Чт, 27 Июня, 2019
Липецк: +22° $ 62.91 71.60

Михаил Рудковский. Пазлы детства

12.04.2019 08:16:31
Михаил Рудковский. Пазлы детства

Михаил Рудковский - поэт, прозаик, кандидат медицинских наук. 

Заместитель председателя Челябинской областной организации Союза писателей России

Пазлы детства

Рассказы

ШАРОВАЯ МОЛНИЯ

Сияла макушка лета. Середина июля. Всё живое при малейшей возможности искало тень, чтобы спрятаться от беспощадного зноя. Солнце словно решило выпарить из земли всю влагу, а растения и деревья испытать наступившей засухой. Дождей не было уже два месяца. Трава пожухла. У растущего возле нашего двора старого тополя серо-зелёные от пыли листья полусвернулись, уменьшая площадь испарения. Собака Данка, каждый час лакая из своей плошки, дышала тяжело, вывалив язык. Даже будка не спасала её от нестерпимой жары. Но в огороде, благодаря регулярному поливу, всё росло бурно и плодоносно. 

Школьные каникулы были в самом разгаре. Путёвку в пионерлагерь родители достать не сумели, и я с друзьями часами гонял мяч на ближайшей поляне. Полуголые, шоколадного цвета, с облупленными носами, мы отдыхали в тени тополя после очередного футбольного сражения.

– Во жарит! Может, сбегаем искупнёмся?

– Не! Я не могу, мне ещё для коровы мешок травы нарвать надо.

– А ты молодец! Здорово взял пенальти.

– Да это я слабовато пробил.

– Ничё себе, слабовато, до сих пор ладони горят.

Я сбегал домой и втихаря от деда притащил бидончик домашнего кваса. Лафа!

Полдень. Самое пекло. Воздух струится и колеблется. Пронзительная голубизна над головой была чистой и бескрайней, только далеко на горизонте маячило небольшое серое пятнышко, на которое никто не обращал никакого внимания. Так бывает и с биографией человека. Есть у него в жизни небольшая запятая, но с ней никто не считается, а она возьми и превратись в восклицательный знак и сыграй свою решительную роль в судьбе.

Тёмная тучка росла и приближалась. Налетел шквалистый ветер, поднял в воздух дорожную, промолотую колёсами сухую землю, заиграл бумажным мусором и быстро превратился в пыльную бурю. Стало трудно дышать. На зубах заскрипел песок. В домах захлопали створками окон и форточек. С тополя посыпались мелкие сломанные веточки. Мы разбежались по домам. Треть небосвода быстро застелило чёрное, рваное по бокам, тяжёлое облако, через отдельные прорехи которого с трудом прорывались солнечные лучи. Словно старую шаль, побитую молью, накинули на абажур настольной лампы. Туча разбухала, рвалась и вновь сливалась в мрачную массу. У самого горизонта заполыхали зарницы, создавая впечатление далёкого пожара. Мой девяностолетний дед вышел на крыльцо и перекрестился

– Ну слава Богу! Хорошо зарнит, кажись, чичас ливанёт. Заждались уже! Теперь не должон мимо пройти.

Ветер стих так же неожиданно, как и начался. Воздух посветлел. Вдруг в вышине промелькнул красный зигзаг, и через несколько секунд где-то зарокотало, словно железную бочку с камнями покатили. Тело небесной хмари стали рассекать ломаные строчки молний, сопровождаемые басовитыми раскатами грома. Казалось, он накатывает прямо на наш посёлок. Вначале росчерки разрядов следовали один за другим с прослойками не то барабанного боя с тарелками, не то звуками артиллерийских залпов. Очень быстро они стали наскакивать одна на другую на фоне сплошной оглушающей канонады. Собаки завыли. Куры в сарайках всполошились. Верующие люди крестились. Я сидел у окошка и при каждой новой волне грохота невольно вздрагивал, втягивал голову в плечи и затыкал уши.

– Митька! От греха подальше уйди от окна. Не дай Бог, шарахнет, – шуганул меня дед. – Сказывали, бывало и в хату вдаряло и убивства были.

Молния с оглушительным треском разорвала воздух совсем близко от дома, и на него обрушилась такая лавина раскатистого аккорда, что стёкла в рамах задрожали. Стало жутковато, и я шмыгнул на диван. Дед бормотал молитву. Бухарский кот Мишка спрятался под кровать. Вспомнились родители. Как там они на работе в такую непогоду? Гроза неистовствовала, взрывалась, сверкала и клокотала, рычала и лопалась около часа, а затем ушла куда-то в сторону. Колесница Зевса, мелькая огненными спицами, громыхая колёсами без рессор, покатилась дальше. Первые крупные капли затараторили по стёклам и крышам. Долгожданный дождь набирал силу и вскоре, извиняясь за долгое отсутствие, встал сплошной стеной, смывая с деревьев и домов въевшуюся уличную пыль. По дорогам и кюветам помчались быстрые потоки, вначале грязные, затем посветлее. Дед повеселел и заговорил сам с собой:

– Добрый, добрый дождь-то. Теперь хлебушек должон подняться. Конец проклятущей засухе. Все соки высосала, будь она неладна!

Я выскочил на крыльцо. Дождик веселился, пузырился в лужах, журчал в водосточных желобах, кувыркался в умытой траве. Вдруг из соседних ворот выскочил мой друг Юрка Беляшов.

– Митька, вылетай! Побегаем, покупаемся, тепло!

Многие знают выражение «босоногое детство». Но некоторые воспринимают его односторонне. Босоногим детство было не только оттого, что обув­ки не хватало, но и от нашей любви босыми ногами побегать по лужам под дождём или после него, брызгаясь друг на друга. Это была одна из любимых забав, по которой мы соскучились в это жаркое лето.

– Давай быстрей! Я сейчас ещё Сашку позову. Лафа!

Я быстренько сбросил домашние тапочки, скинул носки, шорты и в одних красных трусах, которые сшила мне мама, прыгнул на волю. Правда тепло. Вначале водные струйки чувствительно хлестали по телу, но вскоре стали стихать и только щекотали ручейком меж лопаток. Юрка с Сашкой с визгом и смехом уже окатывали друг друга брызгами, когда я вылетел из ворот и, ловко прыгнув в большую лужу, обдал друзей фонтаном не очень чистой воды.

– Ах ты так! – Друзья кинулись за мной. Мы носились по улице как ненормальные, не обращая внимания на призывы вернуться домой. Дед стоял на крыльце, покусывая ус.

– Добре! Пусть повыкаблучиваются. Божья благодать! Здоровее будут…ну, право, как жеребята. Митька, только недолго, – крикнул и ушёл в дом.

– Смотрите, радуга! – Юрка первым заметил наполовину просматривающееся цветное полукружье над Домом культуры и завопил:

– Коромысло повисло, молочко-то скисло, дедушка ругается, солнце улыбается!

Его поддержал Сашка:

– Ой-ля-тру-ля-ля, ушёл дождик за поля, перестал мочить он нас, вот и весь о том рассказ.

Услышав это мальчишечье заклинание, дождь прекратился. Солнце сразу стало наводить порядок на мокрой земле. В воздухе чувствовался какой-то особый запах свежести, как позже узнали мы в школе, это благодаря газу озону. Деревья мерцали дождевыми каплями-фонариками, лужи блестели упавшими на землю зеркальцами, промытые окна домов стали прозрачными, словно у хозяек прошёл массовый субботник по мытью стёкол.

Мы уже собирались домой, как вдруг увидели в двух метрах от нас огненный шарик величиной с резиновый ручной мячик. Он висел, покачиваясь из стороны в сторону.

– Что это? – почему-то прошептал Юрка.

– Горит как раскалённый. – Сашка хотел подойти ближе, но шар отскочил в сторону.

– Ничего себе! – Я махнул рукой, и огненный клубок отлетел ещё дальше. – Пацаны, смываемся, только не быстро, ему наши движения не нравятся.

Саша стал медленно пятиться к своему дому, а я – к нашей калитке. Юрка с расширенными от страха глазами застыл на дороге столб-столбом. Вдруг наш незнакомец пошатнулся, опустился чуть ниже и, набирая скорость, устремился в сторону железнодорожного полотна, проходившего недалеко от нашей улицы. Мы, как заколдованные, не торопясь потрусили за ним. Шар очень быстро скрылся с наших глаз. Вдруг оглушающий удар и взрыв потрясли нас. Со страху мы, выросшие на военных фильмах, плюхнулись на землю, каждый там, где стоял, – в грязь или лужу. Через секунду вскочили и, смущённые, стали приводить себя в порядок.

– Бежим посмотрим, что там такое. – Сашка припустил в сторону железной дороги. 

Соскальзывая, помогая себе руками, мы забрались на железнодорожную насыпь и обомлели от увиденного. Один рельс на протяжении тридцати сантиметров представлял собой расплавленную лепёшку, от которой шёл пар.

– Вот это да! – Юрка смотрел на друзей, что-то соображая. – Пацаны, а если поезд… Он же сойдёт с рельсов, а если пассажирский, тогда как?

– Как-как? Тогда катастрофа… Так, Юрка, давай жми к путевому обходчику, он должен быть в будке, на переезде, а мы с Митькой дежурить будем, ждать поезд. – Сашка ещё раз посмотрел на остывающую бесформенную массу бывшего рельса.

– А как вы остановите поезд?

– Как-как? Не знаю. Ты давай дуй скорее, не рассусоливай. Может, ещё успеешь до поезда.

Юрка убежал, а мы переглянулись, помолчали и стали согреваться прыжками и короткими пробежками.

– Саш! А действительно, как мы остановим поезд?

– Да не знаю я! Надо какой-то знак, красный флажок, а у нас ничего нет, даже рубашки. Домой сбегать? Можно не успеть.

Вдалеке послышался паровозный гудок.

– Идёт! – выдохнул я.

Саша скатился с насыпи, выломал в ближайших кустах длинную ветку и, вернувшись, внимательно посмотрел на мои красные трусы.–Митя! Надо снять и привязать их к палке. Я пойду навстречу .

– Почему я?! А свои не хочешь?

– Мои чёрные, могут не заметить. Да не дрейфь, никого же нет, никто не узнает.

Мы уже видели приближающийся состав.

– А вдруг он пассажирский?..

Этим он убил все мои сомнения. Оглянувшись по сторонам, я снял трусы и присел на корточки возле расплавленного рельса. Саша, размахивая импровизированным флагом, двинулся по шпалам к поезду. Раздались длительные, тревожные гудки, а затем послышался колёсный скрежет от аварийного торможения. Паровоз остановился в трёх метрах от стоящего с закрытыми глазами Саши. Я оглянулся и увидел вдалеке бегущих к нам Юрку с путевым обходчиком. Подбежал Сашка, отдал мне трусы, которые я спешно натянул, чуть не упав. В это время к нам подскочил машинист.

– Вы что, сумасшедшие… – Он осёкся, натолкнувшись взглядом на то, что недавно было рельсом. – ДОРОГИЕ МОИ! Какие молодцы! Дайте я вас расцелую.

Он обнял нас, пряча влажные глаза, а потом вдруг пнул железную лепёшку:

– Кто же этот гад… кто это мог сделать?

Подбежал запыхавшийся обходчик.

– Ну пацаны, ну герои… да я… всей школе расскажу.

Я вспыхнул.

– Только про трусы не надо, дразниться будут...

Все посмотрели друг на друга и вдруг громко расхохотались.

– Так это же героические трусы, ты гордись, а не смущайся. Ладно… Не расскажу!

Мы выложили, что видели.

– Фантастика, – пожал плечами машинист, – силища-то какая! Рельс расплавить! Ладно, ребята, ещё раз спасибо вам, бегите домой, а то уже посинели.

Путевой обходчик записал наши фамилии, адреса, и мы помчались домой, переполненные пережитым. На бегу я вдруг кое-что вспомнил и от неожиданности даже остановился.

– Ты чего, Митька?

– Я вспомнил книжку «Властелин молнии», там что-то похожее описывалось. Это шаровая молния!

– Молния!? Она не такая.

– Это другая, шаровая. Очень опасная штука. Учёные до сих пор не знают, как она образуется, но чаще всего после грозы.

– А что, она и убить может?

– Запросто!

– Значит, нам, как и машинисту, здорово повезло.

Через неделю на торжественной линейке всем троим вручили почётные грамоты и по килограмму московской карамели. Машинист сдержал слово и вместо трусов в его рассказе фигурировала рубашка.

Так судьба в двенадцатилетнем возрасте оставила меня жить, вероятно, для выполнения на земле возложенной на меня миссии. И значительно позже она неоднократно подтверждала своё решение, оставляя меня, взрослого, в живых в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях: провалившегося в трещину ледника, утопающего в болоте-зыбуне, в таёжной встрече с медведем нос к носу. Может быть, мне удалось оправдать своё существование теми жизнями, которые продолжились после моих многочисленных операций. Судьба предназначила мне быть хирургом.

ЯБЛОКИ

В воскресенье, после обеда, набегавшись за мячом, в тенёчке под раскидистым тополем расположилась наша уличная ватага – 10–12-летние мальчишки. Август в этом году выдался жарким. Быстрые проливные дожди с грозами давали короткие передышки от непривычного для Урала пекла. 

– Ну чё, пацаны, жарко? Чё делать будем? – спросил старший из нас, Генка Банников, хулиганистый, белобрысый мальчишка, загоревший до черноты, в выцветшей майке, в чёрных до колен трусах, в сандалях на босую ногу. Согласно фамилии мы его звали Баня. 

– Может, в прятки? – подал голос чернявый, похожий на цыганёнка, самый младший, Костик – Цыган. 

– Не! Надоело…. – протянул постоянно что-то жующий Федя, отличавшийся нездоровой полнотой. 

– Ты, Сало, помалкивай, – грубо оборвал его наш знаменитый вратарь, худой, рослый, рыжий Олег – Шест. – Хватит одному грызть сушки, угости лучше друзей. 

Мы дружно, с удовольствием захрустели. 

– Яблочко бы погрызть, – мечтательно произнёс Баня. 

– Хорошо бы…. Да чё тут гадать, айда на озеро, поплаваем, я камеру прихвачу, – предложил Чирк, отмеченный широкой щелью между передними зубами, через которую он, на зависть друзьям, лихо чиркал слюной. 

Надо сказать, нашему району повезло: в его черте раскинулось большое солёное озеро. Говорили, что это остаток древнего моря. 

– На наше любимое место! Точно, пошли! Жарища, только в воде и сидеть, поныряем, кто дальше… – Все оживлённо загалдели, перебивая друг друга. 

Только Генка-Баня молчал, что-то сосредоточенно обдумывая. 

– Сходим! А потом яблочек погрызём. 

– Ты чё, Баня? Где мы их возьмём? Дорогущие, да и денег у нас нет, – удивился Шест. 

– Я знаю где, на плодовке. Нам же мимо идти. Вот на обратной дороге и заглянем. Есть одна лазейка в заборе. 

– Там же сторож с берданкой, – подключился я, – всадит солью в жопу, запоёшь. 

– Не дрейфь, Рудик, я всё продумал.

Купались мы недолго. Все загорелись предстоящей операцией. Баня объяснил свой план действий:

– Двое вдоль забора уходят подальше от сторожки и устраивают там шум, галдёж. Это Сало и Цыган. Сторож побежит к ним, и тогда остальные ныряют в дырку, набирают яблоки за пазуху и смываются. Делов-то! Легче всего их брать со стелющихся яблонь. Крупные. Сладкие. И невысоко. Только ветки не ломать. Поняли? 

– А мы что же, без яблок останемся? – погрустнел Сало.

– Не боись! И для вас наберем. Всем хватит, – успокоил его я, радуясь, что меня включили в основной состав команды для лихого набега.

Замысел Генки оправдался без сбоев. Сало и Цыган такой устроили визг, что мы забеспокоились, все ли с ними благополучно. Сторож, естественно, ушел к ним в дальний конец проверить обстановку. Оказавшись в саду, все растерялись от увиденного изобилия. Бело-желтый белый налив, нежно-зелёная антоновка, уралка и другие неизвестные нам сорта. Подножия яблонь были усыпаны упавшими плодами. Я с Шестом кинулся их собирать.

– Куда? С деревьев цапайте, упавшие – гнилые, – зашипел Баня. 

Вся операция заняла минут десять. Нагруженные, мы еле выползли через дыру в заборе наружу, где нас уже поджидали Сало и Цыган. 

– Вот это да! – восхищённо выдохнул Федя, увидев отсыпанные ему яблоки. На несколько дней хватит. Молоток, Баня! 

– Хватит болтать. Цыган, забирай свою часть, и смываемся быстро, пока сторож не вернулся. 

Всю обратную дорогу мы с наслаждением хрустели яблоками, кидались огрызками и чувствовали себя героями. У каждого над поясом за пазухой было не менее полуведра фруктов. Ни у кого в голове не мелькнула мысль: «Это же воровство!». До сих пор любителей чужого добра среди нас не было. Нам казалось, одно дело обокрасть человека, другое – набрать яблок в общественном саду. 

Домой я заявился гордый своей удачей и, ожидая одобрения родных, высыпал яблоки на стол. 

– Что это? – как-то очень спокойно и сдержанно спросил отец. 

– Как что? Яблоки, вкусные… – растерянно ответил я. 

– Откуда? 

И только тут я понял, какую грозу накликал на себя, но, ничего не придумав правдоподобного, промямлил: 

– Из плодовки… 

– Из какой кладовки? –не расслышала бабушка. 

– Не из кладовки, мама, а из плодовки, плодово-ягодной станции. Ворованные это яблоки. Ваш внук и мой сын стал вором.

– Ой, Господи, – бабушка грузно опустилась на табурет и перекрестилась.

– Миша, как же это? – мама подошла ко мне и приобняла. – Как ты мог? Папа прав – это воровство. Разве этому мы тебя учили? 

– Это не я придумал, а…

«Еще и предателем стану, – мелькнуло в голове. – Нет уж, буду молчать».

– А вот я ему сейчас объясню, чему мы его учили, – грозно сказал отец и расстегнул ремень на брюках.

– Не надо! – Мама спрятала меня за спину. – Это не метод.

– Хорошо! Тогда решим так. Собирай яблоки в сумку и бегом на плодовку. Сдашь их сторожу и принесешь от него записку. Понял? – В словах отца зазвенел металл. Крепкий подзатыльник доказал, что отец не шутит. – Если не сдашь, вот тогда тебе и мама не поможет. Марш с моих глаз, поганец!

Я пулей вылетел из дома, глотая слёзы обиды и страха перед предстоящей встречей. На улице увидел Чирка.

– Рудик, ты чё? Куда это с яблоками?

– К сторожу, отнести надо, иначе мне от отца взбучка будет. 

– Ты чё? Дурак, что ли? Родителям показал. Вот чудила! Не! Я свои в сарайке спрятал. Отец узнает – выдерет.

– Слушай, Чирк, пойдём со мной, я один боюсь. Вдруг меня заарестуют.

– Да не… за яблоки-то? Уши надрать сторож может. Ну да ладно, вместе лазили, вместе и отдуваться будем. Не дрейфь. Прорвемся. Пошли!

Молча дотопали до плодовки, каждый по-своему оценивая происшедшее. Сторож сидел на крылечке, дымя самокруткой. Мы в нерешительности остановились перед ним, переминаясь с ноги на ногу.

– Вам что, ребятки? 

– Мы это… принесли, – тихо произнес я.

– Чего принесли?

– Яблоки, – совсем чуть слышно выдавил я из себя.

– Яблоки! Вон оно что! Целая сумка. Так-так! Это что же получается? Часа три назад – ваша работа? Что же вы, окаянные, не попросили, я бы вам сам спелые приготовил. Вы то, наверное, зелень нацапали. Да еще одну ветку сломали. 

– Не, мы не ломали, мы аккуратно… – подключился Чирк.

– О! Значит, точно вы. Я-то это сказал для проверки. А ну-ка, топайте за мной. – Дед кряхтя поднялся и открыл дверь сторожки. 

«Все! Заарестуют», – мелькнуло в голове. 

– Чё делать, Чирк?

– Не боись! Пошли! Может, ещё отпустит.

– Чичас чай пить будем, с медком. Садитесь, садитесь. Чего надулись, как воробушки? Да не бойтесь вы. Ничего худого я вам не сделаю, но впредь запомните: воровство – это великий грех, он душу чернит и жисть ломает. 

Мы переглянулись и облегченно вздохнули.

– Я говорил… – Чирк толкнул меня локтем.

Дед хлопотал с заваркой чая.

– А кто это вас научил вернуть яблоки? – спросил он.

– Его отец, – осмелел Чирк. – Только это ещё не все… Я тоже принесу, – и, чуть помедлив, добавил: – И всем пацанам скажу.

– Ну вот и хорошо, недолго упасть, главное – вовремя подняться. Чего же вы чай не пьете, с малинкой, смородинкой, медком. Добрый чай!

– Не! Спасибо… мы пойдем, только это… записку надо, – пробормотал я.

– Яку таку записку?

– Ну, что я яблоки вернул. Отец просил принести, не то худо будет.

– О! Правильный у тебя папка. Хороший человек… И ты вырастешь, тоже будешь хороший и других научишь. 

Сторож нацарапал карандашом на клочке бумажки: «Яблоки вернул, а я их вам посылаю в подарок. Ешьте на здоровье, и спасибо за правильное воспитание сына».

ЖЁСТКА

Кусочек кожи с длинной шерстью и пришитой с обратной стороны лепёшкой свинца именовался у нас «жёсткой». Уже более полусотни раз взлетала она вверх от ловких ударов Митькиной правой стопы.

– Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят…

Валька, тринадцатилетний мальчишка, в помятой курточке с короткими рукавами, в сатиновых шароварах, держа руки в карманах, с деланно независимым видом внимательно считал. Спор был нешуточный. Предметный, на интерес. Три английских негашёных марки против Митькиного альбома. Митяй стучал первым. Ватага мальчишек, пристально наблюдавшая за выполнением условий спора, хорошо знала его ловкость. Он был один из лучших нагонял в школе. Для него и сотня ударов не была пределом. Спорили «по закону». Величина свинцовки, длина шерсти должны быть у принятых к соревнованию жёсток одинаковыми. Тогда спорщики имеют право выступать со своими снарядами. Но таких не нашлось. Лоскуты от старых родительских полушубков, шапок, нередко тайно выстриженных, резко отличались от знаменитой на всю школу Митькиной «лохматки». В своё время он получил за неё от матери хорошую взбучку. Ещё бы! Отрезать лапку от горжетки-чернобурки! Зато как она летала! Плавно, ровно, красиво взмахивая серебристой лисичкиной шерстью. Маленький мохнатый парашют. Такой «жёстки» ни у кого не было. Это была Митькина гордость, которой он очень дорожил. Пацаны справедливо решили, что соревноваться Митяй с Валькой будут по очереди, играя знаменитой ценностью. Нашли уютный безветренный закуток между школьными мастерскими. Крутанули монетку, и выпала Митькина решка. Ему первому и набивать.

– Семьдесят один, семьдесят два, – считал Валька, мрачнея с каждым новым ударом.

«Зря я с ним поспорил. Не так марок жалко, как проигрывать не хочется. Хвастун. Если выиграет, вся школа знать будет. Растрезвонят уж точно!» – вертелось у него в голове. 

А Митька словно танцевал. Мохнатка, как чёрная птичка, взмывала вверх, иногда на значительную высоту, давая возможность игроку крутануться на одной ноге. Для разнообразия иногда Митяй начинал работать попеременно обеими ногами, вызывая восхищение у зрителей.

– Семьдесят пять…

Неожиданно под левую ногу играющего попал круглый камушек. Митя покачнулся и привычно, как он делал множество раз раньше, поймал мохнатку в воздухе рукой. А по условиям спора соперник должен бить до тех пор, пока не уронит «жёстку» на землю. Валька улыбнулся.

– Все удары сгорели. Начинай снова.

– Ты чё?! Давай теперь ты, а я после тебя. Отдохну немного.

– Мы так не договаривались. Твоя решка выпала, ты и должен первым набивать. Когда знаешь результат другого, тогда легче… Нетушки, давай бей… Зачем ловил? Я тебя не заставлял.

– Чё, испугался за свои марки, хлыздить начал?

– Кто хлыздит?!

– Кто-кто? Ты хлыздишь… Ладно! Я согласен на семьдесят пять, хотя я и не уронил «жёстку». Ты и столько не набьешь. Пацаны, – Митька обратился к зрителям, – это будет честно, если я не ронял «жёстку», а поймал её, но отказываюсь от второй попытки. Результат засчитывается?

Вперёд вышел долговязый мальчишка в пиджаке не по росту с завёрнутыми рукавами и большими заплатами на локтях. Небрежно чиркнув слюной через щербатый зуб, он взял «жёстку» из Митькиных рук.

– Эх, хороша! Слушай, Митька, чё за неё хочешь? Марок у меня нет… могу голубя предложить, почтарь, режет что надо.

– Не-е! Отец после очередной двойки всех моих голубей продал и предупредил: если, говорит, ещё заведёшь, всем башки поотрубаю… И вообще, я её не меняю.

– Жаль! Валёк! А ты чего возникаешь? Тебе же лучше. Он на семьдесят пять согласен, а все знают, что Митяй и по сто тридцать делал. Твоя очередь, не то зачтём тебе проигрыш.

– Начинай, Валёк, не дрейфь… Альбом уже почти твой, – одобрительно зашумели свидетели поединка.

– Ладно! Если вы так решили… давай «жёстку».

Валька взял её за свинцовку, встряхнул, подул на шерсть, полюбовался и, подкинув вверх, стал набивать. Пацаны затихли.

– Пятьдесят, пятьдесят один…

Валька понял, что совершил ошибку, не сняв перешитую на него отцовскую курточку. Стало жарко, по лицу бежали щекочущие струйки пота. Он старался не обращать на них внимания.

– Шестьдесят, шестьдесят один…

Митя спокойно смотрел на соперника, соображая, как он объяснит исчезновение альбома, подарка отца на день рождения. 

– Семьдесят четыре, семьдесят пять…

На этот счёт Валька вдруг сильно ударил по «жёстке» носком ботинка. Она высоко взлетела и упала прямо под Митькины ноги. Все ахнули.

– Ты чего?

– Ничего. Ничья! Я же знаю, что ты лучше меня бьешь. А марки я тебе и так отдам. У меня же нет коллекции, а ты давно собираешь.

Пацаны одобрительно зашумели.

– Тогда мохнатка твоя. Держи! Тренируйся! – Митя погладил шерсть и протянул «жёстку».

Так началась их дружба, выдерживая все испытания – и временем, и разлукой.


...Изредка профессор доставал из красивой коробочки «жёстку» и, улыбаясь, разминался в своём домашнем кабинете, вызывая иронические замечания супруги.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных