Пт, 17 Сентября, 2021
Липецк: +29° $ 73.97 86.63
Пт, 17 Сентября, 2021
Липецк: +29° $ 73.97 86.63
Пт, 17 Сентября, 2021

Андрей Коннов. Неожиданный брат

13.04.2021 11:53:34
Андрей Коннов. Неожиданный брат

Рассказ

1. 

Никита Ваулин ехал в деревню к отцу. Ехал скрепя сердце и ощущая в душе, как всегда в последнее время, тяжесть и нежелание видеть то, как отец живет сейчас и в кого превратился за те восемь лет, что умерла мать. Попив с горя много водки и коньяка, отец вдруг бросил всё и круто поменял свою жизнь. Купил в деревне совсем недорого большой, но довольно запущенный дом с участком, хозяйственными постройками и переселился туда, оставив городскую четырёхкомнатную квартиру, дело, которым занимался вместе с Никитой, и всё нажитое. А дело прибыльное: сеть пивных баров и торговых точек.

В молодости отец был военным, офицером, и они вместе с матерью хлебнули лиха, мотаясь по дальним гарнизонам. Отец дослужился до подполковника, и с должности командира зенитно-ракетного дивизиона собрался поступать в академию ПВО. Но пришли ельцинские времена, из армии отца уволили по сокращению, и поступил он в другую академию – Академию управления при Президенте РФ. Помогли старые друзья-сослуживцы, сумевшие выбиться в большие чины в Москве.

Пока он учился, Никита с матерью жили в родном городе отца, в русской провинции, недалеко от столицы, и были очень счастливы: кочевой период в их жизни закончился. После успешного окончания академии отец – пробивной и деятельный по своей натуре – сумел устроиться на работу в городскую администрацию и быстро пошёл в гору: его вскоре назначили заместителем главы города. Потом выбрали нового мэра, но отец остался на своей должности. Он быстро сообразил, в чём теперь можно найти выгоду, посодействовал восстановлению и запуску местного пивзавода и, организовав общество с ограниченной ответственностью на имя Никиты, занялся открытием пивных заведений и точек продажи, опутав ими, как паутиной, весь город. Продавали там не только местное пиво, разумеется…

Экономист по образованию, Никита уволился со службы, сразу вошёл во вкус и с размахом занялся делом прибыльным и нужным для семьи в первую очередь. У них появились такие деньги и такие возможности под отцовским покровительством, которые и представить себе не могла некогда бедная и измотанная нелёгкой гарнизонной жизнью офицерская семья.

Но счастье, как водится, длилось недолго. Мать, которую отец по-настоящему любил, умерла. Эта утрата основательно выбила его из колеи. Он ушёл из администрации, запил, перестал бриться и вообще следить за собой. К тому времени у Никиты была уже своя квартира в элитном микрорайоне, и он, навещая отца, приходил в ужас, видя в каком страшном беспорядке живёт он теперь – один в пустой четырёхкомнатной квартире, заполненной порожними бутылками, немытой посудой на кухне, огрызками и объедками, с неряшливой, никогда не убираемой постелью. Никита пытался поговорить с ним просто, по-человечески, как родной человек с родным, потому что отца он любил. Но тот угрюмо отмалчивался, если бывал трезв. А выпив, притворялся спящим или начинал демагогически рассуждать о жизненных неурядицах, а то и просто грубо требовал, чтобы Никита не лез не в своё дело.

Но однажды отец позвонил сам и бодрым голосом попросил приехать сына с женой к нему. Перед этим от него ни слуху ни духу не было больше недели. Когда они зашли в его квартиру, отец выглядел совсем другим человеком: трезвый, побритый, в стареньком спортивном костюме. Он начал дома генеральную уборку, и ему нужно было помочь. Никита и его жена обрадовались, испытали такой душевный подъём, что целый день без отдыха вывозили грязь, и не устали нисколько. А отец заявил твёрдо и просто:

– Всё, ребятки! Начинаю новую жизнь. Теперь – ни капли, найду себе занятие по душе и для пользы!

И нашёл – дом с участком в деревне, который он упрямо приводил в порядок всё лето, живя в бане за огородом. Ему помогали – не бескорыстно, конечно же, местные. И Никита тоже, в свободное время. Но основную работу он делал сам и был очень доволен.

А потом начались, по мнению Никиты и его жены, причуды. Отец, мало того, что усердно занимался огородом и развёл уток и кур, завёл скотину – двух коров, нескольких баранов, коз и поросят; а ещё приютил у себя неизвестно откуда появившуюся бабу. Выше его на полголовы, костистую, с большими мужицкими руками и немую. Звали её Александрой, а отец ласково называл Шурочкой. Сколько лет было ей – трудно определить. Может быть, чуть за сорок. Но отец в ней души не чаял. Они на пару работали целыми днями, и когда Никита, теперь уже нечасто, приезжал проведать отца, тот сиял от счастья. Казалось даже, помолодел лет на двадцать.

– Вот она жизнь-то, сынок! – восторгался отец. – Сам себе хозяин! Волюшка-вольная, работа на себя. Нет надо мной никого, кроме Господа Бога! И почему я раньше унижался, пресмыкался перед всяким дерьмом – ради выслуги, званий?.. Вот ушёл на пенсию – и плевать всем на звания, на мои звёзды, должности! Когда в администрации работал – отбою от людей не было. Каждый хотел меня в друзья. Помнишь же, просто одолевали звонками да подношениями к праздникам. А ушёл – и как будто не было такого Сергея Сергеевича Ваулина.

– Сашка-то тебе зачем? – искренне удивлялся Никита. – Не мог никого получше найти…

Отец внимательно посмотрел на него и произнёс так, что Никите показалось, будто слезами давился:

– У твоей мамы была золотая душа и у Шурочки тоже… Мне иногда кажется, что твоя мама в неё перевоплотилась.

Никита посмотрел на него с подозрением, как на сумасшедшего или блаженного, и ничего не ответил. И жене не рассказал об этом разговоре. Но презрительно-надменного, брезгливого отношения к Александре не изменил. Правда, присматриваясь к ней повнимательнее, он невольно, не желая себе в этом признаваться, всё же отметил одно: на её некрасивом, грубоватом лице сияли большие синие, глубокие, как карельские озёра, глаза. И что-то иконописное и пленительное было в них. Казалось, она одними глазами могла говорить, а отец понимал этот разговор. И Никита тоже начинал понимать. Однако предубеждение своё перебороть до конца не мог…

Дом стоял на въезде в деревню, выделяясь издали среди прочих новой крышей из металлочерепицы, свежей розовой побелкой, ухоженным палисадником с цветами и фигурками гномов перед окнами, дорожкой из крупной плитки, выложенной от обочины до самой калитки. Отец уже ждал его, сидя на лавочке с неизменной сигаретой во рту. На нём был старый вытянутый свитер, выцветшие камуфлированные штаны и растоптанные берцы, перепачканные навозом. Никита по седеющей от первых заморозков, но ещё живой зелёной травке, что росла у забора и вокруг дорожки, аккуратно подъехал. Остановил машину, упёршись мощным бампером в ворота рядом с калиткой. Отец, широко и радостно улыбаясь, уже спешил навстречу, издали протягивая руку и отчётливо выговаривая своим командирским голосом:

– Здорово, Никита, сынок! Давно не был… Мы по тебе уже соскучились! На неделе поросёнка закололи. Хо-о-рошая такая молоденькая свинюшка была! Сдали оптом перекупщику, а себе оставили вырезку на шашлычок и сало засолили. Знаешь, как Шурочка умеет сало готовить? О-о-о! Во рту тает!

Никита слегка покривился: от отца несло навозом, и руки у него были немыты, под ногтями – чёрные, кривые полоски. От сваленной недалеко от дома парящей кучи жома, недавно привезённого с сахарного завода, где директором был хороший отцовский приятель, тоже воняло чем-то острым, неприятным. Две коровы стояли возле кучи и жевали, жевали эту серую массу, не переставая.

Никита пожал отцовскую руку, твёрдую, как железо, и мозолистую, отметив про себя в который раз, что раньше его ладонь была просто крепка. Затем кивнув на коров, спросил:

– Молоко жомом вонять не будет?

– А я их сейчас отгоню, – усмехнулся отец, – полакомились немного, и хватит. – Он взял длинную палку и совсем как деревенский пастух заорал, замахиваясь: – А ну, пошли! Пошли, заразы, пока не лопнули! – И погнал их на выгон за домом.

Никита стоял и ждал, пока отец вернётся, не желая входить во двор без него и лишний раз оставаться один на один с Александрой. Он чувствовал, как стесняется и боится его женщина, как испытывает что-то вроде стыда и вины перед ним. Хотя Никита всегда старался, уважая выбор отца, быть с ней вежливым и холодно-приветливым.

Отец вернулся, вертя между пальцами палку, будто пропеллер. Аккуратно прислонил её к стене дома, нажал на рычаг запора калитки:

– Идём! – бодро произнёс он. – Покажу тебе, какая антоновка уродилась! Сила, а не яблоко, ветки ломает!

Огород был необъятный. И весь вспахан. Отец давно уже приобрёл мотоблок, деньги у него были. Вокруг плодовых деревьев, правда, земля была вскопана вручную: аккуратно, чтобы не повредить густую шелковистую травку, росшую под ветвями. Среди зелёных травинок уже золотились упавшие антоновки и алели, словно грудка снегиря, плоды пепина. Тут же, в определённом порядке расположилось несколько ульев.

Октябрьское ясное утро набирало силу, превращаясь в тёплый полдень, ещё жужжали пчелы, хотя делать им, вроде бы, было нечего, но летали, наверное, наслаждались последними погожими деньками.

– Ты заночуешь у нас? – озабоченно спросил отец и с надеждой взглянул на Никиту.

Тому не хотелось, но видя, как напрягся отец в ожидании ответа, сказал неуверенно:

– Можно…

– Ну и хорошо! – Отец сразу оживился, засиял. – Как вечереть начнёт, ульи в зимний сарай затащим. А то холода обещают скоро. А потом шашлычок сообразим! Я его знаешь как делаю? Пальчики оближешь! Пойдём в дом, позавтракаем…

Александра возилась на кухне, увидев Никиту, всполошилась, виновато заулыбалась, а озёра-глаза испуганно расширились.

– Здравствуй, Саша, – заставив себя приветливо улыбнуться в ответ, произнёс Никита.

– У-ум! – поклонилась она слегка.

Как и все глухонемые, женщина умела свободно читать по губам.

– Шурочка, а сделай-ка нам яичницу с молодым салом, – раздельно проговорил отец, – мы с Никитой завтракать будем!

– Эм? – спросила немая, показывая на стаканчики на кухонной полке и тыча пальцем в пол, в лаз погреба, в котором хранился очищенный по всем правилам и настоянный на травах и ягодах самогон.

Отец не пил уже давно, но самогон гнал из интереса к самому процессу и держал для гостей.

– Не-ет! Это вечером, – с улыбкой помотал отец головой. – Нам пчёл надо будет в сарай перетаскивать.

Александра засветилась лицом и понимающе закивала.

Смеркалось по-осеннему рано. Александра пошла на выгон – отвязывать и загонять скотину в хлева. Отец, провожая взглядом немногочисленное смешанное стадо, махнул рукой:

– Со следующей недели начну обзванивать перекупщиков. Надо к ноябрю весь этот скотный двор ликвидировать. Оставлю коровку помоложе, двух козочек да кур. Я тебе домой козьего сыру дам… Объеденье!

Когда они начали перетаскивать ульи, плотно закрыв летки, где встревожено и дружно гудело несметное количество пчёл, отец вдруг ойкнул и прохрипел:

– А ну, сынок, давай-ка поставим... – и схватился рукой за левую сторону груди.

– Ты чего, пап? – встревожился Никита.

– Щемит что-то… Вот здесь. – Отец нахмурился, присел на деревянную колоду, измазанную высохшей кровью, – на ней рубили головы домашней птице.

Сидел, долго и тяжело дыша. Потом полез в карман за сигаретами. Никита быстро подошёл, молча отобрал пачку.

– Не кури, пап! Это сердце у тебя… Надорвался ты здесь, в этом крестьянском труде! На что тебе всё это? И скотина, и картошка, и морковка, и лук… Ты же немолодой! Ну, завёл курочек, клубничку посадил, капусту-морковку для себя! И живи себе, наслаждайся свежим воздухом, природой. За грибами ходи, рыбку лови! Мёд качай потихоньку. На черта ты себя гробишь? Кому всё это? Мне? Мне ни к чему! У меня всё есть, выше крыши…

– Значит, надо… – загадочно произнёс отец и нахмурился.

Оставшиеся ульи Никита перетащил с сильной, как мужик, Александрой. Отец всё расслабленно сидел на колоде и, наблюдая за ними, проговорил устало:

– Хорошо, что мёд выкачен, осталось пчёлкам на зиму только. А то бы неподъёмные ульи-то были.

Затем ушёл в дом – принять лекарство и полежать. Александра махнула рукой в сторону беседки, где стоял большой добротный мангал и вопросительно промычала:

– Ум-му?

Никита кивнул утвердительно. Молодая отборная свинина была уже нарезана крупными кусками и замаринована в самогоне, настоянном на чабреце с луком и специями. Она принесла откуда-то топор, махнула рукой на обрезанные сучья сливы и вишни, достала из кармана старой, провонявшей хлевом фуфайки спички и, протянув их Никите, пошла в дом.

В беседку отец провёл электричество, и было очень удобно при свете разводить огонь, нанизывать мясо, следить, чтобы не подгорело. Александра принесла кастрюлю, из которой возбуждающе ароматно пахло и, сев на лавку возле добротного столика в беседке, с интересом следила за Никитой, колдовавшим над углями и мясом. Он повернулся к ней, чтобы женщина видела артикуляцию его губ, и спросил, стараясь чётко произносить:

– Давно у отца сердце прихватывать стало?

Та кивнула.

– И часто?

Она пожала плечами и сделала руками жест, который, видимо, должен был означать «когда как»… Потом не выдержала, поднесла ладони к лицу и возбуждённо загугукала, показывая на дом, изображая копку лопатой, затем клала ладонь на левую сторону своей плоской груди и тяжело отдувалась.

– Я понял, – хмуро произнёс Никита. – Работает, работает, потом сердце болеть начинает. А лекарства пьёт?

Александра снова кинула, и вдруг из её встревожено смотрящих глаз брызнули слёзы. Плакала она беззвучно, только шмыгала носом. Потом снова загугукала и начала быстро жестикулировать руками. Никита понял: «А если умрёт, что мне делать?».

– Не умрёт! – твёрдо и уверенно ответил он ей. – Лечить будем. И кончайте вы надрываться! Живите для себя, радуйтесь. Денег-то хватает! Отец, наверное, и пенсию свою с карточки не снимает…

Александра отрицательно помотала головой, что-то жестами попыталась ответить, но осеклась, испуганно посмотрев на Никиту, и показала, что рот её закрыт на замок.

– Саша, ты вот что, – Никита серьёзно посмотрел на неё, – шли мне смс-ки… Я в твой телефон свой номер вобью. Как что-то случится – сразу мне пиши! А сдадите свой скот – положим отца в областную клинику на обследование.

Та закивала головой и произнесла:

– А-ва! – затем вынула из кармана старенький кнопочный «Нокиа» и протянула Никите.

2. 

В середине декабря отец умер во время операции по коронарному шунтированию. Прямо на операционном столе… Сердце не справилось. Никита хотел отправить Александре сообщение, но передумал – поехал сам. Асфальтированную дорогу местами замело, но его мощный внедорожник прошёл заносы довольно легко. Подъехав к дому, он хотел постучать в окно, но сообразил, что женщина не услышит и быстро набрал ей: «Саша, я возле ворот. Открой». Та выскочила через минуту в накинутом отцовском полушубке, в больших валенках. В глазах метались тревога и ужас.

Прошли в дом. Пылала жаром и потрескивала дровами печка – отец хоть и провёл газ, но любил топить печь зимними вьюжными вечерами…

Никита угрюмо взглянул на Александру и раздельно произнёс:

– Отец… умер… сегодня… днём…

Та на мгновение превратилась в статую, а потом завыла. Страшно, тоскливо, громко, будто раненая волчица. Никите сделалось не по себе. Он подошёл к ней, взял её большую жёсткую ладонь с вздувшимися жилами в свои обе и погладил, утешая, но понимал – не утешит…

Вой резко оборвался. Александра смотрела на него потухшими, тусклыми, словно иссыхающие озёра глазами и чего-то ждала.

– Отца заберу завтра утром, – продолжал Никита, – послезавтра похороны. Я за тобой заеду пораньше. Поняла?

Та грустно покивала, поникла головой и бессильно рухнула на стул.

...Гроб с телом привезли на отцовскую квартиру, пустовавшую и теперь словно бы пропитанную скорбью об ушедшем хозяине, который больше никогда не вернётся…

Александра, вся в чёрном, стояла в изголовье гроба, время от времени то поправляя венчик на голове покойного, то вынимая огарок свечки из закапанных воском мёртвых пальцев и аккуратно просовывая между ними новую свечечку. За два дня она сильно постарела лицом, из-под чёрного платка выбились седые пряди, которых не замечалось раньше, искусанные губы были обескровлены и серы.

Народу прощаться и проводить отца в последний путь пришло много. Зря он утверждал, что его забыли… Постояв перед покойником, подходили к Никите с соболезнованиями, пожимали руку, произносили что-то банальное. И все были для него как бы на одно лицо. Даже молоденький, худощавый светловолосый парень, совершенно незнакомый, который задержался у гроба дольше всех, что-то тихо прошептал, потом подошёл к Александре и погладил её по широкому костлявому плечу. У той вдруг из глаз брызнули слёзы, и она нежно погладила парня по голове.

На кладбище Никита опять увидел этого парня. Тот поцеловал покойного в лоб и произнёс: «Прости и прощай!» И на поминальном ужине в ресторане молодой человек снова попался Никите на глаза. Он разместился за столом рядом с Александрой, сидел тихо, подперев рукой голову, не слушая речей в память о покойном Сергее Сергеевиче Ваулине. Никита стал внимательно наблюдать за ним. Выпил он три рюмки водки, чем-то закусил и собрался уходить. Но Александра обеими руками уцепилась за него, что-то гугукнула и показала в сторону Никиты. Парень замотал головой. Александра встала с места, возвысившись над столом, легко оторвала парня от стула и потащила его, отчаянно упиравшегося, к Никите.

– У-ум! – промычала она и сделала приглашающий жест рукой.

Никита встал, подошёл. Парень стоял с пылающим лицом, опустив голову, всё порывался уйти. Но Александра, крепко держа его за рукав, достала из кармана широкой и длинной чёрной юбки запечатанный конверт, на котором чётким отцовским почерком было написано: «Моему старшему сыну Никите».

– На! – с трудом произнесла она. – О-о-цец иса-ал!

Никита, встревоженный непонятными событиями, торопливо и неаккуратно рванул край конверта, чуть не разорвав лежащее там и наверняка какое-то важное послание.

«Дорогой мой сын Никита! – так начиналось отцовское письмо. – Я серьёзно болен. Сердце часто стало колоть и щемить. Делают уколы, но они слабо помогают. Когда меня не будет, Шурочка тебе передаст моё письмо. Сам я не могу решиться на разговор с тобой, извини. У тебя есть младший брат. Он родился в Москве. Когда я учился там, то серьёзно увлёкся одной женщиной и у нас родился мальчик. Назвали его Сергеем, в честь моего отца, который прошёл всю войну и погиб в Праге в 1945-м. Теперь он живёт в нашем городе. Несколько лет назад я забрал его к себе. Так было надо. Он учился в техникуме, а потом поступил в университет. Учёбу его в Москве мне не потянуть, хотя я и стараюсь как могу, но силы уже не те. Прошу тебя как сына и самого близкого мне человека, не бросай его, помогай. Его мать теперь живёт с другим мужчиной. Она намного моложе меня, и у них есть ещё ребёнок. А Серёжа как бы лишний. Возьми его в наше дело, очень тебя прошу. И не прогоняй Шурочку. Она Серёже стала как мать. Прости меня, если можешь. Твой отец».

Никита был до того ошарашен, что глядя на парня, который оказался его братом, только и произнёс:

– А вы очень похожи на отца… А вот я на маму свою больше…

Александра вынула из другого кармана цветную, чуть помятую фотографию. На ней у фонтана Дружбы народов на ВДНХ были запечатлены улыбающиеся отец, моложавая стройная блондинка с беззаботным выражением лица и мальчик лет десяти – нынешний юноша. Сергей, его брат, сын отца.

«Так вот почему отец раньше часто в Москву мотался, командировки, говорил… В пансионат на юг всегда один ездил!» – промелькнуло у Никиты в голове. Он грустно усмехнулся и протянул юноше руку:

– Ну, здравствуй, брат! Рад познакомиться. Что же мне отец-то сразу о тебе не рассказал?! Может, пожил бы ещё… –печально закончил он.

Сергей молчал, пристально глядя в пол. Александра поднатужилась и вдруг выдала целую фразу, с огромным трудом, но вполне членораздельную:

– А йа иу го-во-ила! – И сама удивилась тому.

– Пойдём, Серёга, с женой и твоими племянниками познакомлю, – предложил Никита. – Теперь мы твоя родня!

Младший брат замялся:

– Может, в следующий раз? Ситуация неподходящая…

– Ты где живёшь-то?

– Квартиру однокомнатную снимаю…

– К отцу часто ездил?

– На все выходные… помогал. Только тогда не ездил, когда вы обещали быть.

Александра тронула Сергея за рукав, зажестикулировала с вопросительным выражением лица. Тот отвечал ей, тоже движениями рук и пальцев. Потом обернулся к Никите:

– Она спрашивает, как ей быть. В монастырь уйти хочет.

– Пусть не выдумывает, – поморщился Никита, – живи как живёшь, Саша. Отец тебя любил… Я тебя не прогоню. Но если в монастырь серьёзно собралась – то твоё дело. А мне надо брата доучить и пристроить… Видишь, как всё повернулось! Эх, папа, папа!

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных