Вт, 30 Ноября, 2021
Липецк: -2° $ 72.60 82.26

Алексей Колядов. Любовь не умирает

22.10.2021 07:10:46
Алексей Колядов. Любовь не умирает

Рассказ

В кою-то пору – несколько лет все никак не мог выкроить свободного денька – собрался в гости к своему старому приятелю Григорию Петровичу, врачу-окулисту. А ведь когда-то мы были с ним очень дружны, дня не проходило, чтобы не встретиться и не перекинуться хотя бы парой слов.

Поговорить и пообщаться он всегда очень любил, чем сразу и запомнился, появившись в нашей пятиэтажке. Познакомились – и сразу же на меня обрушился словесный поток: «Вы сосед? Очень приятно! А я из Казахстана. Семья пока там, а я вот здесь один… пока. Может, в гости ко мне заглянете? А то в лес вместе поедем. Вы, слышал, грибник? Я тоже! А хотите, на рыбалку? Видел вас с удочками...»

В общем, скоро мы сошлись ближе некуда: почти как братья. А потому я был в курсе всех его профессиональных и семейных дел. Много узнал о его детях – Ниночке и Витюше, а особенно о жене Татьяне. О ней Григорий, очень скучавший по семье, говорил всегда восторженно, почти взахлеб: она и умница, и книгочейка (всех классиков проштудировала!), и красавица необыкновенная, и хлебосолка, и душа компании, и... чего он только еще не присовокуплял к перечню ее достоинств! «Вот приедет Татьяна!» – эти слова рефреном звучали у него постоянно, как молитва, и мы все, его новые приятели (а у него, кроме меня, их завелась целая куча), с нетерпением, любопытством и некоторой опаской ожидали этого момента: не ударить бы в грязь лицом! И когда он провозгласил: «Завтра приезжает, собираемся все у меня!» – не знаю, кто как, а я спал плохо: приезд незнакомки до предела взбудоражил чувства.

В волнении я переступал вечером порог знакомой восемнадцатиметровки, ожидая увидеть что-то необыкновенное. Сказать, что чуда не произошло, мало. С потерянным видом сидел за столом и не верил своим глазам: это и есть та писаная красавица, о которой так вдохновенно повествовал Гриша? Простенькое личико без всяких признаков макияжа, столь необходимого в ее возрасте, небрежная – на скорую руку – прическа. Одежка немодная, манеры никакие. И угощенье самое незатейливое, пожалуй, даже скудноватое. У нас, в России, под такое даже не принято приглашать: осрамишься! Кошусь на Гришу: как-то он себя чувствует? Как ни странно, просто великолепно: сияет весь, глаз влюбленных не сводит с Татьяны! А та на него почти и не смотрит, держится скромно, но с достоинством. Все больше слушает других, говорит мало, но по делу. Кажется, да: эрудированна и неглупа, что меня с ней внутренне примиряет. Но не снимает вопроса: что же нашел в ней такого необыкновенного Григорий? Он, конечно, тоже не красавец и не Демосфен, хотя и любит поговорить, но все же мужчина видный: силушкой не обделен, в руках все горит. Да и заботник необыкновенный – тащит в семью, как муравей, все необходимое. А главное, гораздо моложе Татьяны. Неужели не мог себе ровню по возрасту подобрать? Или впрямь, как намекают злые языки, в геологической партии, где случился у них роман, не оказалось других женщин, и поэтому молоденький (двадцати не было!) разнорабочий влюбился в начальницу партии – умную и начитанную двадцатисемилетнюю даму? Или благодарен за институтские годы, когда кормила и одевала его на свою большую по тем временам зарплату? Но ведь известно: если нет любви, все остальное забывается очень быстро...

Однако, как мы все быстро поняли, Григорий любил свою Татьяну без дураков, истово. Только и говорил о ней. И ревновал страшно! На этой почве, уже после того, как он перевез свою семью в новую квартиру и устроил ее на работу инженером на рудник, случился у них разлад. Узнал я об этом от Гриши: «Начальник рудника Татьяне прохода не дает, хочу в горком пожаловаться на него!» Честно говоря, воспринял это с сомнением: начальника, молодого трудоголика и спортсмена, знал давно, и никогда не замечал за ним такого грешка, чтоб волочиться за подчиненными дамами. Да и Татьяна вряд ли могла дать повод: мало того, что годилась начальнику в мамы, характера была флегматичного, вовсе не склонна к амурам. Подозрения мужа воспринимала с юмором: «Надо же – вообразить такое! Ты скоро меня к столбу приревнуешь!» Но тот уперся: «Или ты увольняешься, или расходимся!» Делать нечего: перешла в одно городское учреждение. Но и там, по мнению супруга, все повторилось: «Крутит с директором!» На этот раз все выглядело еще более нелепо: директор собирался на пенсию и вряд ли помышлял о каких-то похождениях на стороне, тем более в своем коллективе. Да и Татьяна божилась: «Ничего нет!» Но Гриша как с цепи сорвался: «Все – развожусь! Ты меня не любишь!»

На заседание суда, где рассматривалось тогда заявление Гриши, они оба пригласили меня. То ли как дополнительного арбитра, то ли просто как друга семьи. И потому рассказываю без прикрас все как было. На вопрос судьи, почему требует развода, Григорий как на духу, выпалил: «А она супружеские обязанности не выполняет. Не хочет со мной!» Привычный ко всему судья так и дернулся от изумления. Обе народные заседательницы, не в силах сдержаться, смущенно хихикнули. А Гриша гнал свое: «С директором ей интереснее... Она и на прежнем месте...» Тут уж судья не выдержал и строго цыкнул: «Имейте в виду: мы можем привлечь вас за клевету!» И так же строго – к Татьяне: «Что вы скажете?» А та с какой-то обреченностью: «Что ни скажу – все равно не поверит! Пятнадцать лет так мучаюсь с ним...». Естественно, суд отложил развод и дал супругам два месяца на примирение.

Все это время мы по-прежнему встречались семьями, ездили вместе за грибами. Все были уверены: конфликт исчерпан. Однако, по-видимому, ревность точила Григория так сильно, что полностью успокоиться он не смог. Следил за женой, как юный любовник за однокурсницей по институту, ходил каждый день встречать с работы, ни в чем не уличил, но выглядел возбужденным и не очень здоровым. И, как ни уговаривали мы его успокоиться и взяться за ум, он был непреклонным: только развод!

После него, желая, по-видимому, досадить бывшей супруге, он скоропалительно, и года не прошло, женился на тридцатилетней коллеге и укатил с ней в другую область, где им предоставили жилье и работу. Раза два мы встречались с ним в те годы, и он рассказывал о своей Светке так же восторженно, как некогда о Татьяне. Его развод со Светланой (по слухам, он замучил ее бесконечными придирками) и возвращение через пять лет в наш город для всех были неожиданностью. Мы, его друзья, думали: снова сойдется с Татьяной, и наша прежняя компании восстановится. Но Гриша женился в третий раз и снова неудачно: с новой своей половиной, с двумя взрослыми детьми, он развелся после того, как стал на нервной почве инвалидом. Инициатором развода выступила жена, обвинившая Гришу в тяжелом (истинная правда!) характере. Но не зря говорится: нет худа без добра. В больнице у него завязался скорый роман с соседкой по палате, преподавательницей чего-то гуманитарного и такой же, как Татьяна, любительницей классической литературы. Она, по рассказам, влюбилась в него так сильно, что продала свою квартиру в центре и купила дом в пригороде, где Григорию Петровичу коллеги настоятельно порекомендовали жить впредь. Туда они вскоре переехали, поженившись. Оттуда мне Гриша и позвонил: приезжай проведать, посидим по-старому, что-то у меня опять не так...

В поселке, прилепившемся к крутому речному берегу, я нашел приятеля на лавочке у дома: сидит и мусолит вечную «беломорину». Постарел, без половины передних зубов, а так – Гриша как Гриша, взгляд живой, острый.

– Наконец-то, а я уж думал, не приедешь! – говорит он, протягивая твердую, как наждак, ладонь. – Живу тут, как в лесу, даже пожаловаться некому…

– Что случилось? – допытываюсь. – Наверное, и четвертая жена нехороша?

– Догадливый, – кривится Григорий. – Сам посмотришь и сам заключение сделаешь!

Сидим втроем за накрытым столом в чистой комнате с хорошим японским телевизором и музыкальным центром, книгами на самодельных полках и этажерках. Закусок и разных блюд, как и полагается в русском застолье, десятка два: грибки, огурчики, помидорчики, мясо жареное и пареное, рыба соленая и вяленая: ешь не хочу.

– Справно живете! – говорю хозяйке, миловидной моложавой женщине. – Знал Гриша на ком жениться!

Полина, так представилась женщина, ласково взглядывает на мужа, словно благодарит его за мой комплимент. Но внезапно она меняется в лице, голос ее звучит мягко, но требовательно:

– Гриша, сколько раз тебе говорить: ведь запретили! – Она перегибается через стол и ловко выхватывает из рук мужа папиросу, которую тот только что достал из пачки. И ласково упрекает: – Да еще за столом! Что о нас гость подумает?

– Во, видал! – торжествует Гриша, поворачиваясь ко мне. – Я же говорил!

– Жаловался на меня, да? – догадывается Полина. – Ну и пусть. А все же пить и курить ему нельзя. – Она забирает из рук мужа бутылку с мутноватой жидкостью и передает ее мне. – Пусть гость выпьет, если хочет, а ты свое употребил полностью. Сам врач, понимаешь ведь все!

Друг чертыхается, хочет сказать ей что-то резкое, но, посмотрев на меня, молча, выходит из-за стола. Я иду за ним.

В дальнем углу старого заросшего сада мы сидим под навесом из старой жести у проржавевшего мангала. Гриша жадно курит и в перерывах между затяжками хрипит:

– Знаешь ведь: все квартиры свои прежним женам оставил. А этот дом как бы и не мой вовсе: даже уединиться негде!

– Не пойму, чего тебе надо, – говорю я. – Такая женщина милая... Заботится о тебе…

– Заботится! – хмыкает он – Нужна мне ее забота! Что, я сам о себе не знаю, что полезно, а что вредно? Да и сколько жизни-то мне осталось с моими болячками? Не все равно, днем раньше умрешь, днем позже!

– Брось! – поднимаюсь я. – Сам не знаешь, чего тебе надо. Живи – не гневи Бога, не обижай жену!

Входя снова в дом, ожидаю увидеть заплаканную или настроенную против нас обоих Полину. Но не тут-то было! Раскрасневшаяся и похорошевшая, она сидит за тем же самым столом, из-за которого мы только что вышли, и пьет чай из расписного самовара. Да не одна! Рядом, словно мама около дочки, явно знакомая мне пожилая женщина. Я внимательно всматриваюсь в нее и не могу сдержать удивление:

– Ты?!

– Я! Я! – улыбается Татьяна и встает мне навстречу. – Не ожидал, наверное, встретить меня здесь?

Я оборачиваюсь и смотрю на Гришу. Тот стоит спокойно, но в глазах у него, как и тогда, четверть века назад, восторженные огоньки: такое впечатление, что он с Татьяной словно никогда не расставался и по-прежнему у них одна семья.

– Вы что, вместе, что ли, живете? – вырывается у меня.

Они переглядываются, смеются, а Таня объясняет:

– Выдумаешь тоже – вместе! Что мы, нехристи какие? Просто я дом купила по соседству с ними. Живу здесь… Ниночка приезжает иногда. А Витюша умер, похоронили мы его…

На последних словах голос ее дрогнул, и Поля, будто успокаивая, доверительно и очень естественно положила ей руку на плечо: видно было, что они хорошо ладят между собой. И у Гриши куда делись угрюмость и раздражительность! Наливает мне чая, накладывает целую тарелку закусок и при этом еще успевает рассказывать:

– Это Нинка все устроила. Зачем, говорит, вам жить в разных местах: не хватало мне разрываться между вами. Живите рядом: буду по очереди обходить!

– Ну и что, получается у нее? Не ревнует она отца к Поле? – спрашиваю Татьяну.

Та лишь улыбнулась. А ответила Полина:

– Да вроде не ссоримся...

Татьяна разоткровенничалась попозже, когда перед своим отъездом проводил ее домой, на соседнюю улочку.

– Гриша ведь как ребенок. Я всегда к нему относилась как старшая к младшему. Мне кажется, и он никогда не любил меня как жену, скорее как мать: в детстве обделен был материнской лаской. А захотелось настоящей любви – стал предлог искать. Вот и решил разыграть ревность. Но я на него не обижалась ни тогда, ни сейчас. Молю Бога: пусть доживет до смерти с Полей! Один-то он сразу сопьется и пропадет. Вижу, когда у них нелады, стараюсь мирить. А все он виноват: неймется ему!

– А может, ему ты нужна, а не она?

Татьяна даже вздрогнула:

– Да ты что?! Зачем мне в мои годы это? И зачем ему? Поля моложе, симпатичнее, и любит его больше. Я бы так не смогла, пожалуй, оберегать его от самогона и курева. Да и любовь наша прошла давно, остались лишь воспоминания.

Слушал я Татьяну и думал: мудрая ты и добрая и, наверное, многое чувствуешь верно. Но все ли? И так ли легко разложить по полочкам: здесь любовь, здесь жалость и сострадание, а здесь материнское чувство? И решать ты можешь только за себя, отнюдь не за Григория. А он, судя по всему, давно понял, кого и как любит. И лучше, конечно, оставить все как есть.

Об этом я честно сказал Грише, прощаясь. Он промолчал.


Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных