Вт, 30 Ноября, 2021
Липецк: -2° $ 72.60 82.26

Алёна Даль. Из цикла «Люди»

22.10.2021 07:36:26
Алёна Даль. Из цикла «Люди»

Рассказы

Чужие письма

Термос был старый, китайский, с дутой стеклянной колбой и расплывшимся от частого мытья драконом. Он сохранился со времен дачных чаепитий, когда на одурманенной зноем и ароматом варенья веранде собиралась вся окрестная детвора, наслышанная о маминых пирожках с вишней. Почему термос, а не чайник? Мама считала, что в термосе крепче заваривается чай и дольше не остывает. А детям было все равно – они приходили на пирожки.

Лида аккуратно отвинтила мятую жестяную крышку, чутко следуя извивам полустертой резьбы, налила до краев чашку с невнятным голубым пятном на месте бывшего василька. Чашка – ровесница термосу, мельхиоровая ложечка с царапинами от гвоздя, которым пятилетняя Лида пыталась очистить благородную чернь, – эти старые вещи из дома в Каменке были для Лиды тем самым мостиком, что соединяет человека с его прошлым. До Каменки – пять тысяч верст, до детства – треть века вспять...

Лида придвинула к себе коробку свежих, принесенных дежурным писем, и стала быстро перебирать конверты, пока не нашла нужный. Знакомый почерк выводил: Василенко Андрею Петровичу и добавлял в скобках (лично в руки). Но «лично в руки» не получалось – сперва с содержимым конверта должна ознакомиться инспектор Белозерцева, и только потом листок попадал в те самые руки. Лидия была цензором тюремных писем.

Эта редкая профессия досталась Лиде вместе с поздним замужеством. Супруг – Николай Павлович Белозерцев, начальник колонии, человек серьезный и основательный, – не знал, чем занять тоскующую по дому жену. В поселке из общественных мест кроме тюрьмы – фельдшерский пункт и почта. Школу закрыли, детей сотрудников колонии возили в райцентр на автобусе. Белозерцевой предлагали место учителя русского и служебную машину, но трястись по ухабам каждый день не позволяло здоровье. Своих детей у Белозерцевых не было. Выдержав без работы полгода, Лидия согласилась читать сочинения – только не школьные, а тюремные. Первое время она по инерции исправляла ошибки, но вскоре научилась не обращать на них внимания. Читать чужие письма было неловко, будто в замочную скважину подглядываешь, но Лида свыклась – однообразие текстов притупило в ней чувство вины. В письмах Белозерцева искала запрещенные темы, зашифрованные в словах и цифрах преступные замыслы, а с некоторых пор и ненормативную лексику (в тюремной переписке запретили употреблять мат – почти одновременно с разрешением использовать его в художественной литературе). Что-то она вымарывала, что-то показывала тюремному психологу, подозрительное передавала в оперативный отдел. Работа давно превратилась в рутину, отвлекающую, впрочем, от круговерти надоедливых мыслей. Но однажды в руки цензора попало странное письмо.

В то утро, после ссоры с мужем из-за сбежавшего кофе, она молча стерла с плиты бурую лужу, залила доверху старый термос и, отказавшись от машины, пошла на работу пешком.

Сизый, бесснежный ноябрь перекатывал по мерзлой земле сухие листья. Уцелевшие обреченно дрожали на ветру, ожидая своей участи. По ту сторону железной дороги хмурился окоченевший без снега лес. Здесь мерзли все. Лида знала: как ни оденься – все равно замерзнешь. Климат такой. Вот и носила с собой термос.

Кивнув дежурному, Белозерцева прошла через КПП, поднялась по гулкой лестнице на второй этаж, открыла ключом выстуженный за ночь кабинет и после первой согревающей чашки чая погрузилась в привычную работу. В одном из писем жена заключенного Телегина бранила мужа за перепрятанные без ее ведома деньги. В другом – дочь жаловалась отцу на жадность отчима. В третьем – «заочная невеста» уговаривала своего «зайчика» потерпеть еще пару месяцев, не подозревая, что у «зайчика» еще две такие невесты в разных городах... Были в тюремных письмах перечни вложенных в посылки вещей, назидания хворающих родственников, требования дать развод и срочно жениться, оповещения о беременности, угрозы и обещания, просьбы и планы «новой жизни» после освобождения.

Отхлебнув из кружки, Лида привычным движением идеально отточенного ножа вскрыла очередной конверт:

«Дорогой Андрюша! Сынок! Я люблю тебя и горжусь тобой! – писала неизвестная мать. – Знай, ты поступил, как настоящий мужчина. Твой отец сделал бы так же. Все мы в руках судьбы – твоя сила оказалась фатальной для негодяя. Но если бы ты прошел мимо, возможно, погибла бы та девушка, которую ты защитил. Я молюсь за тебя и прошу Бога простить твой невольный грех. И ты молись, сын».

Лида откинулась на спинку стула – такие письма не попадались ей прежде. Прочла обратный адрес: Липецк – не так далеко от Каменки. Белозерцева стала читать дальше, но уже не как остальные письма.

«Сынок, твою тетрадку я нашла, и уже переношу первые главы в компьютер. Не очень быстро это у меня получается – зрение плохое, да и руки непослушные стали. Кнопки все время путаю. Ну ничего, приноровлюсь. Ты можешь передавать мне рукопись в письмах, это разрешено. А я буду потихоньку перепечатывать. Не останавливайся, сынок, пиши! Этот год пройдет, жизнь продолжится...».

Белозерцева отложила письмо – кто может простить человеку все без исключения грехи, включая смертные? – только любящая мать да Господь Бог. А ее, Лиду, и прощать теперь уж некому – мамы нет три года. И самой ей некого прощать...

Она потерла сухие глаза и набрала номер тюремного психолога.

– Федор Николаевич, у вас есть что-нибудь на Василенко из третьего отряда?

– Подождите минутку, сейчас гляну. – В трубке послышалось клацанье клавиш. – Ничего, только первичная беседа была. Василенко Андрей Петрович, 1970-го года рождения, 109-я статья, осужден на год. Прибыл к нам две недели назад. Что-то в письмах не так? – В голосе психолога мелькнула озабоченность.

– Нет-нет, в письмах все в порядке, – Белозерцева запнулась, не зная, чем объяснить свой внезапный интерес. – Поговорите лучше с Телегиным, он жену без денег оставил.

– Хорошо, Лидия Сергеевна.

С того самого дня Лидия стала ждать писем. Но конверты летели только в одну сторону. Мать Василенко рассказывала сыну о Сонечке – взрослой, живущей отдельной жизнью дочери, передавала приветы от знакомых и друзей, делилась нехитрыми стариковскими новостями. И всегда приписывала в конце: «Я жду тебя, сынок. Я молюсь за тебя». Эта незамысловатая приписка часто доводила Белозерцеву до слез. Лида списывала их на усталость и нервы, стараясь заглушить сентиментальность домашними делами.

Тянулись последние ноябрьские дни, а снега все не было. Как-то раз за ужином Лида спросила захмелевшего от сытости мужа:

– Коля, скажи, ты мог бы из-за меня сесть в тюрьму?

– Это как? – Муж перестал жевать и отложил вилку. – Преступление в твою честь что ли совершить?

– Неспециально. Ну, например, если бы ко мне пристали на улице, ты защитил бы меня?

– Кому ты нужна, старушка? – Муж покровительственно потрепал ее по плечу. – А что, пристают? – спросил, посерьезнев.

– А если б у нас дочь была, и на нее напали бы хулиганы...

– Опять ты за свое! – раздраженно перебил ее муж. – Ну нет детей, успокойся же, наконец. Кошку заведи, что ли...

– Причем здесь кошка? – расстроилась Лида. – Я о другом спрашиваю! Вот если человек по 109-й осужден.

– Ну. У нас два отряда таких. И что?

– Получается, благородство наказуемо? Выходит, опасно проявлять истинно мужские качества, защищать слабых – можно и в тюрьму загреметь?

– В тюрьму попадают лишь те, чье благородство заканчивается смертью, – назидательно поднял палец Николай. – По неосторожности. А что это тебя вдруг уголовный кодекс заинтересовал? В юристы собралась? Или инструкций не хватает?

– Хватает, – отмахнулась Лида, собирая тарелки. – И все-таки, Коля, представь себе, что ты заступился за меня и нечаянно убил человека.

– Дура ты, Лида! Даже представлять не буду. Иди лучше поставь чайник. – Муж развалился на диване и взял в руки пульт от телевизора. – Ну, иди-иди, что смотришь? И завари в нормальном заварнике, а не в этом своем допотопном термосе!

К концу зимы на колючую от сухого мороза землю выпал скудный, похожий на пенопластовую крошку, снег. А на стол Белозерцевой легло ответное письмо Василенко матери. Лида неожиданно разволновалась и, взрезая конверт, поранила палец.

«Мама, здравствуй! – писал заключенный. – Прости за долгое молчание – все не мог собраться с мыслями. Ты права: год пройдет и жизнь продолжится – но какая? Если кому и нужна моя писанина, то только мне и тебе – время скоротать. Сонька все равно читать не будет. Не заставляй ее писать мне, ей это в тягость. А мне в тягость видеть ее тягость. Сама глаза не ломай за компьютером – это лишнее. Просто складывай письма в ящик, приеду – разберусь. Отправляю тебе две главы, больше не могу – вес конверта ограничен. Да и не пишется здесь...».

В конверт вместе с запиской была вложена стопка мелко исписанных тонких, почти прозрачных листов. Нужно ли их проверять по инструкции? – растерялась Лидия. Но спрашивать не стала, а читать в казенном кабинете не захотела – спрятала стопку обратно в конверт, а конверт, краснея и озираясь по сторонам, затолкала в сумку. Авось, день задержки никто не заметит – да и что меняет один день?

Так у осужденного Василенко появился первый тайный читатель.

Читала Белозерцева ночами, под вой разгулявшейся зимы, запираясь в тесной кухне с клетчатым абажуром. Перед ней стоял термос с чаем – на случай, если увидит Николай, всегда можно сослаться на больное горло. А горло и вправду болело. Но больше горла болела душа, растревоженная записками незнакомого человека.

Рукопись Василенко бесконечно волновала Лиду. В ней он описывал свою жизнь, включая происшествие, из-за которого оказался в тюрьме. Главного героя звали Петр Васильевич Андреенко – эта нехитрая перестановка имен еще больше подчеркивала автобиографичность истории. От судьбы героя захватывало дух, авторские отступления отзывались в сердце тихим замиранием, после которых кровь начинала пульсировать даже в кончиках пальцев. Лида согревалась. Описания природы были живыми и точными, будто автор видел все, что происходило за глухими стенами колонии. Будто шел вместе с Лидой вдоль железной дороги, мимо леса и торчащих вразнобой путевых будок. А когда Петр Васильевич возвращался в детство – Лида вспоминала свои дачные каникулы, маму, чай на веранде и пирожки... Они мыслили одними категориями, видели мир одними глазами, любовались им, с горечью принимая его несовершенство. Язык Василенко был ясен и чист – Лида забывала порой, что читает письма арестанта, и только рукописные листки вместо сшитых в книгу печатных страниц возвращали ее в действительность. В тексте не было ошибок – зажатая в пальцах по привычке красная ручка оставалась часами висеть над скользящей строкой. Белозерцева откладывала ее в сторону и видела рубчик на среднем пальце, напоминавший ей о школьном, а потом и об учительском прошлом. Безвозвратном...

«Можно ли вернуться в прошлое? – Глупый вопрос! Тогда стоит ли о нем думать? Пережевывать ошибки? Винить себя в том, что изменить уже нельзя?» – Лида отложила листок в сторону, размышляя вместе с героем. – «А если ничего уже не изменить – откуда берется эта изматывающая тоска? Почему мы храним предметы из прошлого, надрывая тем самым сердце, держа перед глазами напоминание о быстротечности и необратимости бытия?» – Лида перевела взгляд на термос, линялую чашку с остывшим чаем.

Дочитав очередные главы, Белозерцева складывала листки в конверт, а наутро возвращала письмо в общую стопку проверенной корреспонденции. И с нетерпением ждала продолжения.

Шли неделя за неделей. Миновала зима. Первые приметы грядущей весны в виде плачущих бородатых сосулек по углам тюремных корпусов появились сначала в рукописи Василенко, а потом и в жизни. Повествование обрастало персонажами, сюжет ветвился подобно молодому деревцу яблони. И вот в одной из глав появилась новая героиня.

«Она пришла домой усталая. Скинула в прихожей пальто, вдела ледяные ноги в тапки. Дом был пуст. Так же пуста была ее душа...»

– Лида, ты дома? – позвал, нарушив пустоту, Николай.

– Да.

– Что с тобой происходит? В последнее время ты сама не своя. – Белозерцев с укором смотрел на жену, жуя на ходу бутерброд с колбасой. – Ладно, грей ужин.

– Я уже много лет сама не своя, – тихо ответила Лида, но муж уже ушел.

Из комнаты доносился громкий звук футбольного матча.

Мысль о побеге пришла двадцатого апреля, в годовщину смерти мамы. С утра Лидия отправилась в райцентр, сначала в церковь, потом на рынок. Повез ее Володя – личный шофер Белозерцева. Ближе к обеду выехали обратно в поселок. Но на полпути раздался звонок, после которого Володя, бегая глазами по обшивке салона, вспомнил о каком-то важном поручении Николая Павловича. Возвратились обратно, чтобы забрать на почте тугой пакет тюремных писем, которые обычно доставлял почтальон. Лидия Сергеевна внутренне сжалась – неужели ее рассекретили?

Письма Василенко теперь уходили дважды в неделю. Роман бурлил, приближаясь к кульминации. Белозерцева потеряла бдительность и однажды оставила стопку листов на кухонном столе. Вдруг Николай увидел их? Как теперь объясниться? Что сказать?

Но тревожилась Лидия Сергеевна не о том. Истинная причина была до слез банальной. Когда они с Володей заносили пакеты с покупками в квартиру, вдруг повеяло ландышем. Тонкая душистая волна коснулась щеки Лиды и растворилась за спиной. Тапочки стояли носками к двери, а не наоборот, как оставляла Лида. Дверь в ванную была приоткрыта, полотенце валялось на полу. Муж вышел из комнаты, свежий и довольный, завязывая на ходу галстук гражданского костюма.

– К Семибратову вызвали, – пояснил он замершему на пороге водителю. – Сейчас и поедем.

– А ты все в трудах и в трудах, аки пчела, – ласково заговорил Николай, торопливо чмокая жену в щеку. – Что празднуем? – спросил, взвешивая на руке тяжесть пакета.

– Маме четыре года, – выдавила Лида в глухую спину, застрявшую на миг в дверном проеме.

– А-а-а, ну ладно. Вечером буду.

Хлопнула входная дверь. Лидия медленно, ощупывая стену, побрела в спальню. Широкая, крытая атласным покрывалом кровать, достаточно просторная для того, чтобы в ней спали порознь, не касаясь друг друга, два давно ставших чужими человека, высилась брачным надгробием посреди комнаты. Лида механически выдвинула верхний ящик тумбы – среди вороха мужских мелочей лежала блестящая заколка с застрявшей в ней тонкой каштановой нитью.

Выходит, все так и есть. Намеки сослуживиц, косые взгляды дежурных, а она – Лидия Белозерцева – упрямо не замечала их, считая себя выше тюремных сплетен. Или не желала замечать? С удивлением Лидия Сергеевна не обнаружила в себе ни жгучей обиды на мужа, ни ревности, ни горечи обманутой любви. Думать об измене было противно и вместе с тем облегчительно – ведь теперь у нее появился веский повод уйти. Вот только куда?

«Куда теперь?» – думала она, стоя возле окна. Дома ее никто не ждал, но дом был, хоть и далекий, – и этого достаточно, чтобы к нему стремиться. А здесь – лишь временное общежитие для отчужденных, оторванных от мира людей. Одно слово – тюрьма.

За что же цеплялась она все эти годы? За статус замужней женщины, доставшийся ей на четвертом десятке? За слепую надежду иметь детей, угасшую вместе с чахлым подобием любви? За расстояние в тысячи верст, оправдывающее ее отсутствие там, где ей надлежало быть? За чувство вины перед матерью, к которой приехала лишь за день до смерти, фактически убив ее «по неосторожности»? Щит объективных причин, неодолимых обстоятельств, которым она защищалась всю жизнь, на поверку оказался не прочнее картонки. Но теперь ничто не держало ее здесь...

В день объявления амнистии на стенде колонии вывесили списки освобождаемых. Такие же разослали во все службы, включая кабинет цензора. В перечне фамилий Белозерцева нашла Василенко А.П. Срок ему сократили на треть, датой освобождения назначили 11 июня. Значит, через пару недель история будет окончена. Лидия нисколько в этом не сомневалась, она чувствовала – развязка близка.

Вернувшись домой с новыми главами в конверте, Лида, не включая света, прошлась по квартире, в которой прожила девять лет. Щуплый, сумеречный свет заложил усталые тени в комнате, казавшейся сейчас грубой декорацией к посторонней жизни. Все здесь так и осталось чужим – тихие кресла, бокалы в серванте, низкая, будто вбитая в пол мебель. Лидия распахнула шкаф, но вечер уже сгустил краски – одежда темнела в платяном саркофаге понуро и обреченно, ссутулив плечи, пригнувшись под грузом воспоминаний. Поколебавшись, Лида захлопнула дверцу и пошла на кухню готовить ужин. Она не уедет, пока не дочитает рукопись Василенко.

Последнее письмо попало к ней в руки за день до освобождения.

«Мама, здравствуй! Объявили амнистию, через три дня я буду дома. Так что это письмо, скорее всего, получу сам. Встречать меня не надо...» – Лида не стала дочитывать. Забрала домой вместе с последними главами.

Времени было в обрез. Чемодан она собрала еще вчера и спрятала под кроватью. Ничего не стала брать – кое-что из одежды, несколько книг, термос и кружка – вот и весь багаж. Билет до Каменки лежал в сумочке вместе с документами и зарплатой за май. С Николаем Лида решила объясниться запиской – так спокойнее. И заявление об уходе оставит ему же – зачем сор из избы выносить? Он все устроит.

Надо было как-то пережить сегодняшнюю ночь, не выдать себя. Но Николай ночевать домой не пришел, известив запоздалой эсэмэской о срочной командировке в Барнаул. Участь Лиды была предрешена.

Оставалось одно – дочитать рукопись. Дрожащими руками она развернула листы, но они оказались пусты. Просто белая бумага, аккуратно сложенная по размеру конверта. Лида бросилась перечитывать письмо Василенко матери, но ничего интересного там не обнаружила. Отдельно от письма и белых листов, выпала записка:

«Здравствуй, мой добрый читатель!

Я понимаю твое замешательство, когда вместо развязки – чистые листы и никаких точек над «i». Но ведь эти точки ты можешь расставить сам? Эпилога не будет. Случится завтрашний день, который – даже один! – может изменить все последующие. Можно ли вернуться в прошлое? Нет. Но можно вернуться в настоящее! Лишь бы это было стоящее настоящее. Без картонных щитов, привычного холода и пустых иллюзий...»

Всю ночь Лидия не сомкнула глаз. А утром сняла с руки кольцо, придавила ключом записку для Николая и, тихо притворив за собою дверь, отправилась в свое настоящее.

В тот же час из ворот колонии вышел неприметный человек в темной не по сезону куртке и, вскинув рюкзак на плечо, пошел к ближайшему полустанку.

На перроне Лида увидела грубо крашеный синим почтовый ящик с паутиной у прорези и сунула в него освобожденное от чистых листов письмо. Издали за ней наблюдал странный тип с залысинами.

Василенко и Белозерцева ехали в одном поезде, десять километров вдвоем, одни в пустом вагоне. Они возвращались домой. На свободу. В настоящее.

Черновик

Лето, наверное, никогда не наступит. Симеиз вымок насквозь от дождей, от тяжкой сырости, будто это вовсе не черноморский курортный городок, а какой-нибудь мрачный Копенгаген.

Ирина Витальевна сидела на террасе рыбного ресторанчика, где ее знал уже весь персонал, включая официанта Мози – студента-нигерийца, подрабатывающего здесь во время летних каникул. Ирина Витальевна обслуживалась всегда только у него, не упуская возможности попрактиковаться в языках.

– Как обычно капучино? – белозубо улыбаясь, спросил Мози на английском.

Он был горд предпочтением богатой клиентки, оставляющей щедрые чаевые.

– Да, Мози. Только в этот раз добавь в чашку десертную ложку коньяка, – попросила Ирина. – И смотри не перепутай: не чайную, не столовую, а десертную! Понял?

– Будет сделано! – ответил Мози и скрылся в дышащей искусственной прохладой глубине зала.

Ирина Витальевна рассеянно кивнула и принялась рассматривать затянутую туманной пеленой морскую даль. Она приехала в Крым, чтобы немного прийти в себя после изнурительного развода с выматывающей перепиской и чередой судов. Итогом она осталась довольна, но сил потратила больше, чем ожидала. Турбин оставил ей четверть акций своей компании и дом в Карловых Варах, который хоть и нуждался в ремонте, но сулил безбедную, праздную старость среди целебных источников и истинных аристократов. Свой маленький, но живучий бизнес Ирина Витальевна переводила на дистанционное управление. Уже сейчас она могла отлучиться хоть на неделю, хоть на две – все работало без нее как часы. Пришлось, правда, сменить троих управляющих, но четвертый – Глеб – оказался вполне достойным. Не ленился, не воровал. К тому же был холост и хорош собой. Если бы не он, Ирина не сидела бы сейчас за чашкой капучино с коньяком и не смотрела бы на горизонт, который все еще дымился сердито и угрюмо.

Отдыхающих в этом году было мало – то ли погода помешала, то ли охватившая полмира пандемия. Но Ирине Витальевне не было до этого никакого дела. Она перебирала в уме свои регалии и достижения, ища в них опору и утешение. Сравнивала себя с подругами, зачисляя очки в свою пользу. Ирина Витальевна понимала, что ее жизнь, сотворенная ею самой, собранная по крупицам, сложенная по кирпичикам, по всем параметрам удалась – и сомневаться нечего! Наверное, могло бы быть еще лучше – ведь нет предела совершенству – но она к совершенству не стремилась. С каждого из трех мужей Ирина получила приличную компенсацию за утраченную молодость. Сына определила в Болонский университет. Дочь выдала замуж за английского лорда. Чего еще желать на пятом десятке?

По бульвару мимо Ирины, постукивая тросточками, прошла пожилая пара. Он – в соломенной шляпе с громоздким черным зонтом, она – в затейливой прическе из воздушных, невесомых волос. Женщина засмотрелась на стариков, представляя, смогла бы она вот так доживать свой век? Ходить, опираясь на нетвердую руку спутника, укладывать выбеленные, пушистые пряди в замысловатые кудели – зачем? для кого? Она увлеклась и не заметила подкравшегося сзади человека – прохладные ладони легли на ее глаза. Нет, Мози не мог позволить себе такой вольности. Приехала Ирина сюда одна, причем скрытно. Тогда кто? Возмутиться? С негодованием откинуть незнакомые руки? Женские или мужские? – любопытство заставило ее немного помедлить.

– Иришка-мышка везде торопыжка! – раздалось из-за спины.

Так ее могла называть лишь Томка Шуйская, с которой они сидели в школе за одной партой. Ирина резко обернулась, отбросив прохладные руки. Так и есть – перед ней стояла бывшая одноклассница, узнать которую стоило немалых трудов. Бесформенный сарафан, раздавшиеся бедра, нелепая сумка с бахромой. Лицо неухоженное, без намека на макияж. Только собранные все в тот же хвост волосы и вечно ликующие не по делу глаза. Собственно, по глазам и хвосту Ирина Витальевна и узнала Шуйскую.

Они не виделись больше двадцати лет, не считая встречи одноклассников, на которую обе опоздали и просидели за общим столом с полчаса от силы. Ирина Витальевна помчалась в аэропорт, чтобы лететь в Копенгаген, а Томка забирать из садика Костика.

Они никогда не были близкими подругами, но что-то заставляло их приятельствовать. Общая парта – исключительно из-за зрения. Обе носили очки, только Тамара страшные стариковские, доставшиеся, видимо, от бабушки, а Ирина – модные, в тонкой оправе, а потом и вовсе перешла на линзы. Кроме звучной фамилии в Томке не было решительно ничего аристократического. Она никогда не отличалась ни вкусом, ни манерами, ни кругом общения. Смеялась громко, невпопад, мечтала неистово и всех вокруг жалела.

– Иришка, что ты здесь делаешь? – удивилась Томка, разглядывая подругу детства. – Ух, и шикарная же ты! – Она подняла руки Ирины, словно собираясь с нею вальсировать.

– То же самое я хотела спросить у тебя, – ответила Ирина Витальевна, затрудняясь выбрать манеру и тон беседы.

– А, да я тут сейчас живу! – беспечно махнула рукой Томка в сторону бульвара. – На Приморском, 24 – знаешь, где это? Приходи в гости!

– Погоди, ты ведь жила в Ростове?

– Ну, правильно, я там и живу! Только на лето приехала с Вадиком сюда. Мы комнату снимаем. Он у меня художник, пишет морские этюды, а я вот это. – Она достала из сумки испещренные круглым ученическим почерком тетрадные листы. – Черновик.

– Что же это будет? Бестселлер всех времен и народов? – ухмыльнулась Ирина, бросив небрежный взгляд на ворох никчемной бумаги.

– Не знаю, что получится, – пожала плечами новоявленная писательница. – Помнишь, Нина Петровна говорила, что сочинение – это не мой конек?

– Извини, не помню.

– Неважно. Я и сейчас не уверена, что это мое. Но знаешь, когда я пишу – просто улетаю!

– Куда ж ты улетаешь? – Ирина Витальевна смотрела на Томку, и не могла поверить, что они ровесницы.

– Туда, о чем пишу! – Та мечтательно закатила глаза. – Я будто бы путешествую.

– А что, на обычные путешествия денег нет?

Налетевший ветер надул парусом Томкин сарафан, а потом хлестнул его обратно. Выцветшая, в желтый горох материя облепила живот – круглый, тугой, с выпирающим пуговицей пупком.

– Боже, Томка, ты что беременна? – всплеснула руками Ирина.

– Ну да, – залившись краской, призналась Тамара. – От Вадика. Поздновато, конечно...

– Это твой новый муж, что ли? А как же Игорь?

– Нет, Вадик мне не муж еще, но как только родится ребенок, мы распишемся. А Игоря я похоронила четыре года назад.

– Ох, прости. Не знала, – смутилась Ирина.

– Да ничего, я уже привыкла.

– Костик вырос – лет двадцать ему?

– Двадцать два. Сам отец уже! Вот, дядя будет младше племянника. – Томка смущенно погладила живот. – Да что мы все обо мне да обо мне, лучше о себе расскажи! – Глаза ее снова вспыхнули девичьей радостью. – Ты такая красивая! Всегда лучше всех была! И умнее всех!

Ирина Витальевна смерила одноклассницу долгим взглядом. Есть ли смысл рассказывать ей о своих достижениях? Поймет ли? Оценит? Что она понимает в этой жизни? Одета кое-как, за собой не следит. Как всегда, витает где-то в облаках. Ни денег нет, ни мужиков нормальных. А теперь еще и возраст в нагрузку.

– Чем ты занимаешься? – подсказала Томка.

– Бизнесом, – сдержанно ответила Ирина.

– Ух ты, как здорово! Но ты всегда отличалась от всех нас. Была самой лучшей в классе!

– Да что ты заладила: лучшая, лучшая.

– Но ведь ты и вправду лучшая! – не сдавалась Томка, хлопая белесыми ресницами.

Ирина Витальевна принужденно, под напором Томкиного энтузиазма, рассказала о своих успехах, о международной премии, о дистанционном управлении и удачной оптимизации предприятия. Чем больше она говорила, тем глупее делалось выражение лица Шуйской. Ирина поняла, что мечет бисер, что их жизни настолько далеки друг от друга, что понять хотя бы десятую долю услышанного Тамара просто не в состоянии. Но восторгалась она так бурно, что в какой-то момент Ирина Витальевна усомнилась в ее душевном здоровье. В самом деле, нельзя же так по-телячьи радоваться успехам бывших одноклассников (если, конечно, твои собственные успехи не превышают их многократно). «Успехи» Шуйской говорили сами за себя: пупок в сорок с лишним лет, сомнительный сожитель-художник и, как всегда, ветер в голове.

Явился Вадик – щуплый, жилистый мужичок в полотняных тапочках, совсем не похожий на художников, которые обыкновенно ходят в свободных, заляпанных краской блузах, носят бархатные береты и влюбляются в роскошных натурщиц. Не было у Вадика ни берета, ни блузы, а Томка на натурщицу не тянула и в молодости.

– Вот, познакомьтесь, моя школьная подруга Ирина, а это мой Вадим, – защебетала Томка, кружась между ними ситцевым волчком.

– Здравствуйте, – бесцветно произнес художник, не вдохновившись ни красотой Ирины, ни ее тугим кошельком. – Ну что, пошли домой? – обратился он к Томке.

Ирину Витальевну задело равнодушие художника. Еще больше кольнуло, когда тот заботливо поправил прядь Томкиных некрашеных волос, нежно коснулся живота.

– Вы сегодня что-нибудь писали? – властно спросила она, отпивая глоток капучино с коньяком.

– Да, несколько этюдов сделал, – удивился неожиданному интересу Вадим.

– Покажите!

– Прямо здесь?

– Прямо здесь! – потребовала Ирина. – Мози! – крикнула она в сторону открытой двери.

Тотчас у стола появился чернокожий официант и спросил по-английски, что желает мисс. Кроме Ирины его никто не понял.

– Сделайте так, чтобы мы могли посмотреть картины! – приказала Ирина Витальевна.

Мози принялся суетливо расставлять стулья под холсты. Потом опустил полог, чтобы было лучше видно, принес прохладительные напитки на всех.

Вадим достал из этюдника несколько еще бугристых акварелей и начал расставлять на стульях. Листы соскальзывали, Томка подставляла под них все, что попадалось под руку – солонки, перечницы. Наконец, импровизированная галерея была выставлена на обозрение одной единственной зрительницы.

Акварели были посредственными. Пожалуй, только одна из них заслуживала внимания. Картина была вовсе не с морем, а с дождем в раскрытом окне. Прошитая упругими стежками дождевых струй, пробитая гвоздиками капель, пропитанная невидимыми слезами, она была насыщена влагой и безотчетной тоской. Ее и пожелала купить Ирина Витальевна.

– Сколько? – спросила она, небрежно ткнув в нее пальцем.

– Вы хотите ее купить? Но работа еще не закончена.

– Неважно. Я куплю незаконченную.

– Тридцать евро. Но может быть, заберете ее завтра, я смогу дописать?

– Вот, возьмите, сдачи не надо! – Ирина положила под пепельницу купюру достоинством 100 евро. – И подпишите! Вы ведь славы желаете? – отчего-то разозлилась она.

– Я незаконченные работы не подписываю, – нахмурился Вадим.

– Что, и за 100 евро не подписываете? Да вы за 100 евро должны быть готовы пустые холсты подписывать.

– Извините, я не готов, – глухо произнес художник и стал складывать акварели обратно в этюдник.

– Ладно, я согласна без автографа. – Ирина Витальевна схватила этюд с дождем в окне и впилась глазами в сырые разводы.

Интересно, где же писалась эта картина? Наверное, на Приморском бульваре, 24, куда звала ее в гости непутевая Томка. А когда? В один из тех пасмурных дней, которые Ирина Витальевна провела на этой террасе? Или раньше? О чем думал автор, когда работал? Или о ком? Неужели о Томке? Тоже мне, Муза брюхатая.

Пока Ирина Витальевна рассматривала незаконченную картину, лед плавился в кувшине с ежевичным морсом, а Мози стоял навытяжку возле ее стола, Вадим с Тамарой тихо ушли.

Под стулом белел выпавший из общей кипы лист Томкиного черновика. Бумага намокла, все буквы слились, и разобрать что-то было практически невозможно. Да и что путного может написать Томка? Ирина все же подняла размокший лист, но кроме разрозненных слов «вдруг», «и теперь», «в морской дали»... ничего не смогла прочесть.

Небо неожиданно расчистилось. Тугое, как Томкин живот, солнце, раздвинув пелену дождя, озарило мир. Оно улыбалось, так же наивно и лучезарно, как и Томка. Без повода и невпопад. Ирина Витальевна отложила неоконченную картину и беззвучно заплакала...

______________________________

Впервые в «Петровском мосте». А. Даль – член Союза писателей России, преподаватель филфака ВГУ. Живет в Воронеже


Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных