Чт, 18 Апреля, 2019
Липецк: +6° $ 64.52 72.84

Михаил Коноплёв. Свет далёких звёзд

Михаил Коноплёв | 27.01.2019 20:32:03
Михаил Коноплёв. Свет далёких звёзд

Рассказы

ПАРУС ОДИНОКИЙ

Весенним днём, обласканным лучами солнца, Алексей Туркин негромко постучался в дверь родного дома. В коридоре послышались лёгкие шаркающие шаги, щёлкнул замок, и маленькая худая женщина вздрогнула, увидев Туркина, всплеснула руками и радостно шагнула навстречу:

– Алёшенька, сынок! Объявился-таки, родненький! Все думы горькие передумала, сердце изболелось.

Она навзрыд заплакала, сухие, как бумага, пальцы гладили Туркина по лицу, и он, слушая её причитания, чувствовал, что ещё немного – и тоже пустит слезу.

– Хватит, мать, довольно. – Алексей осторожно высвободился из её крепких объятий. – В дом-то пустишь или как?

– Заходи, заходи, горюшко моё бессердечное!

Мать трусцой засеменила из коридора в комнату, на ходу вытирая мокрое от слёз лицо. Алексей хоть ненадолго избавился от преследующего его ощущения тревоги. Куда-то растворились, отхлынули тяжёлые назойливые мысли о своей невезучей жизни, которые в последнее время всё чаще лезли в голову. Глядя на то, как мать с сияющим от счастья лицом собирает на стол, Алексей ощутил забытое чувство покоя.

Он прошёлся по комнате, прислушиваясь к тонкому попискиванию половиц. Задержался у портрета отца, который Алексей ещё мальчишкой вставил в простенькую самодельную рамку и повесил над своей кроватью. Теперь кровати здесь не было, и это вернуло Туркина в суровую реальность: родной дом стал его забывать.

– Ты не колготись, мать, – подошёл он к столу. – Я ведь ненадолго, сама понимаешь...

Мать замерла с тарелками в руках, присела на табуретку. Остренькие плечи её безвольно опустились, и она, склонив голову набок, с осуждением посмотрела ему в лицо:

– Не могу я всего этого понять, Алёшенька. Один ведь ты у меня.

– Мать, не надо об этом, – поморщился Туркин. – И так тошно.

– Нет, ты, Алёшенька, слушай. Может, и не доведётся в другой-то раз, кто знает. Вот прожил ты тридцать шесть годков, а хоть раз пришла тебе в голову думка: как я её наладил, жизнь-то, какому человеку радость принёс? Нет у меня больше сил людям в глаза смотреть, когда они спрашивают: «Где твой сын, Фёдоровна, что опять натворил?». От людей ведь правду не спрячешь – всё они видят и знают. Не о такой жизни я мечтала. Думала, вот вырастешь ты, женишься, а я детишек ваших нянчить буду, радоваться на них, как на тебя радовалась, когда ты крохотулей был, да и потом до самого того времени, пока не сбился ты с правильной колеи. Внучата мне даже во сне часто снятся.

– Если снятся – значит, будут, – хмуро сказал Алексей. – Ты успокойся, мать, всё ещё наладится.

Она недоверчиво покачала головой:

– Дай-то Бог! Да ты ешь, сынок. Здесь и грибочки, и пирог с капустой, будто предчувствовала, что ты объявишься. Может, настоечки принести?

– Не надо, – отказался Алексей, – ни к чему.

Он с жадностью глотал скользкие упругие шляпки маслят, стараясь не смотреть на мать. А она, подперев ладонями узкий, с ямочкой посередине, подбородок, не сводила с сына задумчиво-тревожных глаз.

По улице, подпрыгивая на ухабинах, проехала машина. Алексей замер, напрягся, а когда понял, что ничего опасного не произошло, почувствовал, как заныли одеревеневшие от напряжения плечи.

– Вот так и живём, каждого шороха боимся, – со вздохом сказала мать.

– Ничего я не боюсь, – раздражённо пробурчал Туркин и вышел из-за стола.

Постоял у мутного от уличной пыли окна, собираясь с мыслями. Мать молча убирала посуду.

– Сашка Гусаров не появлялся? – не оборачиваясь, спросил Алексей.

– Кажись, нет. Приезжали по его душу несколько раз милиционеры: куда, дескать, Сашка подевался? Да только родные ответствовали, что не знают.

«Вот и хорошо, – подумал Туркин. – Главное, чтобы я знал. Сашка наверняка смотался к деду в Овражное. Надо обязательно с ним увидеться, пока он какую-нибудь глупость не сморозил. Малый надёжный, но с норовом».

Недавняя успокоенность мгновенно схлынула с Алексея. Он уже давно перестал верить в корешей. Они откалывались от него по одному, не боясь и не поддаваясь на увещевания. Уходили навсегда, не подав на прощание руки. Сашка Гусаров – последний из бывшей братвы, не предавший его. Надолго ли?

Перед глазами Туркина отчётливо всплыла картина зимнего вечера, пустынные улицы забытого всеми села, взъерошенные вьюжной кутерьмой. Ветер раскачивает на столбе одинокий фонарь возле сельского магазинчика, жёлтые блики от его мутного света, словно зайцы, прыгают по искристому молодому снегу. Сашка, пьяно пошатываясь, неохотно плетётся за Туркиным. Его то и дело заносит в сторону, и он, проваливаясь в рыхлые перины сугробов, громко чертыхается.

– Пойдем лучше отсюда, Тур! – канючит он. – Погодка сегодня нелётная.

– А тебе летать и не придётся. – Туркин берёт Сашку под руку. – На стрёме постоишь, как обычно, только и всего. Деньги надо уметь вовремя выцaрапывать из злачных мест.

            * * *

– О чём задумался, сынок? – вернула к действительности мать.

– Да так, мура всякая в голову лезет, – усмехнулся Туркин. Он посмотрел на часы и удивился:

– Время-то как быстро летит! Не успеваешь оглянуться...

В глазах матери погасли радостные огоньки.

– Опять уходишь?

– Ухожу. Не хочу, чтобы меня здесь сграбастали как барана.

– И надолго теперь?

– Как получится.

Туркин подошёл к матери, прижался небритой щекой к её редким седым волосам и уверенно сказал:

– Ну прощай. Не плачь, всё образуется.

И быстро зашагал к двери, на ходу застёгивая куртку. Но вдруг вернулся, небрежно извлёк из кармана пачку денег, протянул матери:

– Возьми, это тебе.

Мать отстранила его руку, отрицательно покачала головой:

– Неправские у тебя деньги, Алёшенька. Не нужны они мне.

Туркин обиженно поджал губы, нахмурился, но промолчал.

Во дворе он наспех протёр тряпкой покрытый пылью мотоцикл, сбил со спиц комья засохшей грязи. Мать из окна наблюдала за ним мокрыми от слёз глазами и, всхлипывая, шептала:

– Господи, подсоби ему, вразуми. Я-то за какие грехи мучаюсь, в чём провинилась?

По улице Туркин промчался на полной скорости. Пыль высоко вспархивала за мотоциклом, медленно оседая на крыши домов, на покрытые молодой зеленью сады.

«Скорее увидеть Сашку!» – подгонял себя Туркин.

Ему как никогда хотелось убедиться, что ничего страшного ещё не случилось, что его последний кореш не дал слабину, не предал его.

Вырулив на окраину посёлка, к которой вплотную подступился высокоствольный сосновый лес, Туркин сбавил скорость и глубоко вдохнул в себя острый запах хвои.

По узкой тропе, перевитой шишкастыми корнями деревьев, навстречу Туркину выехал на велосипеде рыболов, в котором Алексей узнал ненавистного ему Фролыча, в чьей бригаде одно время работал плотником Сашка.

«Рыбку ловит, мымрик ушастый», – с презрением подумал Туркин.

Фролыч свернул с тропы, и его велосипед молодым бычком запрыгал по мшистым кочкам.

– Стой, Фролыч! – крикнул Алексей и остановил мотоцикл. – Что ты от людей в лес шарахаешься?

– Если бы от людей, а то...

– Что «а то»? – разозлился Туркин. – Говори яснее, без гнилых намёков.

Фролыч подошёл к Алексею и невозмутимо спросил:

– Где Сашка? Почему его милиция разыскивает?

– Я тебе не справочное бюро, – проворчал Туркин.

– Вот что, Алёха, прекрати парня с панталыку сбивать. Если сам не хочешь по-человечески жить, то и его за собой не тащи. Не позволим.

– Буду иметь в виду, – усмехнулся Туркин. – И много вас таких смелых?

Фролыч укоризненно покачал головой:

– Много, Алёха, можешь не сомневаться.

– Ну и катитесь вы!

            * * *

В Овражное Туркин приехал поздней ночью. Зная злобный нрав местных собак, он предусмотрительно, не доезжая первых домов, заглушил мотоцикл и повёл его по единственной здесь улице.

Ночь была лунная, звёздная. В окнах домов не горел свет, но дорогу было хорошо видно. Туркин удачно миновал все рытвины и хорошо утрамбованную машинную колею. После городской суеты, шума и пыли Алексея поразили спокойная тишина и ночной воздух, пропитанный запахом сирени. Сирени в Овражном было так много, что казалось, будто на село выпал снег и он теперь, не успев растаять, сверкает под тусклым светом далёких звёзд.

– Красотища! – всей грудью выдохнул Туркин.

В доме деда Гусарова горела лампада. Тот, стоя на коленях перед иконой, сосредоточенно молился, отвешивал поклоны, тюкаясь лбом в половик.

Туркин осторожно постучал в перекосившееся окно, старик, не отрываясь от своего занятия, громко сказал:

– Не заперто там.

Когда Алексей вошёл в низкую комнату, Гусаров уже стоял на ногах, так сильно сутулясь, что крестик болтался перед его впалой грудью, словно строительный отвес. Увидев Туркина, тот замешкался.

– Здравствуйте, – сказал Туркин. – Я к Сашке. Здесь он?

– Не возвернулся ишшо.

– Откуда?

– А ты, стало быть, другом ему будешь? – не ответил дед.

«Не узнаёт меня, похоже», – подумал Алексей, но вслух сказал:

– Конечно.

Последний раз он был с Сашкой в Овражном год назад, и немудрено, что старик его не помнит.

– Гуляет он, – перебил его мысли Гусаров. – Вас нешто дома удержишь. Всё шастаете, шастаете...

Туркин облегчённо вздохнул:

– Тогда я его на улице подожду.

– Подожди, – охотно согласился старик. – Возвернётся. Возля юбки без еды и не спамши долго не выдюжит.

Туркин усмехнулся и вышел во двор. Где-то поблизости горластый петух проорал своё «кукареку», и покатилась по всему Овражному полуночная перекличка. С протекающей рядом реки потянуло сырой прохладой. Алексей, удобно устроившись на лавочке возле калитки, попытался представить встречу с Сашкой. После последнего ограбления сельпошной лавки они разбежались в разные стороны и не виделись несколько месяцев.

Алексей догадывался, где сейчас находится Сашка, – конечно же, у Ленки Лизуновой. Туркину она не нравилась. С того самого дня, когда он первый раз встретил их в поселковом парке. Несмотря на то, что Сашка представил ей Туркина своим другом, она разглядывала его насторожённо.

– Да не кусаюсь я! – взвился он. – Если не веришь, можешь потрогать – пальцы не оттяпаю.

Девушка промолчала. Вскоре Туркин узнал, что Лена родом из Овражного, а здесь оканчивает техникум.

– Что ты в ней особенного раскопал? – спросил Туркин.

– Это моё личное дело, – насупился Сашка.

– Смотри не ошибись, а то после будешь себя за локти кусать. Посуди сам: ты ещё к жизни как следует не принюхался, а у баб на этот случай один маневр – под неуверенную руку мальца и в загс его. А там тебе колечко аккуратно на палец нанижут – и прощай, свобода.

Сашка его не послушал. Туркин часто видел их вместе, и это его раздражало. Было смутное предчувствие, что Сашка потихоньку отдаляется от него.

...Послышались быстрые шаги, Туркин прислушался и довольно усмехнулся: «И впрямь недолго выдержал».

– Привет, – громко сказал он.

Сашка замер в калитке, но, разглядев Туркина, решительно вошёл во двор.

– Здорово. Давно ждёшь?

– Прилично. Хорошо ещё, что догадался, где ты обретаешься.

Сашка мрачно хмыкнул в ответ:

– Мог бы и не искать. За свою ведь шкуру трясёшься.

– Не психуй, – сдержал себя Туркин. – Разговор серьёзный. Влипли мы, Санёк, как мухи. Милиция нас денно и нощно разыскивает.

– Мы уже давно влипли, – согласился Сашка.

– Тебе надо смотаться куда-нибудь подальше – Овражное менты рано или поздно всё равно вычислят. – Туркин закурил, немного подумал и добавил: – Не банк же мы взяли, а сельские лавки чуток почистили – не велик урон для государства. Поищут-поищут да и спустят на тормозах.

– Не в этом дело, – отмахнулся Сашка. – Рано или поздно, как ты говоришь, нас хоть на краю света вычислят. Сам знаешь – сколько веревочке ни виться...

– Ты что, взбесился в этом захолустье?! – перебил его Алексей. – Явиться с повинной предлагаешь? Думаешь, мне охота опять параши тюремные нюхать? Нет уж, не нужна мне такая радость.

– Как знаешь, – с каким-то безразличием ответил Сашка.

У окна замаячила сутулая фигура деда. Прислонившись к стеклу, он пытался разглядеть, что происходит во дворе.

– Пошли спать. – Сашка молча направился к двери. – Утро вечера мудренее.

            * * *

– Куда прёте, хвосты вонючие! Я те зыркну, я те зыркну! Ишь, бельмы-то выпучил! – кричал во дворе дед Гусаров.

Туркин открыл глаза и моментально проснулся. Было такое ощущение, что он вовсе не спал, а просто лежал с закрытыми глазами, погрузившись в невесёлые мысли. Он резво вскочил со скрипучей раскладушки и подошёл к окну.

«А где же Сашка?» – удивился он. Одеваясь, вспомнил вчерашний разговор, и смутное предчувствие тревоги охватило его. Туркин выскочил во двор. Дед стоял возле его мотоцикла и с интересом его разглядывал.

– Железяка знатная. Откуда в нём сила такая? – поинтересовался дед.

– Умные люди делали, – пробурчал Туркин. – Где Сашка?

– В город ушёл. Только чуть замерещилось, поднялся и ушёл. Тебя сказывал не будить.

«Гад ползучий! – затуманило Туркину голову. – По собственному желанию за приговорчиком потопал. И меня не спросил, мразь!»

– Чего это ты такой смурной сделался? – забеспокоился старик. – Али что не так?

Туркин безвольно опустился на почерневший от времени дубовый пень.

– Всё так, дед,– непослушными губами выдавил Туркин. – Водка у вас тут в задрипанной глухомани продаётся?

– А как же, имеется всяких видов, хоть опузырься.

            * * *

Пили они с дедом в саду. Старик после каждой стопки крякал по-утиному, но держался уверенно, а Туркина всё основательнее обволакивал хмель.

– Может, будя? – беспокоился Гусаров. – Носом ведь уже клеваешь...

– Ерунда, – отмахивался Алексей. – Наливай и пей, дед, за всё расплатимся. Сашка вот взял и смотался. А я здесь... Как никто... Понимаешь?

Дед согласно кивал и говорил невпопад:

– Возвернётся.

Туркина это раздражало, но он сдерживался.

– Полил бы ты на меня, дед, – попросил он. – Дурно что-то...

Окатывая Туркина из ведра холодной колодезной водой, Гусаров с любопытством разглядывал, как у того на костлявых лопатках будто по волнам перекатывался наколотый тушью парусник.

– И на что он тебе понадобился? – ворчал дед. – На спину-то?

– В путешествие на нём поплыву, – невесело сказал Туркин. – Завтра ты ещё спать будешь, а я уже отчалю. В последний раз. Понимаешь?

– Всё бы вам шастать, – с сочувствием покачал головой дед. – На кой ляд тебе энти путешествия? Сидел бы дома. Оно ведь как хорошо. И матери спокойствие великое.

Туркин усмехнулся и беззлобно махнул рукой:

– Ничего-то ты не понял, старая вешалка, – сказал он. – Наливай по последней...

Влюблённый Шаляпин

Не спится Макарычу, лезут в голову думы разные, да почему-то всё больше тревожные. О детях сердце болит, всё-то у них наперекосяк складывается. А чем он, пенсионер, помочь может? Да и не больно-то слушают они его отцовское слово, невеликий вес оно имеет: мы сами с усами, без тебя разберёмся и всё решим да уладим... Решальщики! Oдин до сих пор семьёй обзавестись не может, всё бабы не такие, не в его понятии и вкусе – в сорок лет чужие подушки мнёт. А другой, наоборот, негодные мужья достаются, третьего уже пытается из дому выпроводить: дескать, он, папа, семью на рюмку променяет. А куда раньше глядела?

И в кого они такие уродились? Покойная мать ангельского характера была – никто от неё ни слова плохого не слышал, ни обид не терпел. Нет, напрасно, пожалуй, говорится, что яблоко от яблони недалече падает. Ещё как далече! И близко ничего нет в детях от родительского характера. А может, жизнь теперь по другим правилам строится и эти правила души людские калечат?

Телевизор включишь – и будто в другой мир попадаешь. Ты в том мире чужой, непонятен он тебе, ты другую жизнь знал. Она, наверное, и за калиткой такая, как в телевизоре, да только мимо тебя проходит, ты уже в ней жильцом не числишься, разве что в пенсионной конторе значишься как ещё существующий.

Какой уж тут сон! А тут ещё местный молодняк под окнами с вечера веселье наладил, песни под гитару горланят, гогочут на весь проулок. Макарыч настежь распахнул окно, закурил и некоторое время прислушивался к происходящему. В недавнее время, пожалуй, таким гулянкам быстро бы укорот сделали – неча людям мешать отдыхать перед предстоящими трудами. Да какие нынче труды, господи! Завод почитай второй десяток лет как закрыт, на крышах бывших цехов деревья да кустарники проросли. Мимо хоть не ходи – того и гляди сердце такого срама не выдержит. Столько лет этому заводу отдано, а теперь вроде как мимо кладбища проходишь. На нас, стариков, сегодня, наверное, так же глядят – ненужные пережитки прошлого.

Зазвучала очередная песня, и Макарычу показалось, что он знает исполнителя: да это же Венька Говоров, соседский парень. Ты погляди, каким голосистым оказался, Шаляпин местного разлива. Надо ему при встрече сказать, чтобы поступал на учёбу в какое-либо музыкальное учреждение. Талант у парня есть, жаль, если не пристроит его по назначению.

Разошлась молодёжь почти под утро, Макар к тому времени уже прилёг на кровать, в ногах у него пристроился кот Пушок. Свернувшись в мягкий тёплый шар, Пушок часто дышал Макарычу в холодные пятки. На стене тикали ходики, в комнате было светло. Месяц, просочившись сквозь густые заросли вишни, сонно бормотавшей о чём-то за окном, безмятежно отдыхал на подоконнике. В соседней комнате подал голос сверчок.

«И этому не спится», – вздохнул Макарыч, нашаривая в темноте шлёпанцы.

Прихватив сигареты и спички, он вышел на крыльцо. Сразу ощутил, как на него волной накатил сиреневый дурман. Макарыч глубоко вдохнул предутренней прохлады.

«Дождя бы, – размышлял Макарыч, шагая к палисаднику. – Поди, третью неделю жара стоит несусветная, пожжёт всё».

В палисаднике Макарыч поудобнее примостился в мягком кресле, которое выносил сюда каждое лето. Где-то в соседних садах выводил свои замысловатые трели соловей. Ему с разных сторон откликались голосистые сородичи.

Со змеиным шипом вспыхнула зажжённая Макарычем спичка, на мгновение осветив склонённые головки тюльпанов, большой куст крыжовника, похожий на лохматого пса.

Макарыч услышал чей-то приглушённый смех и негромкий разговор.

«Кого это под утро принесло?» – удивился он и прислушался.

Говорившие приближались, и вскоре он сквозь щербатый забор разглядел двоих.

«Парень с девчушкой, – определил Макарыч. – Теперь возле моего забора до рассвета торчать будут».

Он давно заметил, что те места возле его забора, где вишни свесили свои ветви на улицу, для влюблённых полуночников словно мёдом намазаны.

Так оно и вышло. К разговору тех двоих Макарыч не прислушивался, но некоторые слова, сказанные громче, до него долетали. Голос парня показался ему знакомым. Девушку он почти не слышал, если не считать смеха. Но даже смех её был настолько тихий, словно она чего-то побаивалась.

Потом Макарыч услышал звучный поцелуй, и ему захотелось уйти, но сделать это теперь было неудобно: ещё подумают, что подсматривал.

– Как здесь хорошо пахнет! – после паузы сказала девушка.

– Сирень цветёт.

«Да чей же это голос такой знакомый?» – снова насторожил ухо Макарыч.

– И цветами пахнет. – Девушка вздохнула.

– Это тюльпаны, их у Макарыча целая плантация. Хочешь, нарву?

– Ты с ума сошёл! Ещё поймают...

– Ерунда! Старик сейчас дрыхнет как покойник.

«Это уж точно, – подумал Макарыч. – 3алазь, поздоровкаемся».

Жалобно пискнул забор, охотник за тюльпанами гулко приземлился невдалеке от Макарыча и, низко пригнувшись, запустил руку в цветы.

Сухо хрястнул сломанный стебель, потом ещё и ещё.

Девушка отошла немного в сторону от забора.

«По сторонам смотрит, воришку прикрывает».

Снова хрустнуло сломанное тельце тюльпана.

– А этот зачем? – негромко спросил Макарыч.

– А! – юноша, оцепенев, уставился на нeгo.

– Ага, – в тон ему ответил Макарыч. – Жёлтый цвет, говорят, к разлуке. Понял? Красные выбирай.

Юноша оставался в той же позе, и теперь Макарыч его хорошо разглядел. Это был Венька Говоров.

– Чего уставился?! Рви и топай к своей...

Не зная, как назвать девушку, Макарыч замялся и замолчал.

Венька наконец-то выпрямился, но продолжал стоять, сжимая в руке сорванные тюльпаны.

– Ещё сорви, не трусись, – негромко предложил ему Макарыч.

Венька нагнулся и нащупал ещё один цветок. Хрясть – и воришка выпрямился.

– Ну, я теперь пойду? – тихо спросил он.

– Иди, иди.

Венька повернулся и хотел было направиться к забору.

– Выходи через калитку, – остановил его Макарыч. – Чего зазря цветы топтать. К тому же я дрыхну как покойник, бояться некого...

Венька опасливо юркнул мимо Макарыча и вышел на улицу через калитку.

– Бери, – сказал он, протянув девушке цветы.

– Какие красивые! – обрадовалась она. – И пахнут бесподобно. Тебе не страшно было? А если бы поймали!

Венька промолчал. Они ещё немного постояли возле забора и ушли.

Макарыч после этого долго ворочался в кресле и с усмешкой вспоминал произошедшее. Недавнее плохое настроение будто схлынуло с него. Прежде чем уйти в дом, Макарыч направился к калитке: Венька в спешке не закрыл её за собой.

Под его ногами зашуршала посыпанная мелким щебнем дорожка. Возле калитки Макарыч нагнулся и поднял с земли жёлтый тюльпан.

– Всё-таки выбросил, – сказал он вслух. – Ишь ты! Влюблённый Шаляпин.

Макарыч прижал плечом калитку и щёлкнул щеколдой.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных