Пт, 23 Октября, 2020
Липецк: +8° $ 77.96 91.30

Анатолий Рощупкин. Забытая повесть

08.07.2020 13:05:39
Анатолий Рощупкин. Забытая повесть

Они легли на поле боя,

Жить начинавшие едва.

Чтоб было небо голубое,

Была зелёною трава…

Р. Казакова

Часть первая

Встреча с прошлым

Навещая малую родину, много раз проезжал в автомобиле через село Яковлево, что в Тербунском районе Липецкой области. Мелькали знакомые домишки, убегали назад белоснежные стволы берез. А вот и большая впадина, где притаился тенистый пруд в зарослях камыша, а справа на высоком бугру – знакомый кирпичный дом, куда в далекой молодости доводилось заезжать.

В доме этом жил крепкий, уверенный в себе мужик по фамилии Колесников. Звали его то ли Иваном, то ли Петром… Много времени прошло с тех пор.

Колесников любил читать районную газету «Маяк», в которой я тогда работал корреспондентом, изредка публиковал и свои стихи, рассказы. Колесникову они нравились. Как-то зашел в редакцию, чтобы познакомиться со мной лично. Познакомились. Слово за слово – гость взял да и пригласил меня к себе в Яковлево. На выходные он приехал в Тербуны за нами с женой на своей 21-й «Волге»…

В Яковлево, угостившись разносолами, ходили с ним на рыбалку, рассуждали о жизни. Колесников любил поговорить. С ним было интересно. Ненавязчивый сельский мужик вызвал у меня неподдельный интерес, и я даже подготовил после встречи с ним большую статью о проблемах деревни. Колесников и пахал, и сеял, и животноводством занимался. Недалеко от его дома стояло несколько ульев…

Как-то к нам, сидящим с удочками на берегу пруда, подошел невысокий, сухощавый, похожий на подростка мужчина.

– Клюет? – поздоровавшись, спросил он, присаживаясь на траву.

– Пока похвалиться нечем, – ответил Колесников. – А ты что, Яковлевич, без формы-то? Выходной у тебя что ли?

– Выходных у меня не бывает, – вздохнул собеседник, – в отпуске я.

– Так поехал бы куда-нибудь, – сказал Колесников, – ведь ты у нас герой войны, тебе-то любую путевку выделят…

– Никуда я не хочу ехать, – Яковлевич закинул руки за голову, – куда ж от такой красоты меня понесет! Тоже вот хочу порыбачить, в лесополосу за грибами сходить…

Он поднялся и легко, по-мальчишески пошел в гору.

– Вы что-то путаете, – сказал я, не отрывая глаз от уходящего человека, – какой же это герой войны, если ему не больше сорока пяти?

– Да, вы почти угадали, – отозвался Колесников. – Сорок шесть недавно исполнилось. Дело в том, что Яковлевич пацаненком на фронт пошел. Сыном эскадрона был, медали имеет… А теперь участковым у нас работает…

Так я впервые узнал об Иване Яковлевиче Пахомове, герое этого повествования.

* * *

Прошло много лет. Я давно жил в Ростове-на-Дону. В Тербуны приезжал во время отпуска проведать родных, повстречаться с друзьями, заехать в редакцию «Маяка».

Недавно, проезжая через Яковлево, краем глаза увидел там за домом, на косогоре, старый сад, а за садом – могильные кресты. Защемило в груди. Не там ли лежит мой знакомый? Свернул на проселочную дорогу, и вот он – погост. Возле покосившихся, давно некрашеных деревянных ворот сидели на траве две старушки и, словно два воробушка, ворковали о своем.

Поздоровались. Поинтересовался у них о Колесникове.

– Это который Ванька, что ли? – спросила белесая бабушка с кривой палкой в руке. – Да мы и сами не знаем. Как пришел из тюрьмы, дом продал и уехал куда-то. Разве знать!

Оказалось, мой давний знакомый… застрелил свою жену. Отсидел все от звонка до звонка.

– За что же он ее? – спросил я, вспоминая розовощекую женщину в ярком платье, с красивым крестьянским лицом, которую видел в доме Колесникова.

– Говорят, ревновала она Ваньку, хоть мы ни разу шума на их дворе не слышали, – ответила старушка в вязаной желтой кофте.

– Болтовня это все, – вмешалась белесая, – Ванька путевый был, всегда трезвый, работящий, это она хвостом вертела перед приезжими шоферами, вот и не сдержался он…

– Да, дело неважнецкое. – Я вздохнул.

Ломает людей жизнь. Даже здесь, в благословенных сельских местах, где шумят березы и ветер с поля доносит шум тракторного мотора, где «тихая родина» помогает человеку остаться человеком даже в самые тяжелые моменты жизни.

– А участковый Иван Яковлевич жив? – спросил я у старушек.

– Нет, мил-человек, уж лет десять как помер. Да вон его могила, слева от кривой березки. – Бабушка в желтой кофте встала и, тяжело опираясь на костыль, заковыляла по аллее. Следом поднялась и ее подруга…

– До свиданья, – сказал я им вслед.

Они как по команде обернулись, посмотрели на меня и, ничего не ответив, пошли дальше.

Было тихо. Под легким ветром летели потускневшие листья. Лишь далекий лай собак напомнил, что здесь рядом живут люди… Старухи уходили, и чем дальше они уходили, тем сильнее грусть сдавливала мое сердце… Почему? Отчего? Ведь все шло как надо. Они прожили большую жизнь и теперь… уходили. Как ушел Иван Яковлевич, как и сам я уйду однажды.

Шагая к могиле Пахомова, до мельчайших подробностей вдруг вспомнил те уже далекие семидесятые годы прошлого века. Ведь мне удалось с ним подружиться, написать о нем очерк, а потом и документальную повесть.

Мы познакомились однажды вечером в Тербунском райотделе милиции, куда он приехал из Яковлево на дежурство. Тогда я писал серию очерков об оперативной работе РОВД и зашел согласовать текст с начальником. Но, увидев Пахомова, я вспомнил о его боевой биографии и, представившись, попросил рассказать о себе.

– Нашли же вы время, – чертыхнулся Пахомов, берясь за трубку телефона, затрещавшую на милицейском столе.

Через минуту Иван Яковлевич освободился и в упор поглядел на меня своими маленькими серыми глазами.

– Что рассказывать-то? Катаев уже написал про нас, военных пацанов. Лучше не напишешь…

Я кивнул:

– Все это так, но…

– Что но? – Иван Яковлевич, маленький, худой, встал из-за стола. Под светом электрической лампочки на каждом из его погон сверкали четыре маленькие блестящие звездочки. – Не хотел бы возвращаться в прошлое. Нет у меня желания душу бередить.

Откровенно говоря, я тогда немного обиделся, тут же закатил ему лекцию о важности рассказов о войне для читателей, о долге фронтовика и еще о чем-то, уже не помню.

Пахомов чутьем уловил, что от меня ему не отвертеться, а может быть, вспомнив мои дружеские отношения с его начальством, вздохнул и сказал:

– Ладно, пока телефон молчит, задавайте ваши вопросы. И сел на свое рабочее место.

Но поговорить в тот вечер не удалось. Пахомов рассказывал скучно, так что я и полстраницы не исписал в своем блокноте. Иван Яковлевич, чувствуя, что ничего не получается, вдруг сказал:

– Вы же были в Яковлево? Во всяком случае я вас видел на рыбалке с Колесниковым… Вот и приезжайте ко мне в гости, раз такое дело…

– Когда? – У меня загорелись глаза.

– Да хоть завтра утром, после моего дежурства. Только у меня мотоцикл. До автомобиля еще не дорос.

Помню, как на другой день мы ехали с ним на его гремучем «коне». Он за рулем, я в люльке. Дорога туда были ой-ей-ей и, когда доехали, я еле вылез из своего лежбища. Меня покачивало.

Пахомов усмехнулся, заглушив мотор, повел к дому.

Была осень. В высоком небе к югу тянул журавлиный клин, и Пахомов засмотрелся на него, на миг забыв обо мне. Где-то рядом тракторы пахали землю под озимые, в низине ходили коровы, стайка ребятишек вприпрыжку бежала из школы…

Я смотрел на Пахомова и думал: вот за все это и воевал он в свои детские годы, за эту сельскую благодать, за этих пацанов, за гогот гусей на темном пруду, за гул тракторных моторов на осеннем поле.

Что еще помню? Дома в тот раз у Ивана Яковлевича никого не было. Мы сидели с ним за большим дубовым столом, пили не только чай, закусывали салом с луком, а потом он рассказывал и рассказывал, а я до боли в пальцах нажимал на шариковую ручку…

* * *

На кладбище вдруг запела какая-то птица. Засвиристела, защелкала. Я невольно вздрогнул от этих звуков, подумал: не душа ли Ивана Яковлевича подает мне сигналы…

Тогда, в молодости, я долго возился с повестью о нем, а когда завершил, сразу понес ее редактору. В прошлом хороший газетчик, но уж давно ничего не писавший, он повертел мои листки, по диагонали пробежал глазами несколько из них и сказал:

– Ты это в своем собрании сочинений опубликуешь, а мне давай заметки о севе озимых и вывозе навоза на поля.

Разговор о судьбе повести был закончен. Тем не менее, когда я показал ее в липецкой областной молодежной газете «Ленинец», ее напечатали в десяти номерах. Конечно, с сокращениями.

Что еще сказать? Та поездка на кладбище, на могилу Ивана Яковлевича, всколыхнула во мне былое, напомнила об уходящем времени. А еще я подумал о 75-летии Великой Победы. И задал себе вопрос: а почему не вспомнить ту, мою самую первую повесть о мальчишке в солдатской шинели?

Почему-то там, у могилы, я вспомнил рассказ Ивана Яковлевича о том, как он получал медаль «За отвагу». Было это уже в Польше.

Вручать награду приехал генерал, командир дивизии. Рядовой кавалерийского эскадрона Иван Пахомов получал свою награду вместе с сержантом Витькой Дацкевичем, тоже пятнадцатилетним парнишкой из Белоруссии, сыном стрелкового полка. Когда закончилась церемония, генерал позвал ребят в блиндаж командира на торжественный ужин.

– Выпивать вам рановато, – улыбаясь сказал генерал, полный одышливый человек в годах, – а вот поесть – пожалуйста.

Затем спросил о доме, поинтересовался, кем собираются быть после войны.

Генерал выпил с офицерами полка и, слушая мальчишек в солдатском обмундировании, вдруг нахмурился, начал тереть глаза, из которых покатились слезы.

– Простите нас, мальчики, – сказал генерал и, не стесняясь, вытер глаза платком. – Простите, что допустили мы такое: вы, дети наши, здесь на фронте, под пулями и снарядами… И сколько уже погибло вас, дорогие! Нет нам за это прощения!

Генерал встал, допил водку из алюминиевой кружки и поцеловал в макушки ребят, сначала Витьку, потом Ваню. Оборотившись к командиру полка, генерал уже твердым голосом сказал:

– Приказываю в течение недели отправить обоих в суворовское училище. Об исполнении доложить!

И твердым шагом вышел из блиндажа.

…Тогда, на могиле Ивана Яковлевича, я решил вспомнить ту повесть о нем. Дать ее без всяких купюр и дополнений. Это будет моей данью памяти замечательному русскому мужику, очень похожему на другого мужика – великого Василия Макаровича Шукшина в роли Лопахина из фильма «Они сражались за Родину». Мысль об этой схожести пришла еще тогда, когда Пахомов был участковым милиции.

Глядя на могилу Ивана Яковлевича, на покосившийся крест, на бугорок, заросший густой травой, я вспомнил стихи еще одного великого художника России, Николая Рубцова: «До конца, до тихого креста пусть душа останется чиста…»

Спасибо тебе за все, Иван Пахомов! Спи спокойно.

Часть вторая

Полынь сорок первого года

– Ванятка, Ва-нят-ка!

Голос Николки дрожит и рассыпается по широкой глади реки. Ваня оборачивается и ложится на спину. Сразу стихает шум воды, лишь слышно как сердце стучит в груди. Ваня медленно плывет к берегу, заросшему густым орешником и чуть выше – сосновым молодняком. Вскоре ноги касаются илистого дна.

Мальчик, устало пошатываясь, выходит из воды, садится на огромный рыжий валун и, прикрыв глаза от солнца, смотрит на противоположный берег. Там, едва различимый, ходит брат, Николка. Видать, испугался, думает Ваня, что утону. И ему становится радостно от того, что братишка волновался за него.

Отвык Ваня от ласки. Отвык давно, с тех пор, как умерла маманя. Отец хоть и не злой человек, да не мог найти стежку к душе сына. А может, не до того ему было...

Ваня растянулся на валуне, солнце щекочет его мокрую загорелую спину. Он вспоминает, как после смерти матери отец поехал в Донбасс. Младшего Кольку оставил сестре, а его, Ваню, с собой взял. Жили в общежитии. Отец с утра до ночи в шахте. Работать Яков Иванович умел. Вскоре вчерашний крестьянин стал стахановцем. Все шло неплохо, да вдруг несчастье: в забое авария случилась – отец ушиб позвоночник. Дали ему группу инвалидности, и поехали отец и сын Пахомовы домой, в родное село Яковлево.

Приехали. Дед Ванюха, тогда еще был жив, обрадовался.

– Нечева от дома отбиваться, – говорил дед, помогая распаковывать вещи, – а то вся хозяйства без присмотру зачахла...

Дед вскоре умер. А через год отец привел в низенькую пахомовскую избенку статную, еще не успевшую увясть женщину.

– Вот, значит, Ванятка, маманя тебе будет, – чуть смущенно сказал отец. Крякнул, потер рукой переносицу и добавил: – Матерью, значит, зови ее.

Ваня искоса посмотрел на рослую, с цыганским лицом, женщину, представил рядом с ней свою тихую русоволосую маманю, и слезы навернулись на его глаза. Он выбежал из хаты и до самого вечера бродил по степи.

– Ва-нят-ка! – доносится с того берега. Маленькая фигурка подпрыгивает и машет руками: – ...Ыви... уда...

– Фу ты, – недовольно бурчит Ваня, – раскудахтался. – Он вновь заходит в воду, и, ощущая прохладу илистого дна, плывет назад.

* * *

– Отец приехал с базара? – спрашивает Ваня, выходя на берег.

– Приехал. Ой, что скажу! – Колька задохнулся от нетерпения. – Отец сказал, что война нонче началась. Немцы, говорит, через границу нашу поперли.

Побежали домой. Отец сидел в саду на старом полусгнившем пне, опустив голову и как-то странно, безжизненно скрестив руки на коленях. Вокруг него на траве сидели соседи. Лица у всех были словно каменные.

– А все равно не победить Гитлеру нас, – запальчиво тряхнул чубатой головой Ванька Чернышев, быстроглазый коренастый паренек, года на три старше Ванятки, – наши им как дадут, как турнут...

– Как бы там ни было, – сказал отец, – кровь проливать придется и умирать.

Слова его прозвучали среди знойной тишины летнего сада так неожиданно, что мысль о чьей-нибудь смерти показалась Ване дикой и неправдоподобной.

...А через два дня отец уходил на войну. Многие мужчины села направлялись на станцию Тербуны. Их провожали женщины, ребятишки. Скрипели телеги. Там – бабий рев, там – гармошка заливается...

Яков Иванович шагал молча, искоса поглядывая на Ванятку и Николку. Ребята, крепко ухватив отца за руки, старались не отстать, обдирая босые ноги по застоялому ковылю. Мачеха шла сзади, причитала:

– Ох, Яша, ох, погибнешь там, убьют тебя паразиты... На кого кидаешь!

– Ты чего каркаешь, Ленка? – кричал с повозки изрядно подвыпивший, тоже мобилизованный Никита Чернышов. – Ат-ста-вить!

– Чего-чего, долго голову там потерять-то?

– А главное дело, чтоб руки были целы и все, что ниже, – смеялся Никита, – а голову собьют – Яков ее под мышку – и к тебе воротится...

На косогоре пыльно. Легкий июньский ветерок принес с цветущих полей запах чабреца и мяты, за дорогой трава поднялась густая. Полынь разрослась за околицей. Отец остановился, положил руки на плечи Вани. Посмотрел в глаза синей печалью, пригладил натруженной мозолистой рукой вихрастую головку сына, под другую руку Николка подвернулся.

– Живите мирно, – полуобернувшись к Елене, глухо сказал Яков Иванович. – Береги детей. Вернусь, все будет хорошо.

Он нашел в себе силы улыбнуться и, поправив мешок за плечами, прихрамывая, зашагал вслед за товарищами.

Елена смахнула слезу, сдавленно прошептала:

– Ой, убьют, убьют! Ведь скрыл в военкомате, что инвалид. Не взяли бы...

* * *

Дни тревог, дни ожидания. Черной полосой прошла война по судьбам односельчан. Горестно заламывали женщины руки, получив похоронку на сына, брата, мужа. Выгонит утром за околицу колхозных коров Ваня Пахомов и невольно прислушивается к плачу по убитым. А как там отец, думает мальчик, писем уж давно не было. Жив ли?

Летом сорок второго фронт приблизился к Тербунам. По ночам всполохи огня были хорошо видны в Яковлево. От орудийного гула дрожали окна низеньких хат. Но немцев в село не пустили. Насмерть стал за околицей седьмой кавалерийский корпус.

Жители почти все покинули село. Уехала и мачеха, оставив Ваню и Николку на тетку.

Однажды погожим днем решили мальчики сбегать на пруд. Забрались на косогор и плюхнулись в душистую траву. Косить уж пора. Да кому сейчас это нужно? Вон и старый пруд зарос, и гуси на нем не кагакают. И в деревне тихо.

Братья идут по берегу пруда, почти с головой скрываясь в прибрежной осоке. Прохладно, под ногами чавкает болотистая почва.

– А давай прям здесь скупнемся, – говорит Колька.

Он устал идти по осоке – жесткая трава врезается в босые пятки.

– С-стой, – Ваня присел на корточки, – стой же, тебе говорю... Колька недоуменно вертит вихрастой головой и садится следом за братом в илистую пойму косяка.

– Вон, видишь? – говорит Ваня шепотом и указывает в сторону леса.

Колька тянет хилую шею из замызганного воротника и видит, как через опушку быстро перебегают фигуры вооруженных людей.

– Немцы, – говорит старший брат, – десант или разведка. Про них вчерась кавалеристы в саду казали.

– Ой, а что ж делать-то, Ванюшка? – хнычет Колька. – Они прям к пруду валят. Постреляют ведь...

– Не реви. Давай по косяку двигай к плотине. Тут близко. Там орешник густой, схоронишься.

– А ты-то?

– Я к нашим подамся, сказать им надо про фрицев.

Проследив взглядом за братишкой, который, озираясь и оглядываясь, по грудь в воде спешит к плотине, Ваня неслышно ныряет в зеленоватую прохладу пруда. Всего год назад не было тревог, войны, и он просто купался и загорал здесь. Теперь же Ваня спешит переплыть пруд не для того, чтобы удивить Николку. Он торопится к своим, русским солдатам, которые ничего не знают о грозящей опасности. Кажется, никогда так быстро не плавал Ваня. Только бы успеть!

...В старом саду стоят пушки, а рядом на лугу пасутся боевые кони. Звуки трехрядки, привычная суета возле штаба.

Ваня едва добрел до дома, на траву присел.

– Что-то ты такой загнанный, дитятко? – Щеголеватый старшина Носов наклонился над Ваней.

– Там, за прудом, немцы, – никак не может отдышаться мальчик, – много их...

– Вот это ты новость принес! – Старшина так крутнулся на месте, что остро отточенные шпоры на его сапогах чуть ли не пополам развалили муравьиную кочку. Он метнулся к избе. Минута – и выскочил на крыльцо коренастый старший лейтенант Перцев. Крикнул приказ. Полетел эскадрон за околицу, только пыль заметалась.

* * *

Высоко летят искры от костра. Рвутся в небо июльского вечера и растворяются в темноте. Бойцы сидят полукругом, курят едкий табак, острой шуткой чешут языки.

– Я вчерась перед боем окопчик отрыл, – говорит старшина Носов, – маленький такой, для фляги с водой. Ну, думаю, свежий родник создал. А тут немец как из дальнобойной жахнет! Дым сошел – гляжу, вместо бачка сидит в том окопе бронебойщик товарищ Марков Яков Кузьмич. А ведь мы тот бачок с Козловым вдвоем еле притащили...

Хохот. Пожилой бронебойщик хмурит густые с проседью брови, отмахивается:

– Болтать бы тебе все, Грицко.

Ваня Пахомов примостился рядом с младшим лейтенантом Полковниковым и наблюдает, как он прутиком ловко выкатывает из костра картофелину за картофелиной.

– На, казак. – Одну из них Полковников протягивает Ване, по-черневшую, пахнущую золой. – Тебе нынче в первую очередь положено: вовремя ты нам весть подал. Ох, и всыпали мы немцу! – Полковников полуоборачивается к повару Мише и продолжает: – Они не думали на засаду налететь. Шли как к теще на блины. Одним словом, малый, молодец ты, и ешь смело картошку, чего мнешься? На тебе соли…

От избы позвали младшего лейтенанта. Полковников встал, одернул гимнастерку на полноватой фигуре, шагнул от костра и сразу растворился в темноте.

Ваня отошел к солдатской кухне, прилег возле колеса машины. Закинув руки за голову, вытянулся на слегка примятой душистой траве. Небо смотрело на Ваню глазами множества звезд. Мальчик нашел самую яркую и долго следил, как переливается она то красным, то синим цветом.

«Что ж это так мерцает? – думает Ваня. – Неужели и на далекой планете тоже война идет?» Он вздыхает. Страшная она, война. Сначала, когда фронт был далеко, Ване казалось, что война – это вроде игры в казаки-разбойники. И пушки, наганы, автоматы – ох, как интересно!

Теперь Ваня так не думает. Вон они стоят рядом, эти пушки, и даже «катюши». Лучше б всего этого не было. Может, тогда и Васек, Ванин друг, жив бы был... Сидел бы сейчас рядом. А то убило вчера Васька немецкой бомбой. И они с ним не успели, как договаривались, ножичками махнуться. Да Ваня сейчас готов все отдать, лишь бы Васек был жив... А вон у бабки Капитоновны на сына похоронка пришла. А малый был что надо! Ваню не раз с собой в ночное брал. И отец не известно, жив ли. «Совсем ни к чему эта война, – думает Ваня, потеряв из виду цветную звезду, – пойти бы в ту Германию, пришибить бы этого Гитлера, чтоб знал, паразит...»

– Иванко! – Звучный бас старшины Носова прервал мысли мальчика.

– Иванко, хлопец! Так куда ж ты сховався? Иды до мене. К командиру треба.

Следом за рослым старшиной Ваня мышонком в дверь сунулся…

Стол, на нем карта растянута, возле карты коренастый Перцев ходит. Полковников на дубовой лавке сидит.

– Ну, герой, – Перцев шагнул к мальчику, протянул крепкую ладонь, – от имени командира полка спасибо тебе за сегодняшнюю помощь – вовремя про десант немецкий предупредил.

Ваня потупился от смущения. И пока он так стоял и переминался с ноги на ногу, Полковников сказал:

– Он мне сегодня одну просьбу выложил, товарищ старший лейтенант. С собой, говорит, возьмите, немцев бить.

– А что, – то ли в шутку, то ли всерьез сказал командир, – парень он хоть куда. Сколько тебе, Вань?

Ваня было начал говорить, да поперхнулся, выдавил, глядя в угол:

– Четырнадцать. – И покраснел – ведь набавил целый год.

– Мда... Ну, да ладно, мы к этому разговору в другой раз вернемся, а сейчас вот что... – Перцев быстро шагнул к столу, кивком головы пригласил Полковникова и Ваню: – Ты, конечно, хорошо знаешь эти места, небось с пацанами все сто раз облазил. Так?

– Ага, – сказал Ваня, внимательно вглядываясь в черточки на карте.

– Сможешь провести по этим самым тропкам наших разведчиков? Учти, выходить надо, – командир посмотрел на часы, – ровно через сорок минут. Ну как?

– Смогу, – говорит мальчик, и сердце трепещет в его маленькой груди.

* * *

...Ночь. На болото туман насел. Он посеребрил темноту, и оттого стало совсем не видно дороги. Попробуй проберись в трясине!

Ваня уверенно шагает вперед: он тут каждый кустик, каждую лощинку знает. Еще с дедом Ванюхой ходили сюда диких уток стрелять, а позже с Васьком как-то целый день отсиживались тут в болоте. Это когда бабке Капитонихе лук в огороде стоптали. Васька тогда комар в глаз укусил, так он до самого вечера и окривел. Вот смеху было...

Нет больше Васька. Похоронили его вчера за обрывом, – на могиле мать его крест деревянный, кое-как обтесанный, поставила.

Ночь. Ваня Пахомов ползет по мокрой, до каждой колдобинки знакомой земле, прижимаясь к ней всем телом. Где-то рядом дышит младший лейтенант Полковников, командир разведчиков. Заливается в низовьях речки Кобылья Снова соловей. Ему нипочем война и то, что рядом, в сотне метров, не спят немецкие посты.

Болото миновали благополучно. Вслед за Ваней разведчики выползли на пологий берег речушки. Кто и когда назвал ее Кобыльей Сновой – трудно сказать. Извилисто течет она промеж косогоров, болота, леса. Там, за рекой, – немцы.

– Хорошо бы брод найти, – шепчет Полковников.

– Да там вон мост за ивняком, – так же тихо говорит мальчик.

– А ежели немцы караулят?

– А я проверю. – Ваня прошептал и замер. Не разрешит Полковников. Перцев ему в штабе так и сказал: зря не рисковать. Так разве ж тут зря? Если по мосту, то через десять минут в тылу у немцев окажешься.

Младший лейтенант дышит рядом, раздумывает.

– Ильин, – шепчет он, – пойдешь позади парня. В случае чего – прикроешь. 

Подполз Ильин. 

– Если все тихо – двигаешь назад, – говорит Полковников Ване.– Гляди, осторожней там...

Голос его дрогнул. Он, рабочий московский парень, не успевший завести собственных детей, сердцем уже привязался к этому мальчишке, и мысль об опасности, которая может грозить сейчас Ване, болью сдавила его сердце.

Когда до моста осталось совсем немного, Ильин укрылся в осоке с автоматом наизготовку, а Ваня пополз вперед. Вот и мост. Скрипнула слегка под мальчишкой доска... Ваня переполз мост и углубился в прибрежный осинник.

В черной густоте затих, вслушиваясь в звуки ночного леса. Где-то недалеко пролаяла собака. Гул голосов раздался. Близко немцы. Ваня прикинул: за низовьями они. В тех местах с одной стороны болото, которое прошли разведчики, а с другой редкий лес. Фрицы небось думают, что бояться некого.

Назад Ваня Пахомов ползет уже смело, иногда встает и короткими перебежками петляет от куста к кусту. За ним бесшумно движется Ильин.

...И вот разведчики ушли туда, в расположение врага. Ване Полковников велел сидеть в орешнике.

Ушли в темноту солдаты – как не было их вовсе. Мальчик оглядывается по сторонам. Жуть! Ни за что бы, если б не война, не зашел один ночью сюда... «Если будешь бояться, разве победишь немцев», – думает Ваня, но эта мысль не успокаивает его. И шорохи ночного осинника леденят душу. «Когда же наши назад воротятся?» Кажется, целую вечность Ваня сидит в кустах...

Щелкнула сухая ветка под чьей-то ногой. Мальчик замер.

– Ванюша! – Приглушенный голос младшего лейтенанта раздается совсем рядом...

Они вновь идут по болоту. Впереди Ваня Пахомов, за ним Полковников, следом Ильин с двумя бойцами тащат связанного фрица – «языка».

Мальчик напрягает зрение – не ошибиться бы. Где-то позади запоздало взлетает осветительная ракета, тишину прорезают пулеметные очереди. Разведчики, стряхивая с сапог илистую грязь, выходят к своим.

* * *

Сразу за косогором поле. Шумят под ветром тучные колосья золотой пшеницы, зрелая нива ждет-не дождется крестьянских рук. Но руки крестьян заняты боевым оружием. У подножия косогора и за околицей в березовой роще залег кавалерийский эскадрон старшего лейтенанта Перцева. Ваня Пахомов опять вместе с разведчиками. Он привел их сюда, к старой мельнице на нейтральной полосе. Это было на рассвете. Они наблюдают за противником.

– Сейчас попрут, – говорит Полковников, утирая рукавом гимнастерки потный лоб.

Из-за леса ударил немецкий миномет. Взрыв потряс ветхую мельницу, качнулись ветрила. Чуть левее косогора прямо в поле дымится воронка.

– А ну, давай вниз, – кричит сквозь гул вражеских минометов младший лейтенант Ване. – Быстро! И жди там.

Ваня отполз от мельницы метров пятьдесят и в воронку свалился. Где-то рядом мина запела. Мальчик так вжимается в землю, что лопатки почти касаются друг друга. Рвануло. И стихло. Перестали стрелять немцы. Выжидают.

Ваня выглядывает из воронки и видит над собой ровную стену колосьев и сквозь них синее небо. Кое-где пшеница обгорела, колоски обуглились и дымятся. Ване до того становится жаль умирающий на корню хлеб, что он даже про страх забывает. Мальчишка знает, как нелегко достается коврижка душистого хлеба. И вот горит родное, отцовское поле...

Вчера вместе со старшиной Носовым ходили собирать колоски. Старшина нарезал их большим солдатским тесаком и натолок зерно в гильзе снаряда сорок пятого калибра. Весь вечер кудесничали Носов с Мишей. Хлеб вышел грубый, совсем не похожий на тот, который был до войны, но солдатам он напомнил о доме, о семье, и каждый старался хоть кусочек отломить от каравая.

А сегодня на этом самом поле многие бойцы легли навсегда под пулями, и тот, неумело испеченный Носовым каравай, стал для них последним земным хлебом. В утреннем бою за хутор погиб ефрейтор Ильин. И Полковников, всегда веселый и с виду ко всему безразличный, плакал навзрыд. Ваня слышал, что командир разведчиков и ефрейтор с первого дня войны служили вместе...

Ильина и еще нескольких солдат два часа назад наспех зарыли за оврагом, недалеко от Васьковой могилки. И лежат они рядом – Васек, родившийся на этой земле, и солдаты, пришедшие защищать эту землю.

Со стороны леса загудели моторы. Одна за другой выползли на опушку черные коробки немецких танков. По ним ударили наши «сорокопятки». И гильзы точно такие, как та, в которой Носов толок зерно, дымясь, вылетали из чрева орудия на втоптанные в сухую землю колосья.

От мельницы к воронке, где сидел Ваня Пахомов, метнулся белобрысый Козлов. Миг – и свалился на дно. За ним комья чернозема посыпались.

– Жив? – крикнул на ухо Ване Козлов, которого в эскадроне – далеко за выдумкой не ходить – так и звали Козлом.

Ваня кивнул, не отрываясь от земли: опять пели в воздухе снаряды и шлепались, перепахивая поле.

– Полковников велел передать, чтоб ты до командира добрался, – высоким голосом кричит Козлов.

– До чего? – не разобрал Ваня.

– До командира. И передай, что лучше всего, как танки пройдут, атаковать из балки, что за косогором. Понял?

– Понял. – Ваня рванулся было вон из укрытия, но долговязый Козлов вдруг ловко схватил его за ноги и снова стащил вниз.

– Ты что, рехнулся? Обождать малость надо. Командир-то в роще. А до нее при обстреле не добраться. Как затихнет – так вперед. Эх, нужно было мне самому. Ведь просился у младшего лейтенанта – не пустил. Наш казак – это ты, значит, – говорит, эти места лучше знает, махом, мол...

Ваня ползет по полю. Колосья набились за ворот рубашки, на руках и локтях ноют ссадины. Вот сейчас будет низина. В позапрошлом году Ваня и отец ездили сюда на телеге подкашивать траву для коровы.

Нет-нет грохнет взрыв, и Ваня бросается вниз лицом в сухую пыльную землю. Скорее надо, велел Полковников. Значит, надо скорей! Уж кажется, что и дыхания не хватит, но вот сквозь поредевшую пшеницу просветились стволы берез, вот и траншея, и командир Перцев к биноклю приник. Успел…

* * *

Через два дня седьмой кавалерийский корпус, отбив яростные атаки противника, получил приказ отходить. Вместе с эскадроном старшего лейтенанта Перцева ушел и Ваня Пахомов. Старшина Носов подобрал ему сапоги и гимнастерку с брюками. Все было Ване велико. Да и лошадь мальчонке досталась не совсем удачная – серая кобыла в яблоках косилась на низкорослого седока да дергалась. Так что Ваня еле держался в седле, уцепившись за костлявый хребет лошади, склонившись в три погибели.

В конце концов Носов сжалился над Ваней: отправил его на повозку к повару Мише.

Кавалерийский корпус уходил на новые рубежи. Догорал последний июльский закат сорок второго года...

Окончание читайте в печатной версии журнала "Петровский мост" №2 за 2020 год, 

который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных