он добился назначения медбратом в царскосельский лазарет, бывший под патронажем императрицы. Был представлен Александре Федоровне, читал ей и ее дочерям стихи.

Гумилев имел все основания не идти на фронт и вообще в армию. Доб­росовестный и кропотливый исследователь всего, что связано с поэтом, московский писатель Евгений Степанов отыскал любопытные документы.

Оказывается, у Гумилева с 1907-го (призывали тогда с 21 года, а ему как раз исполнился 21) было бессрочное свидетельство о негодности к военной службе по состоянию здоровья. Там сказано: «По освидетельствованию, признан совершенно неспособным к военной службе, а потому освобожден навсегда от службы. Выдано Царскосельским уездным по воинской повинности Присутствием 30 октября 1907 года за № 34-м». Подписи, печати – все как положено.

Если бы Гумилев не желал идти на фронт, у него не было бы никакой нужды скрываться от него в императорском гараже или санитарном поезде. А он именно что горячо желал!

Трудно сказать, что изменилось за семь лет после признания его негодным к военной службе навсегда, но на этот раз медицинская комиссия решает иначе (документ приводит Евг. Степанов).

«Свидетельство № 91.

Сим удостоверяю, что сын статского советника Николай Степанович Гумилёв, 28 л. от роду, по иcследованию его здоровья оказался неимеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилёва, он прекрасный стрелок. Действительный статский советник доктор медицины Воскресенский. 30 июля 1914 года».

СТЕКЛЯННЫЙ ГЛАЗ

Гумилев добился своего: в августе его зачисляют вольноопределяющимся (добровольцем, имеющим по сравнению с призванными рядовыми некоторые льготы) в Гвардейский запасной кавалерийский полк, откуда вскоре направляют во 2-й маршевый эскадрон Лейб-Гвардии Уланского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк (вот такое пышное название!).

Но прежде чем отправиться воевать, нужно было пройти «курсы молодого бойца». Приведем еще один отрывок. Это воспоминания ротмистра Ю.В. Янишевского, впоследствии эмигранта, в тот год поступившего вместе с Гумилевым вольноопределяющимся в тот самый полк.

Записки были отправлены в 1966 году (!) из Парижа письмом академику Дмитрию Лихачеву, который интересовался Гумилевым.

«С удовольствием сообщу... все, что запомнилось мне о совместной моей службе с Н.С. Гумилёвым в полку Улан Ее Величества.

...На стрельбе и Гумилёв, и я были на первом месте. Стрелком он оказался очень хорошим, хотя, имея правый глаз стеклянным, стрелял с левого плеча. Спали мы с ним на одной двухэтажной койке, и по вечерам он постоянно рассказывал мне о двух своих африканских экспедициях».

К подобным воспоминаниям, записанным десятилетия спустя, всегда следует относиться предельно критически. Ну вот какой стеклянный глаз? Близорукость да, была (см. выше медицинское заключение), а стеклянного глаза не было. Так и рождаются мифы.

Завершив подготовку, вместе с полком Гумилев в конце сентября отправляется на театр военных действий. Впереди ждала Восточная Пруссия.

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ И ПОЛЬША

В середине августа 1914 года 1-я русская армия, дислоцировавшаяся в Литве, переходит границу и вторгается на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Вскоре сюда подтягивается и 2-я русская армия. Поначалу для наших войск все складывается благоприятно. Разбиты основные силы 8-й германской армии, немцы бегут.

Но увы, увы! Обе армии были не до конца отмобилизованы, плохо организована связь, нет взаимодействия, не подготовлены тылы. Немцы идут в контр­наступление, теснят русских назад к границе, берут в клещи. В этот кошмар и попадает уланский полк Гумилева.

Здесь он не снискал ни воинской славы, ни боевых наград. Свой первый Георгиевский крест Гумилев получит в Польше.

На излете осени 1914 года уланы вместе с другими частями русской армии ведут бои у местечка Иновлодзь, стоящего на обоих берегах реки Пилицы.

Тогда это территория Российской империи, ожесточение с обеих сторон огромное. Бои эти Гумилев опишет в «Записках кавалериста», которые печатались в газете «Биржевые ведомости».

За лихую ночную разведку перед важным ноябрьским сражением Николая Гумилева награждают Георгиевским крестом IV степени № 134060. Эти награды считались солдатскими, имели четыре степени.

Награжденные всеми степенями (четыре Георгия были, например, у будущего красного маршала Семена Буденного) именовались полными георгиевскими кавалерами.

Кроме награды Гумилева повышают в звании до ефрейтора, а 15 января 1915 года он становится унтер-офицером. Летом того же года продолжаются страшные бои. Дни 5-6 июля поэт запомнит как самые тяжелые в кампанию 1915-го. Новый подвиг: под артиллерийским огнем спасает (выносит на руках) пулемет, который позволит держать линию обороны. Но только в начале декабря выйдет приказ по Гвардейскому кавалерийскому корпусу о награждении Гумилева Георгиевским крестом III степени № 108868.

Унтер-офицера в марте 1916 года производят в прапорщики (первый офицерский чин) и переводят приказом командующего Западным фронтом в Пятый гусарский Александрийский полк, стоявший в Латвии.

НА РЕКЕ ДВИНЕ

Полное наименование полка – 5-й Гусарский Александрийский Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк.

Вот что вспоминал сослуживец Гумилева полковник Сергей Александрович Топорков, впоследствии эмигрант в Париже.

«...Н.С. Гумилев в чине прапорщика прибыл к нам весной 1916 года, когда полк занимал позиции на реке Двине, в районе фольварка Арандоль. Украшенный солдатским Георгиевским крестом, полученным им в бытность вольноопределяющимся, он сразу расположил к себе своих сверстников. Небольшого роста, я бы сказал непропорционально сложенный, медлительный в движениях, он казался всем нам вначале человеком сумрачным, необщительным и застенчивым».

Постойте, почему упоминается один крест? Ведь к тому времени у Гумилева их было уже два! Запись делалась много лет спустя, и, возможно, старина полковник что-то запамятовал.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

...Крикну я... но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

(Из стихотворения «Память», апрель 1921 г.)

В 2016 году (сто лет прошло после боев!) в усадьбе Арендоле открыли памятный знак в честь Гумилева. Автор знака – Арам Погосян, средства предоставил питерский меценат Грачья Погосян. На металлической пластине – барельеф поэта в гимнастерке с двумя приколотыми Георгиевскими крестами, что правильно. Надпись: «Здесь в 1916 году проходил службу поэт, прозаик, создатель школы акмеизма Николай Стапанович Гумилев. 15.04.1886 – 26.08.1921».

Учитывая сегодняшние непростые отношения между Россией и Латвией, поступок хозяина усадьбы Арвида Турлайса, давшего согласие на установку знака, можно только приветствовать.

ПУЛЯ – ДУРА. НО НЕ ВСЯКАЯ

В 1916 году Гумилев предпринял попытку сдать в Петрограде офицерские экзамены в Николаевском училище, но неудачно. С октября 1916-го по конец января 1917-го Гумилев снова на фронте. С Ахматовой отношения почти совсем разладились, у поэта появляются новые увлечения.

«Я очутился в окопах, стрелял в немцев из пулемёта, они стреляли в меня, и так прошли две недели», – пишет он 15.01.1917 своей новой пассии Ларисе Рейснер.

Однако мы подбираемся к главному – предчувствию и предсказанию Гумилевым своей смерти.

На поверхности, конечно же, лежит то, что поэт не пророчил себе смерти от пули в родном Петрограде. Иначе было бы не так: «...Пуля, им отлитая, просвищет/ Над седою, вспененной Двиной,/...», а «...Над седою, вспененной Невой».

И не питерский это рабочий, не тульский, ясно же, что подразумевался немец-мастеровой. И полет пули именно «над седою, вспененной Двиной» отсылает к реалиям тех боев: русские в окопах на одном берегу Двины, немцы на другом, откуда и ведут огонь. На это многие исследователи дружно обращают внимание.

Иеромонах Иов (Гумеров): «В стихотворении «Рабочий» поэт погибает на берегу Двины, а не близ Петрограда у станции Бернгардовка».

Писатель Геннадий Иванов: «Обычно говорят о пророческом смысле стихотворения Гумилева «Рабочий», в котором поэт предсказал якобы свою гибель от рук «рабочего», то есть пролетариата, революции. Но строго-то говоря, это стихотворение о немецком рабочем, который отливает пулю...

Хотя все-таки и это стихотворение надо отнести к пророческим стихам поэта: слово так или иначе исполнилось».

Среди вероятных мест упокоения Гумилева упоминаются район станции Бернгардовка, Ржевский полигон, излучина реки Лубья. Массовые расстрелы проводились здесь питерскими чекистами и до 21-го года, и после. Уже в наше время поисковики нашли несколько братских могил, точнее, ям с останками. Также в большом количестве обнаружили стреляные гильзы от японской винтовки «Арисака». В Первую мировую такие винтовки поставлялись в несколько стран, в том числе и в Россию, поскольку не хватало трехлинеек. Известно, что «Арисака» с 1918 года использовались расстрельными командами ВЧК.

ДОМОЙ, В РОССИЮ!

Фронтовая карьера кавалериста закончилась для Гумилева неожиданным образом.

«Я уже совсем собрался вести разведку по ту сторону Двины, как вдруг был отправлен закупать сено для дивизии» (Из письма к той же Ларисе Рейснер, 22.01.1917).

Но вместо закупок сена поэт оказался… на Сене. В Париже. Его целью было перевестись на Салоникский фронт, где сражался русский экспедиционный корпус. Корпус воевал в Греции и во Франции, оказывая помощь союзникам.

Но после Февральской революции 1917 года начинается невиданное разложение русской армии, все сыпется. Вскоре русский экспедиционный корпус был расформирован.

В Париже некоторое время Гумилев служит в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства. Но в октябре после большевистского переворота нет уже ни того правительства, ни его комиссаров.

В конце января 1918 года Гумилев оказывается в Лондоне, где еще работает Русский правительственный комитет – осколок рухнувшей империи, собственно, уже никому и не нужный. Туда-то его и устраивают в шифровальный отдел. Хватило двух месяцев, чтобы поэт почувствовал отвращение к этой работе.

Свой выбор он сделает вопреки вот этим строкам о нежелании «вернуться к отчизне»:

Очарован соблазнами жизни,

Не хочу я растаять во мгле,

Не хочу я вернуться к отчизне,

К усыпляющей, мёртвой земле.

Пусть высоко на розовой влаге

Вечереющих горных озёр

Молодые и старые маги

Кипарисовый сложат костёр.

И покорно, склоняясь, положат

На него мой закутанный труп,

Чтоб смотрел я с последнего ложа

С затаённой усмешкою губ.

(Из стихотворения «Завещание», 1910)

Не возвращаться бы ему, ох, не возвращаться! Остался бы жив. А он надумал назад, в Россию. Кто его там тронет, известного поэта во всем блеске славы?! Ну и еще Ахматова. Гумилев имел десятки романов повсюду, всегда. Но изменяя ей, по-настоящему любил только свою Аню. Его тянуло к ней. Поймет, простит… 10 апреля 1918 года Гумилев отправляется в Россию, куда и доберется окольными путями.

А там уже вовсю разгорается Гражданская война, бывшие союзники по Антанте превращаются в интервентов. Новая красная власть с большим подозрением смотрит на офицеров-золотопогонников, пусть и снявших мундиры. А это еще и Петроград, колыбель трех революций, где теперь заправляют чекисты. Удивительно, что Гумилева «товарищи» не хлопнули сразу по приезде. Он будет жить и творить еще три с лишним года.

ДВЕ АННЫ И НИКОЛАЙ

Увы, разбитое зеркало, в котором когда-то отражалась большая любовь двух больших поэтов, не захотело склеиваться. Между ними происходит последнее решительное объяснение. Анна тверда – жить вместе у них уже никогда не получится, даже ради общего сына Левы. Николай просто убит, хотя давно уже можно было предположить такую развязку. Знакомые, на квартире которых происходило объяснение, рассказывали: «Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: «Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать всё, что ты хочешь». Встал и ушёл».

Стихи Гумилева тех дней полны тоски и предчувствий.

Да, я знаю, я вам не пара, Я пришёл из иной страны, И мне нравится не гитара, А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам Тёмным платьям и пиджакам – Я читаю стихи драконам, Водопадам и облакам.

Я люблю – как араб в пустыне Припадает к воде и пьёт, А не рыцарем на картине, Что на звёзды смотрит и ждёт.

И умру я не на постели, При нотариусе и враче, А в какой-нибудь дикой щели, Утонувшей в густом плюще…

(1918)

К «дикой щели» мы еще вернемся, это как раз из разряда предсказаний.

В августе 1918 года Анна Ахматова и Николай Гумилев официально разводятся. Инициатор, разумеется, она, он, видит бог, этого не хотел.

Довольно скоро Ахматова вторично выходит замуж – за ученого-востоковеда Владимира Шилейко, но и здесь семейная жизнь не заладится. Шилейко рассчитывал получить просто скромную жену, а получил поэтессу с амбициями. Говорят, что он даже кипятил рукописями ее стихов самовар... Будет у Ахматовой еще и третий брак, но и его не назовешь счастливым.

Гумилев же летом 1919-го женится на Анне Энгельгардт, дочери ученого-историка и знатока литературы. Анна-вторая – из числа его поклонниц, мимолетное увлечение. У них родится дочь Елена, но больших чувств в этом браке так и не будет. Анна Энгельгардт не станет ни его музой, ни хранительницей памяти поэта.

А вот как раз Ахматова останется ей верна. Это она не даст пропасть многому из того, что вышло из-под пера Гумилева. Это она приедет на автомобиле на станцию Бернгардовка, тоскующей птицей будет кружить у реки Лубья в поисках могилы своего Коли. Друзья помогут составить схему местности. Тут? Или, может, вот тут? Где же зарыты его косточки? А Гумилев как бы отвечает из прошлого, откуда-то из космоса:

Не накажи меня за эти

Слова, не ввергни снова в бездну,—

Когда-нибудь при лунном свете,

Раб истомленный, я исчезну.

Я побегу в пустынном поле

Через канавы и заборы,

Забыв себя и ужас боли,

И все условья, договоры.

И не узнаешь никогда ты,

Чтоб в сердце не вошла тревога,

В какой болотине проклятой

Моя окончилась дорога.

(Из стихотворения «Прощенье», зима-весна 1918-го)

Болотина! Это же сырая, заросшая пойма реки Лубья. Но где точно? Как найти? Повсюду братские могилы убитых чекистами людей и тысячи костей вперемешку.

ХОЛОДНОЕ СЛОВО «РАССТРЕЛ»

Большевистская политика военного коммунизма довела народ до крайности – и в городе, и на селе. В феврале 1921 года в Петрограде и Москве начинают проходить массовые забастовки рабочих. Большевики и чекисты в недоумении. Для них, пролетариев, делали пролетарскую революцию, а они... видите ли, недовольны, бунтуют! Дело принимает совсем серьезный оборот, когда на сторону рабочих становятся матросы Кронштадта. Гарнизон морской крепости численностью 27 тысяч человек, имея два линкора, мощную артиллерию, мог просто смести «товарищей», которым прежде был верной опорой. Никакие увещевания, уговоры не помогают. Кронштадцы отбивают атаки красноармейцев, налет аэропланов.

Не будь море замерзшим, все могло бы обернуться иначе. Красноармейцы проходят по льду к Кронштадту и 17 марта берут крепость. Сразу же было расстреляно три сотни моряков. Более 2000 тысяч восставших казнили по решению революционного трибунала. Расстреливали и потом, так сказать, вдогонку. Из-за того, что восстали не классовые враги, а рабочие, матросы, простой народ, восстали стихийно, надо было непременно подать дело так, что мятеж организовали враги советской власти, внешние и внутренние – белогвардейцы, шпионы.

Но откуда их взять? ЦК партии большевиков и Совнарком ставят перед чекистами задачу: из-под земли достать тех, кто организовал мятеж, ищите, где хотите! И их находят, где могут – возникает так называемое «Таганцевское дело» (дело о заговоре «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева»), к нему «подшивают» и Николая Гумилева.

Кронштадт! Город, в котором он родился. Но к восстанию моряков Гумилев никак не причастен. А «боевая организация» («главарь» – Владимир Николаевич Таганцев – профессор, ученый-географ), она была? И да, и нет.

Встречалась «недобитая» интеллигенция, поругивала советскую власть, размышляла, как бы от нее избавиться. Гумилев антисовесткие агитки, кажется, еще сочинял. Или только собирался. Что, мало?

Поэта арестовали 3 августа 1921 года на его питерской квартире. Следствие, если это можно назвать следствием, шло завидными темпами. Потребовалось всего три недели допросов, чтобы установить его «вину». (Возможно, Гумилева били, на мысль о чем наводят его последние фото из дела)

Из стихов, адресованных Ахматовой:

Ты не могла иль не хотела Мою почувствовать истому, Свое дурманящее тело И сердце бережешь другому.

Зато, когда перед бедою Я обессилю, стиснув зубы, Ты не придешь смочить водою Мои запекшиеся губы...

(1917 или 1918)

За него пытались заступиться известные люди. Луначарский, даже сам Горький, как говорили, ходатайствовал за него. Ничего не помогло.

«Выписка из протокола заседания Президиума Петрогуб.Ч.К. от 24.08.21 года» (приговор):

«Гумилев Николай Степанович, 35 лет, бывший дворянин, филолог, член коллегии издательства «Всемирная литература», женат, беспартийный, бывший офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации,активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности».

За несколько месяцев до этого у Гумилева были очень тяжелые предчувствия.

Вот что вспоминала Ирина Одоевцева (настоящее имя – Ираида Гейнике, родом из Риги), ученица литстудии Гумилева, впоследствии писательница и поэтесса.

В октябре 1920 в одном из храмов северной столицы Гумилев заказал службу в память о Михаиле Лермонтове. Так он хотел почтить родственную душу: оба были славными воинами и славными поэтами. Во время панихиды он стоял на коленях, повторяя за священником слова. Вскоре после этого он рассказал Одоевцевой:

«Иногда мне кажется… что и я не избегну общей участи, что и мой конец будет страшным. Совсем недавно, неделю тому назад, я видел сон. Нет, я его не помню. Но когда я проснулся, я почувствовал ясно, что мне жить осталось совсем недолго, несколько месяцев, не больше. И что я очень страшно умру… Скажите, вы не заметили, что священник ошибся один раз и вместо «Михаил» сказал «Николай»?»

В ночь на 26 августа 1921 года один из самых блестящих поэтов Серебряного века, герой войны Николай Степанович Гумилев и еще 56 участников «Таганцевского заговора» были казнены в районе станции Бернгардовка. Несколько дней спустя, 1 сентября, газета «Петроградская правда» сообщила «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти».

Подробности казни в 1922 году приводит газета «Революционное дело» (издавалась эсерами-эмигрантами в Гельсингфорсе, Финляндия): «Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской ж. д. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи.

Часть обреченных была насильно столкнута в яму, и по яме была открыта стрельба. На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей».

С чьих слов это записано, кто был свидетелем страшного дела, неизвестно. Так же как и то, кто свидетельствует о мужественном поведении Гумилева во время расстрела («Улыбался, докурил папиросу...»). Документальных подтверждений, увы, нет.

В 1992 году Николай Гумилев и другие казненные участники «Петроградской боевой организации» были официально реабилитированы за отсутствием состава преступления.

Анна Ахматова скончалась 5 марта 1966 года, прожив в тяжелых обстоятельствах еще 45 лет после смерти своего Коли...

Памятные знаки и памятники Николаю Гумилеву установлены во многих местах, с ним связанных, – в Коктебеле, в Шилово Рязанской области, в поселке Победено Калининградской области, в Харькове, в городе Бежецке, во Всеволжске, в Латвии – в усадьбе Арендоле.

В СУХОМ ОСТАТКЕ. ЧТО ПРЕДСКАЗАНО

Как видим, у Николая Гумилева ни одна, а много стихотворных строк, содержащих намеки на его уход из земной жизни.

Причина смерти – пуля, при всех тех оговорках, которые приведены выше. Погибнуть на фронте он мог и от сабельного удара, и от разрыва снаряда. Но представлял себе именно девять граммов свинца, а не что-то еще. Пуля, которая «отыскала его грудь, пришла за ним» оказалась не немецкой, но все-таки это была пуля.

Место смерти (трудно сказать – упокоения): ни в постели, ни при нотариусе и враче, «...а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще...».

На Ржевском полигоне, где проводились расстрелы, диких щелей хватает. За таковые могут сойти и ямы, куда сваливали трупы. Но где точно останки Гумилева, не установлено и, скорее всего, они уже не будут найдены.

И про Ахматову, получается, он предвидел, что не найдет она его: «И не узнаешь никогда ты,/ Чтоб в сердце не вошла тревога,/ В какой болотине проклятой/ Моя окончилась дорога». Да, так и не узнала. А вот тревога в сердце вошла.

Именно на «болотине» при речке Лубья установлен крест-кенотаф в память Гумилева. Место не подтверждено, но по какому-то наитию его поставили именно здесь.

Еще раз вспомним предостережение Анны Ахматовой: «Поэты, не предсказывайте свою смерть – сбывается!» Николай Гумилев не слушал свою Анну, он предсказал слишком много.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных