Чт, 27 Июня, 2019
Липецк: +22° $ 62.91 71.60

Эдуард Бочкин. В Колымской стороне

12.04.2019 07:27:50
Эдуард Бочкин. В Колымской стороне

Эдуард Бочкин - биолог-охотовед, пишет охотничьи очерки, рассказы и повести. Живет в Магаданской области

В Колымской стороне

Очерки

К БЕЛОМУ КРЕЧЕТУ

Последняя декада сентября. В Колымской стороне это весьма примечательное время. В эти дни происходит окончательный перелом в извечной борьбе холода и тепла, лета и зимы. С наступлением темного времени суток на землю опускается холод. Утром появившееся из-за лесистых гор солнце встречает на озерах и реках слабенькие, перекликающиеся хрустальным перезвоном ледяные забереги. За короткий день они успевают стаивать. Освобождается от часто выпадающей за ночь снежной пороши промороженная уже земля. Но со следующего морозного и ясного утра все начинается снова. Лишь опытный глаз полевика заметит неумолимо надвигающиеся перемены. В эти благодатные для охотника денечки видно, как быстро начала опадать с ярко окрашенных лиственниц хвойная охра. Окрестная горная тайга все более теряет свой праздничный, золотистых тонов, наряд. Каким-то образом все эти природные изменения находят самый живой отклик в человеческих душах. 

Вместе с осенью почему-то приходит подсознательное, еле уловимое ощущение невосполнимой утраты. Почему оно появляется? Может, это ностальгия по ушедшему теплу? По бурным страстям жаркого лета, когда жизнь кипит во всех своих проявлениях? Что бы это ни было, но в иные дни по совершенно необъяснимым причинам нечто начинает неумолимо разрастаться. В какой-то миг в твоей душе начинает звенеть самая настоящая тревога. А каждая клеточка организма жаждет поиска. И вот ты уже живешь ожиданием необычного, которое непременно должно случиться завтра, послезавтра, но может быть, и через час. Душа жаждет новых, единственно нужных для нее впечатлений. Но их, увы, оторванному от природы человеку почти невозможно найти. Между тем природа в последние сентябрьские дни ненавязчиво и мудро учит нас ценить маленькие человеческие радости, дорожить доброй улыбкой, ласковым словом и нежным прикосновением рук. 

Но я в эти страдные для охотника денечки был весьма далек от подобных сантиментов. Почти неделю жил у подножия огромной многоглавой горы и вовсю готовился к штурму ее уже давно заснеженных вершин. Каждый день я неутомимо обследовал тайгу вдоль многочисленных сбегающих с горного массива ручьев. Изучал следы жизнедеятельности ее обитателей, пополняя записи в полевом дневнике и не забывая, однако, вести счет пройденным десяткам километров. 

Уже несколько лет в этих глухих местах я наблюдаю на некоторых таежных «пятачках», чаще всего привязанных к определенным ландшафтам, своеобразные «сгущения жизни». В одном месте не однажды доводилось видеть одновременно лосей, бурых медведей и диких северных оленей. Причем это было вполне мирное соседство. И все это на фоне почти совершенно свободных от зверья таежных пространств. Науке еще предстоит ответить на вопрос, почему это происходит, но в любом случае эти встречающиеся еще «оазисы жизни», пока они не исчезли навсегда, необходимо изучить и надежно защитить. 

Наконец-то пришел долгожданный день восхождения. Подножия с северной стороны этого небольшого горного кряжа были мной довольно основательно осмотрены. Теперь только оставалось выбрать маршрут поинтересней, подняться на одну из вершин и заглянуть в другую речную систему, которую, как я уже хорошо знал, очень редко посещают охотники. Там я намеревался разглядеть если не мамонтов, оставшихся с ледникового периода, то уж наверняка что-нибудь заслуживающее моего внимания. 

С утра пораньше, налегке, имея в рюкзаке только топор, спички и солдатскую фляжку, наполненную брусничным морсом, я полез в густую поросль кедрового стланика. Заросли последнего оказались не самым сложным препятствием. Труднее было взбираться на крутяки. Поросшие с теневой стороны мхами и лишайниками, крутые склоны распадков сильно замедляли мое продвижение, поэтому, поднявшись на свободный от растительности гребень увала, я побрел вверх уже по нему. 

С него-то мне и открылось зияющее чернотой посреди яркой зелени отверстие в склоне следующего распадка. Медвежья берлога. Осмотрев внимательно местность на предмет присутствия ее хозяина и взяв за ориентир одиноко стоящее усохшее дерево недалеко от берлоги, я снова нырнул в стланиковое море. 

По мере продвижения чаще стали попадаться стайки тундровых куропаток, или, как их здесь называют, горняшек. Из-под самых ног начали один за другим выпархивать рябчики. Поглядывая на меня, они пересвистывались о чем-то своем. 

Один из рябчиков даже поленился вспорхнуть на ближайшую веточку. При моем приближении он лишь перебежал на другую сторону стланикового куста. Я начал обходить его. Он сделал то же самое. Тогда я пошел в обратную сторону, надеясь все же поднять строптивца на крыло. Но птица вдруг повторила мой маневр и засеменила в обратную сторону по окружности куста. При этом только шея вытянулась чуть побольше, и в поведении птицы стали проявляться первые признаки беспокойства.

Все это говорило о том, что местные рябчики впервые в своей жизни видят человека и не в состоянии расценить степень угрожающей им опасности. Берлога меня сильно разочаровала. Она была пятнадцати-, а может, двадцатилетней давности, с полностью обвалившимся потолком над гнездовой камерой и частью хода. К тому же берлога принадлежала, судя по сделанным мной промерам, не очень крупному зверю. 

Выбравшись на пробитую дикими животными тропинку, я двинулся к вершине. С каждым новым десятком метров подъема становится заметно холоднее. Ветер из тихих подвижек воздуха превращается в мощное ледяное дыхание близкого Ледовитого океана. 

Зато открывающиеся из-за каменных гребней картины все более завораживают. Я все чаще припадаю к накалившемуся от холода биноклю и всматриваюсь в даль. 

Все пересеченные мной звериные тропы, часто со свежими следами от прошествовавших по ним животных, огибали вершины и уходили куда-то на южные отроги горного узла. По моим прикидкам, уже не хватало светлого времени суток, чтобы добраться до них и вернуться к лагерю. Поэтому я вынужден был ограничиться взятием только одной, ближайшей ко мне вершины. 

По массивным и острым обломкам черных каменных глыб я медленно, но упорно продвигаюсь к вершине. Пронизывающий ветер становится нестерпимым. Застегнувшись на все пуговицы, надвинув сверху на шерстяную шапочку капюшон охотничьей куртки и глубоко засунув руки в карманы, я пытаюсь защититься от жестокой стужи. Кажется, что не только руки, но и я сам закоченел и готов с минуты на минуту превратиться в ледяную статую. К моему величайшему удивлению, на самом краю черного каменного гребня, совсем близко от себя, я замечаю великолепно различимый на фоне бирюзового неба и горно-лесистых пейзажей силуэт какой-то крупной хищной птицы. В тот же миг смутная догадка, еще не оформившаяся в ясную и четкую мысль, вспыхнула в глубине моего сознания и заставила учащенно биться сердце. Не веря своим глазам, я вынимаю одеревеневшими от стужи пальцами бинокль и, с трудом накручивая винт наводки, различаю перед собой пернатого хищника. Кто это? Сокол? Ястреб? 

По крайней мере, три вида крупных соколов и один ястреб-тетеревятник могут оказаться передо мной на грубом каменном постаменте, там, где застыла прекрасная птица. 

Здесь, в подоблачной вышине, она выглядит совсем по-иному, чем где- либо. Будто сотворенная из бело-голубого мрамора искусным мастером, она смотрит на меня строгим немигающим взором, в котором я не вижу ни настороженности, ни вражды, ни тем более страха. 

Плотное, голубоватых тонов оперение, осанка и благородное спокойствие этого шедевра природы заставили внутренне собраться, забыть про усталость и пронизывающий ветер. 

Тем временем я успел рассмотреть некоторые особенности, отличающие эту птицу от ястреба. Она имела темного цвета цевку вместо ярко-желтой ястребиной, темную радужную оболочку глаз, в отличие от желтой, с темным пятном посередине, у ястреба. Но самое главное, я успел узреть еле заметный контур рогового зубчика по нижнему краю изогнутого хищного клюва. Это родовой признак соколов! Из трех блистательных собратьев – сапсана, балобана и кречета – я отбросил двух первых, более мелких, и оставил на каменной глыбе только одну великолепную птицу – кречета. 

Не могу налюбоваться оперением, статью. На открытом всем холодным северным ветрам месте, перед величественной панорамой колымских гор каждая линия этой птицы, излом, блеск и игра света и тени отзываются в моей душе целой гаммой переживаний. 

Да, здесь может быть только кречет – безраздельный господин верхних этажей птичьего царства. Орлы и орланы не в счет. Они в основном лишь высматривают с высоты небес обитающую на земле добычу. Тетеревятник же большой любитель поразбойничать в пойменных лесах, на окраинах лугов, полей и даже человеческих поселений. 

Я часто встречал очень светлых и относительно крупных птиц. Но на расстоянии велика вероятность ошибки. Ведь на обширных высокогорных плато и особенно в высоких широтах северной Азии часто попадаются на глаза как очень светлые кречеты, так и ястребы-стервятники с подобного же цвета оперением. Поэтому достаточно точно определить их можно только наблюдая вблизи.

Давние узы связывают человека с этим пернатым королем. Много легенд и историй проливают свет на их взаимоотношения. Не случайно белый или сизый, возможно, пепельного окраса кречет на протяжении многих сотен лет становился фамильной эмблемой могущественнейших правителей и гербом многих империй Евразии. Почему его предпочитали орлу? Вероятно потому, что перед решающей атакой он делает боевую стойку, то есть предупреждает жертву о своих намерениях. К тому же при изобилии добычи старается бить последнюю только на лету. Сидящей на ветвях или на земле птицей может побрезговать. Очевидно, эмблемой на знамени, на боевом щите белого кречета делали те, кто в совершенстве знал охоту с пернатыми. 

Почти неуловим миг, разделяющий состояние покоя с полетом. Короткий, но сильный взмах стреловидных крыльев – и вот уже эта великолепная птица стремительно скользит в широкий и лесистый каньон незнакомого мне ручья, в котором полуденное солнце играет волшебными цветами. В тени стланиковые склоны отливают изумрудами. На солнечном свете те же склоны теплятся светло-зеленым, табачного оттенка нефритом. И все это постепенно растворяется в сизо-голубой дымке горизонта, где укрытые снежным саваном горные увалы и хребты с белоснежными пиками гольцов соприкасаются с безграничной глубиной пронзительно синего неба. На фоне этой красочной субальпийской зелени, как во сне, неземным трепетом крыльев пишет божественный рассказ нежно-голубая птица. А может, этот осколок яркого осеннего неба вовсе не птица, а душа древнего героя, вернувшаяся на мгновение в этот мир и с отеческой заботой внимающая всем нашим большим и маленьким горестям и радостям? Все может быть. Но почему-то хочется верить, что этот живой символ доблести и благородства поможет пережить трудные, неспокойные времена. Дай-то Бог! 

УДАЧНЫЙ ДЕНЬ

Июнь. Здесь, на притоках реки Колымы, он всегда начинается бурно. Потоки талых вод, дожди с мокрым снегом почти половину месяца держат в напряжении всю местную живность. Моросящий вечером дождь вдруг утром, ясным и безветренным, превращается в снежные шапки на гольцах, которые накануне, казалось бы, уже высвободились от тяжелых снегов. А в долины рек и ручьев вновь врывается холодный, пронизывающий стужей Ледовитого океана воздух, словно предупреждая только что ожившую местную природу о том, что зима еще может предъявить свои права, пронестись снежными вихрями, заметелить по верхушкам позеленевших лиственниц и тополей. 

Но весеннее солнце, всемогущее, неподвластное капризам погоды, в июньские дни почти не уходит с небосклона. Лишь на несколько часов окрестности окунаются в сумерки, поэтому не успевший слежаться в плотный наст на обдуваемых всеми ветрами скалистых горах снег стремительно и неудержимо исчезает. Только враз помутневшие, несущие бревна и деревья с корнями и распустившейся листвой речные воды свидетельствуют о недавно случившемся. 

В одни из таких примечательных дней, когда утренняя прохлада сме- няется полуденным теплом, а тысячи запахов, коими наполнен в утренние часы лесной воздух, начинают заглушаться испарениями от влажной и хлюпающей под сапогами почвы, мне довелось прокладывать маршрут. В устье ручья со странным названием Чалый мы высадились на берег. Перенесли в удобное место снаряжение и продукты. Вытащили резиновые надувные лодки. 

Сразу же на прибрежном песке обнаружились следы двух бурых медведей. Один из них, судя по отпечаткам лап, очень большой, изгонял из этих мест более слабого, меньших размеров, зверя. Следы были совсем свежие, поэтому мне пришлось на всякий случай зарядить несколько патронов тяжелыми убойными пулями. Использовать их вряд ли придется, но мало ли какую шутку может выкинуть этот могучий и неукротимый в гневе зверь. После нескольких часов пребывания в грохочущей полыми водами реке речь звучала несколько громче, чем это необходимо в тайге, и моментально возникло такое чувство, что кроме нас кто-то еще присутствует в ближайших зарослях тальника и тополей. 

Через пару сотен метров выяснилось, что это так и есть. В огромную, похожую на рыцарский шлем гору, поднимались четыре медведя. Это были молодая медведица и три ее годовалых отпрыска. Причем двое из детенышей светло-бурые, а третий совсем черный. Через бинокль хорошо было видно, как медведи то расходятся веером, поедая под редкими куртинами кедрового стланика прошлогодние ягоды брусники и шишки, то вновь выстраиваются цепочкой, поспевая за деловито шагающей мамашей.

Отставший, не дожидаясь какого-либо сигнала, быстро догоняет всю группу, а забежавший вперед медвежонок то и дело оглядывается на мамашу, ориентируясь на направление ее движения. И все это проделывалось быстро, сноровисто, без лишней суеты и возни. 

По всему было видно, что медвежья семья давно уже, с момента выхода из берлоги, живет бродячей жизнью, преодолевает большие расстояния, изучает и осваивает множество самых разнообразных мест. Ясно, что медвежата получают в таких походах все необходимые им в будущей жизни навыки и знания. И совсем при этом неважно, что заставляет их перемещаться из одних урочищ в другие – деятельность людей или соседство с более сильными и опасными сородичами. Через десять минут четверка медведей скрылась за вершиной горы.

Над кронами лиственниц и чозений с удивительной для июня частотой мелькают силуэты больших и средних крохалей. Окраска этих птиц настолько схожа, что различить в полете их можно только по размерам и цвету перепончатых лапок. Самцы и тех и других очень эффектны в своем весеннем брачном наряде. У них совершенно белые перья на брюшке, грудке и шейке, головка иссиня-черная с фиолетово-зеленым отливом и длинным, имеющим многочисленные зубчики клювом. Перья на крыльях сверху серые с белым, лапки ярко-красные. Довольно часто на пути попадаются парочки каменушек. Эти миниатюрные уточки никогда не спешат улетать от приближающегося человека. Сначала они присматриваются к двуногому существу, затем прячутся зa корягами и валунами, расстилаясь пo поверхности воды так, что бывает видна только дымчато-серая с коричневым спинка да часть головки с характерным светлым и расплывчатым пятном на щечках. При необходимости эти птицы могут нырнуть в толщу воды и проплыть в ней довольно большое расстояние. А вообще-то, это очень доверчивая птица, добывать ее неписаная охотничья этика позволяет только в моменты крайней нужды. 

На одной из многочисленных, поросших густым ивняком проточек вдруг прямо передо мной появился здоровенный лось. Огромное туловище, покрытое коричневой линяющей шерстью, медленно продвигалось в низкорослых зарослях кустарниковых ив и березок. 

Присев на корточки, вынимаю из футляра бинокль и почти в упор, метров с пятидесяти, принимаюсь наблюдать за лосиной трапезой. У этого зверя нет резцов в верхней челюсти, поэтому мне очень интересно, как же он скусывает довольно толстые побеги и ветви ив, чозений и тополей? 

Наконец над ивами появляется полинявшая и потому кажущаяся совершенно лысой морда сохатого. Посмотрел невидящим взглядом на меня и снова окунул головy с уже порядочно отросшими, расходящимися в разные стороны широкими лопатами молодыми рогами-пантами. 

Я нахожусь на абсолютно открытом месте. Галька возле меня размером с кулак и меньше. Но таковы уж особенности видения у лесных обитателей – замечать в первую очередь движение, даже мельчайшее, а затем уже обращать внимание на внешние контуры предметов. Бывает частенько, что к неподвижно стоящему человеку зверь подходит вплотную. 

Но все же чрезвычайно интересно, каковы пределы невнимательности у этого лося? Я издаю резкий и короткий свист. Животное подняло голову, посмотрело куда-то мимо меня и снова – голову в кусты. Свищу еще, теперь уже несколько раз подряд. Никакой реакции вообще! Только уши-локаторы движутся без всякой логической связи с происходящим. Но когда я поднимаюсь с корточек и направляюсь к нему, одновременно издавая переливчатый разбойничий свист, лось моментально срывается с места и в считанные секунды исчезает в приречном лиственничнике. 

Здесь очень много трудно и долго зарастающих древесной растительностью речных островков. На одном из них, среди безжалостно обкусанных со всех сторон, как у подстригаемых ежегодно акаций и других декоративных растений в ухоженных поселках и городах, молодых чозений попадаются на глаза огромные лосиные рога. Слегка погрызенные мелкими грызунами, они все еще великолепны. Взваливаю их, предварительно связав, на плечо и двигаюсь в обратный путь. 

До устья ручья мне топать еще пятнадцать километров, но рога сохатого – отличный материал для резьбы по кости. А парные, симметричные и раскидистые, могут стать украшением в интерьере любой, даже самой шикарной квартиры. 

Начинает медленно смеркаться. Откуда-то налетело полчище комаров. Крупные и наглые кровопийцы пикируют на все открытие места тела, лезут в уши, нос, отчаянно пищат, запутавшись в волосах или забравшись в кровожадном порыве под полы и за отвороты охотничьей куртки. Мазь, смываемая потом и обдуваемая ветерком, очень скоро перестает отпугивать их. Поэтому решаю пройти несколько километров по ближайшим сопкам, навстречу освежающему ветру. 

По протоптанной различными животными тропинке поднимаюсь на гребень невысокого, но длинного и почти голого, если не считать редких куртин кедрового стланика, холма. То, что открылось с его высоты моему взору, заставило тут же сбросить наземь свою довольно нелегкую ношу. 

С возвышения, на котором я стою, только что спустились в долину и идут через поросшую ерником и ивняком болотину дикие северные олени – буюны. Развернувшись веером, они направлялись к уже потемневшему, возвышающемуся на светлом фоне вечернего заката темно-зеленой громадой острову леса. Их было всего пять – довольно частое для лесного подвида северного оленя количество особей в стаде. Четыре оленя имели отросшие в полную длину ветвистые и огромные, покрытые мохнатой кожицей рога. Пятым был совсем еще юный, годовалый олешек, поэтому на его голове торчали лишь слегка выпирающие пеньки. Он старался держаться подальше от основной группы, но один из взрослых то и дело опекал его. Это была, видимо, мамаша, потерявшая этой весной новорожденного олененка и всю свою нерастраченную любовь направившая на прошлогоднего детеныша. Всe это происходило в сотне шагов от меня, так что слышны были хлюпающие звуки от их поступи и шелест раздвигаемых ими веток ерника. Последний из них исчез в тени деревьев, когда из зарослей чозений в том же лесном островке, но с другой стороны выбежала лосиха. Совсем юная и оттого неопытная и очень пугливая, она, конечно же, не разобралась, что за звери бродят в зарослях рядом с ней. Поэтому, часто останавливаясь и оборачиваясь назад, шевеля при этом, как локаторами, большими и подвижными ушами, она направилась в соседний лесочек, где еще долго будет стоять и тщательно прислушиваться к всевозможным шорохам, втягивать через мясистые ноздри насыщенный запахами вечерний воздух. Медведи, лоси, северные олени и множество пернатых обитателей тайги, увиденные за один июньский день. Не много ли? Почему у этой обмелевшей, с почти полностью выгоревшим лесом речке стало возможно увидеть столько зверей? Причина проста. Эти места редко посещают люди, лишь в короткие зимние дни два-три раза за весь холодный сезон года врываются сюда на быстроходных снегоходах промысловые охотники. А летом малорыбная речка не привлекает даже заядлых бродяг. Поэтому местная живность имеет возможность жить по своим законам, которые, к сожалению, еще очень часто человек попросту не берет в расчет.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных