Вт, 14 Июля, 2020
Липецк: +20° $ 71.23 80.27

"...И стеклянная хмарь Бухары"

Валентин Баюканский | 19.04.2011

С поэзией Сергея Есенина я впервые познакомился, когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Тогда всей глубины и пророческих озарений поэта я, естественно, не понимал, но обратил внимание на мелодичность и образность есенинских стихов, напоминающих восточную поэзию. Когда же прочитал “Персидские мотивы”(1) , то почувствовал какую-то щемящую русскую тоску, сквозившую сквозь загадочную вязь восточных символов, как говорил Есенин, “через орнамент в слове”.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я хочу рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Потому, что я с севера, что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому, что я с севера, что ли.

На самом деле Сергей Есенин никогда не был в Персии, но его кратковременная поездка в Туркестан (2) и позже в Азербайджан (3) помогли поэту впитать особый восточный колорит, обобщить, переосмыслить увиденное и создать свою, сказочную Персию, которая стала реальной для миллионов читателей.

Партийный руководитель Азербайджана Пётр Чагин (4) в своих воспоминаниях о посещении Есениным Баку написал:

“...После этого поехали на дачу в Мардакянах, под Баку, где Есенин в присутствии Сергея Мироновича Кирова неповторимо задушевно читал новые стихи из цикла “Персидские мотивы”.

Киров, человек большого эстетиче-ского вкуса, в дореволюционном прошлом блестящий литератор и незаурядный литературный критик, обратился ко мне после есенинского чтения с укоризной: “Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, какие его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай! Чего не хватит – довообразит. Он же поэт, да какой!”

Есенин не только “довообразил”, но и смог приблизиться к глубинам восточного миропонимания. Философским созерцанием Востока (“стеклянная хмарь Бухары”, “Золотая дремотная Азия опочила на куполах…”), попыткой прикосновения к загадочному учению суфиев, восхищением красотой восточных красавиц проникнуты его “Персидские мотивы”.

Что же помогло Сергею Есенину разглядеть в неизвестных краях то, что сокрыто от посторонних?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно узнать в первую очередь, какой же Восток увидел великий русский поэт.

Вот как описывает пребывание Есенина в Ташкенте его друг поэт Валентин Вольпин (5):

“…Есенина манил не “Ташкент – город хлебный”, а Ташкент – столица Туркестана (6). Поездку Есенина в Туркестан следует рассматривать как путешествие на Восток, куда его очень давно, по его словам, тянуло.

Приехал Есенин в Ташкент в начале мая (7), когда весна уже начала переходить в лето. Приехал радостный, взволнованный, жадно на всё глядел, как бы впитывая в себя пышную туркестанскую природу, необычайно синее небо и весь тот необычный для европейца вид туземного города с его узкими улочками и безглазыми домами, с пёстрой толпой и пряными запахами.

Он приехал в праздник уразы, когда мусульмане до заката солнца постятся, изнемогая от голода и жары, а с сумерек, когда солнце уйдёт за горы, нагромождают на стойках под навесами у лавок целые горы угощений для себя и для гостей. Цветы в это время одуряюще пахнут, а туземные оркестры, в которых преобладают трубы и барабаны, неистово гремят.

В узких запутанных закоулках тысячи людей в пёстрых, слепящих, ярких тонов халатах разгуливают, толкаются и объедаются жирным пловом, сочным шашлыком, запивая зелёным ароматным кок-чаем из низеньких пиал, переходящих от одного к другому.

Чайханы, убранные пёстрыми коврами и сюзане, залиты светом керосиновых ламп, а улочки, словно вынырнувшие из столетий, ибо такими они были века назад, освещены тысячесвечными электрическими лампионами, свет которых как бы усиливает пышность этого незабываемого зрелища. Толпа разношерстная: здесь и местные узбеки, и приезжие таджики, и чарджуйские туркмены в страшных высоких шапках, и преклонных лет муллы в белоснежных чалмах, и смуглые юноши в золотых тюбетейках, и приезжие из “русского города”, и разносчики с мороженым, мишалдой (8) и прохладительными напитками. Всё это неумолчно шевелится, толкается, течёт, теряя основные цвета и вновь находя их, чтобы через секунду снова расколоться на тысячу оттенков.

И в такую обстановку попал Есенин – молодой рязанец, попал из голодной Москвы. Он сначала теряется, а затем начинает во всё вглядываться, чтобы запомнить”.

“…Я помню, мы пришли в старый город небольшой компанией, долго толкались в толпе, а затем уселись на верхней террасе какого-то ош-хане. Вровень с нами раскинулась пышная шапка высокого карагача – дерева, которое Есенин видел впервые. Сверху зрелище было ещё ослепительнее, и мы долго не могли заставить Есенина приступить к еде…” (9)

Неудивительно, что чуткая ко всему прекрасному душа поэта буквально затрепетала от свежести южных красок и неведомых ароматов. Подобно своему собрату по перу Николаю Клюеву, который восторженно восклицал: “Я был на Кавказе и положительно ошалел от Востока. По-моему, это красота неизреченная”, Сергей Есенин был тоже очарован Туркестаном. Поэт, часто искавший вдохновение в спиртном, обнаружил неведомый для себя мир, который помогает мыслить философскими категориями без помощи алкоголя.

“…Чаще всего ехали на Шейхантаур – там была отличная чайхана недалеко от мечети и мавзолея Ширдор, – вспоминал художник Ф. В. Лихолетов. – Усаживались на помосте – Есенину никак не удавалось сесть по-восточному, скрестив ноги, и он спускал их вниз, по-мальчишески болтая блестящими, всегда свежевычищенными коричневыми туфлями, которые он протирал тряпочкой, он был, что называется, франтом. Несмотря на жару, он почти всегда был в костюме и галстуке, а сорочек у него с собой было – не счесть. Стирала и гладила их какая-либо из поклонниц поэта, которые в нашей компании нередко бывали. Иногда это делала мать Ширяевца, Мария Ермолаевна, но её Есенин не хотел затруднять, стеснялся. Что меня поразило – пил Есенин в Ташкенте мало. Разговоров о его разгулах московских я наслышался, а когда встретились, счёл всё это враньём. Сергей Александрович вёл себя очень сдержанно и спокойно, утром к вину не прикасался, а вечерами у Ширяевца или даже в “Регине” (10) никогда границ не переходил…” (11)

Улеглась моя былая рана –
Пьяный бред не гложет сердце мне.
Синими цветами Тегерана
Я лечу их нынче в чайхане.

По воспоминаниям друзей, Есенин любил посидеть с пиалой чая в чайханах Шейхантаура и Урды, с большим интересом слушал узбекские стихи, музыку и песни. Интерес его к культуре и обычаям Туркестана был не показным и поверхностным, а настоящим и глубоким. Где бы он ни находился, всегда старался осмыслить происходящее и понять истоки и суть восточной жизни.

Об этом красноречиво говорит в своих воспоминаниях Елена Макеева, ташкентская знакомая поэта, описавшая встречу Есенина с местным любителем восточной поэзии, у которого они были в гостях:

“…Есенина ему представили как большого “русского хафиза” (12). На супе (13) у арыка, текущего рядом с его красивым двухэтажным домом, мы сидели довольно долго, ели сладости, а потом плов. Затем Алимбай начал нараспев читать стихи, по-моему, не только по-узбекски, но и, видимо, на фарси (говорю об этом потому, что узбекский я немного понимала). Есенин как бы в ответ прочёл что-то своё, тоже очень напевное и музыкальное. Алимбай и его гости одобрительно кивали головами, цокали языками, но мне трудно было понять, действительно ли нравятся им стихи Есенина, или это обычная дань восточной вежливости и гостеприимству. Но что я ясно ощущала – это то, что сам Есенин слушал стихи поэтов Востока очень внимательно и напряжённо, он весь подался вперёд и вслушивался в чужую гортанную речь, силясь словно воспринять её внутренний ритм, смысл, музыку. Он расслабил галстук, распустил ворот сорочки, пот стекал по его лицу (было жарко, и мы выпили много чая), но он как будто не замечал этого, слушал, ничего не комментировал и не хвалил, был задумчив и молчалив. Казалось, он сопоставляет услышанное с чем-то, и в нём идёт невидимая работа: но, может быть, это только представилось мне?”

Хотя Сергей Есенин находился в Ташкенте всего несколько недель, он сумел открыть для себя много нового и даже перенять некоторые привычки местных жителей.

Мать поэта Александра Ширяевца, Мария Ермолаевна, старалась каждый раз приготовить к обеду или к ужину какое-нибудь новое блюдо, в том числе предлагала и узбекские национальные кушанья. Маргарита Петровна Костёлова (14) вспоминала, как ей Сергей Есенин жаловался, что его в Ташкенте приучили есть помногу, чего за ним никогда не водилось, а постоянное ощущение сытости даже как-то мешает ему. Он особенно пристрастился к зелёному узбекскому чаю, который Мария Ермолаевна заваривала по-особенному вкусно, смешивая различные сорта.

Кратковременное пребывание Есенина в Ташкенте стало важной вехой его творческой биографии. Здесь он вчерне закончил свою драматическую поэму “Пугачёв”, которую и прочитал местным жителям. Посещение Турке-стана вызвало к жизни и книгу стихов “Персидские мотивы”.

Он выступал с чтением своих стихов и на вечерах “Студии искусств” в Туркестанской публичной библиотеке, и в клубе Красной Армии, и перед показом фильмов в кинотеатрах “Туран” и “Зимняя Хива”. Популярность “русского гостя” в Ташкенте была огромной: почитатели несколько раз устроили поэту овацию. Есенина окружали поэты, с которыми его познакомил Александр Ширяевец, и представители других творческих профессий и местной интеллигенции. Товарищеские отношения установились у Есенина с ташкентским художником Александром Волковым. Поэт неоднократно бывал у него на квартире по улице Садовой. Это было по пути от вокзала, где жил Есенин (15), к дому Ширяевца.

Волков выделялся своим темпераментом, авторитетностью высказываний и суждений. Он много рассказывал Сергею Есенину о Ташкенте и Средней Азии, так как любил путешествовать и пешком обошёл весь Туркестан (16).

В городе Волков слыл чудаком. Рассказывали, как на спор он обошёл вокруг Ташкента без копейки, хотя во время своего “путешествия” ему приходилось ночевать и в чайхане, и под открытым небом, и в незнакомом доме. В свою очередь, художник считал странным самого Есенина. Видимо, непохожесть на обычных людей и привлекала их друг к другу. “Да, что-то было в нём странное, – вспоминал А. Волков. – В 1921 году приехал в Ташкент неожиданно… Я тогда писал картину “Свидание”. Углы глаз и дуги бровей, круг солнца… Есенину нравилось. Он всегда неожиданно уходил и неожиданно возвращался… Что-то в нём было такое! “Суровые, грозные годы! Да разве всего описать?” Как мне дорога эта неправильность – “да разве всего описать”. Вернее сказать: мне нравится истинность этой строки. Не знаю, почему он тогда приехал в Ташкент. Впрочем, тогда многие сюда приезжали. Но он чувствовал, что здесь что-то важное должно совершиться для России. Настоящие поэты не выбирают случайных дорог…”

Волков был не только талантливым художником, но и неплохим поэтом. Он всегда чувствовал хорошую поэзию и восторгался удачными литературными образами Есенина.

Художник вспоминал: “В Ташкенте на всё была мода… на танец шимми, на Джимми, остроносые ботинки. В кинотеатре “Хива” шёл фильм “Кабинет профессора Калигари” с Конрадом Вейтдом в главной роли. Есенин в кино не пошёл. Сказал: “Надоело”. Пробовали его затащить в концерт, где заезжая певица пела “Шумит ночной Марсель”. Но он и оттуда удрал – по ногам со скандалом. “Пустите, – говорит, – меня, не за тем я сюда приехал”. Вышел на улицу, а там верблюд стоит, склонил к нему свою голову. Есенин обнял его за шею и говорит: “Милый, унеси ты меня отсюда, как Меджнуна…” Пришёл ко мне, сел на пол в комнате возле окна и стал читать стихи “Всё познать, ничего не взять пришёл в этот мир поэт”. Потом он написал о Бухаре, которую никогда не видел: “И стеклянная хмарь Бухары”. Хоть всю жизнь проживи в Туркестане, лучше не скажешь. Эта хмарь, знаете, что? Зной, смешанный с пылью веков, зной, оплавляющий камни бухарских куполов, их голубые изразцы. И откуда он это знал? Ведь он никогда не видел Бухары. Где же начинается Восток? И ещё это, помните: “Я люблю этот город вязевый”. Как там сказано? “Золотая дремотная Азия опочила на куполах…”

Находясь в Ташкенте, Сергей Есенин неоднократно выказывал желание посетить древний Самарканд, чтобы познакомиться с “истинным Востоком”. Знакомый Есенина, Гавриил Михайлов (17), попросил персидского консула Ахмедова, резиденция которого находилась как раз в этом городе, приютить там на несколько дней российского поэта. Консул согласился, и вместе с Есениным в Самарканд поехала сопровождающей Елена Михайлова (18), которая оставила о поездке свои воспоминания. По её мнению, Есенин очень хотел “осмотреть старинные архитектурные ансамбли, ступить на древнюю землю Согдианы, познавшей многих завоевателей и властителей, ушедших в небытие, но сохранявшей одну лишь власть – нетленную и вечную власть красоты”.

Для осмотра Самарканда консул выделил автомобиль, поездка на котором позволила Есенину увидеть многие исторические памятники города. Ахмедов также прикрепил к гостям переводчика, который по ходу экскурсии давал пояснения.

Самарканд надолго запомнился Есенину. Это в разные годы отмечали его друзья.

“Несколько дней тому назад я видел Есенина, ты его знаешь, – писал художник К. Петров-Водкин в 1921 году своей жене. – Он вернулся в полном восторге от Самарканда и очень посвежел”.

В июле 1924-го корреспондент “Туркестанской правды” писал: “Находясь по пути в Харбин по приглашению тов. Карахана, Айседора Дункан решила поехать в Самарканд, а на обратном пути остановилась в Ташкенте. А. Дункан восхищена городами-садами Туркестана и колоритностью местных костюмов. “Уже давно, – рассказывала артистка, – путешествуя по странам с поэтом Сергеем Есениным, слышала о красоте Туркестана. Указывая Есенину на величественные пейзажи Италии и других мест, я всегда наталкивалась на неизменный ответ: “А всё же это не Самарканд”.

В Самарканде Есенин пробыл три дня и вернулся обратно в Ташкент, после чего поехал в Бухару и Полторацк (19), чтобы оттуда навсегда покинуть полюбившийся край.

Мне пора обратно ехать в Русь.
Персия! Тебя ли покидаю?
Навсегда ль с тобою расстаюсь
Из любви к родимому мне краю?
Мне пора обратно ехать в Русь.
До свиданья, пери, до свиданья,
Пусть не смог я двери отпереть,
Ты дала красивое страданье,
Про тебя на родине мне петь.
До свиданья, пери, до свиданья.

В воспоминаниях художника Ф. В. Лихолетова можно прочитать об оценке Есениным своей поездки в Туркестан: “Мне показалось, что Есенину очень понравилось в Туркестане. Иногда он говорил о той свободе от мелочных дел и ненужных затей, которую испытывал здесь, о счастье жить, как хочется, рядом с милыми и добрыми людьми, под этим вечно голубым, жарким небом, среди зелёных садов и журчащих арыков (он называл их ручьями). Но когда я однажды спросил его, мог бы он написать о Востоке, о туркестанской природе, которая вдохновляет нас, русских художников, он отрицательно закачал головой и сказал, что не представляет себе этого, что восточные стихи Ширяевца, хоть они и хороши, всё же слабее, как ему кажется, тех, где русская душа поэта рвётся из каждого слова. Когда позже, через несколько лет, я прочёл “Персидские мотивы” – прочёл не сразу, а отдельными стихами – я решил, что Есенину удалось побывать в Иране, и именно это изменило его мнение о Востоке как возможном источнике поэтического вдохновения. Но потом я узнал, что Персия у Есенина выдумана, и подумал: “Видимо, всё же взял что-то русский поэт у неба и земли Туркестана, подметил на ташкентской улице, в чайхане, в узбекском дворике – во всём, что так легко проглядывается сквозь “персидские” пейзажи и детали его восточного цикла”.

* * *

Мы можем гордиться, что у нас в Липецке есть интересный музей Сергея Есенина. Его основу составляет коллекция страстного почитателя творчества знаменитого поэта Валентина Ивановича Синельникова. Это не только память о выдающемся стихотворце, но и о его преданном почитателе.

Есть подобный есенинский музей и в Ташкенте. В музейную экспозицию входят 3 000 экспонатов, включая рукописи и автографы Есенина, его публикации, фотографии и памятные предметы. Они собраны такими же влюблёнными в его поэзию людьми. Сергей Есенин оставил после себя не только прекрасные стихи, но и “навёл” прочные духовные мосты между людьми, живущими в разных уголках планеты.

1 Есенин неоднократно перечитывал книгу “Персидские лирики X–XV веков” в переводе академика Корша, декламировал наизусть стихи Омара Хаяма и мечтал посетить сады Шираза и подышать воздухом, которым дышал Саади.

2 С мая по июнь 1921 года.

3 С сентября 1924 по сентябрь 1925 года.

4 В то время П. И. Чагин работал вторым секретарём ЦК Азербайджана и редактором газеты “Бакинский рабочий”.

5 В. Вольпин. О Сергее Есенине. – С.А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 1. М. 1986.

6 Сергей Есенин приехал в Ташкент, столицу Туркестанской Автономной Республики, входившую в то время в состав РСФСР, 13 мая 1921 года.

7 Есенин давно хотел встретиться со своим близким другом – поэтом Александром Васильевичем Ширяевцом (1887–1924), жившим в Ташкенте.

8 Мишалда – взбитые белки и сахарный сироп.

9 В. Вольпин. О Сергее Есенине. – С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 1. М. 1986.

10 Ресторан в Ташкенте

11 П.И. Тартаковский. Свет вечерний шафранного края… (Средняя Азия в жизни и творчестве Есенина). Ташкент, 1981.

12 Хафиз – человек, знающий Коран наизусть. Таджикский или узбекский певец, исполняющий традиционную музыку.

13 Супа – топчан или лежак из глины. В Турции супа (обозначает “плоский”) предназначен для бани и может быть из мрамора.

14 Костёлова (в замужестве Новикова) Маргарита Петровна – знакомая Есенина по Ташкенту, невеста Александра Ширяевца.

15 Во время пребывания в Ташкенте С. Есенин жил в служебном вагоне, стоявшем на дальних путях Ташкентского железнодорожного вокзала. Проживание в гостинице его не привлекало.

16 Художник родился в Фергане, в семье гарнизонного врача. По делам службы семья Волковых объехала практически всю Среднюю Азию. Они жили в Ташкенте, Кушке, Керках, на краю Каракумов. К тому же мать художника была цыганкой. Вероятно, цыганская кровь и определила его страсть к путешествиям.

17 Гавриил Михайлович Михайлов (1860–1947) приехал в 1892 году в Ташкент из Москвы заниматься коммерцией. После революции работал в Узбекском союзе кредитно-сельскохозяйственных и кустарно-промысловых товариществ, в других заготовительных организациях. Ездил по районам республики и в Иран для закупки чая и различных специй.

18 Елена Гавриловна Михайлова (1897–1972) окончила Ташкентскую женскую гимназию. Знала английский, французский и немецкий языки. После революции работала бухгалтером в Музее искусств, где директором был художник А. Н. Волков.

19 Ныне Ашхабад.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных